Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-19". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Грегг Олсен

Соавторы: Энн Рул,Лайза Родман,Джек Олсен,Кейт Саммерскейл,Кэтрин Рамсленд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 227 страниц)

51

Для психопата характерно возмущение наказанием и негодующий протест против любых попыток ограничить его действия. Он куда менее склонен, чем обычный человек, принимать такие ограничения.

Херви Клекли, доктор медицины, «Маска здравомыслия»

Джини не могла заставить Кевина прекратить мусолить дело о краже в магазине. Он говорил о нем в душе по утрам и в постели по вечерам, пережевывая все до тех пор, пока она почти не пожалела, что не оглохла, как ее несчастная мать.

– Кевин, – сказала она через несколько дней после слушания, – какой во всем этом смысл? Возможно, виновными признают всех, кого обвиняют в магазинной краже. Почему мы не можем просто жить дальше?

– Меня подставили! – талдычил он. – И кто? Робин Розауэр, два его лакея, полицейский и судья, ради Бога! Джин, ты понимаешь, что это значит? Ты понимаешь, что это говорит о правосудии в Спокане, если они могут посадить кого-то вроде меня? Просто потому, что я разозлил нескольких человек своей конструктивной критикой?

– Да, – сказала она. – Понимаю.

Потоком слов – почти всегда на повышенных тонах – он снова убедил ее в своей невиновности. Ей казалось: виновный не стал бы так бесноваться из-за приговора. Но при этом он уже рисковал потерять работу. В «Мэйн Риелторс» он и раньше появлялся нерегулярно, а теперь почти перестал приходить вовсе. Владелец агентства, Билл Мэйн, однажды спросил Джини:

– Ради Бога, что не так с Кевином? Он работает у нас почти год, и все, что сделал, – это продал дом своим родителям. Он даже больше не появляется. Лично мне этот парень нравится, но, Джини, скажи, зачем я должен его держать?

Она пробормотала что-то о том, что у него есть сторонний бизнес, но он вот-вот собирается сосредоточиться на недвижимости.

– Да, – сказал Мэйн. – Я слышу это уже год.

Она пересказала это Кевину, но он уже жил не работой, а своей обидой. Он перевез электрическую пишущую машинку в «Пять Пиний» и занялся составлением открытого письма судье Мерфи – «которое всколыхнет этот город». Он зачитал ей случайный отрывок, и она поняла, что это все та же старая песня. Она не знала никого, кто бы тратил столько энергии на махание кулаками после драки. Что, по его представлению, сделает судья Мерфи, получив письмо? Подаст в отставку? Принесет публичные извинения? Вся эта идея была наивной.

Когда он наконец показал ей свое готовое произведение на фирменной бумаге «Спокан Метро Гроув», у нее глаза полезли на лоб. Это была не жалоба – это была книга. Пятнадцать страниц, около десяти тысяч слов. Она прочитала начало:

«Уважаемый судья Мерфи, я искренне надеюсь, что вы найдете время прочитать это письмо целиком, и быстро, в письме, ответите мне на вопросы, которые я задал».

Она перелистнула страницу и увидела:

«Я НЕ КРАЛ В МАГАЗИНАХ!

У меня не было намерения совершить преступление. Я не вор. Я никогда в жизни ничего не крал. Кроме того, я морально и философски против преступлений любого рода. Я годами придерживался строгой философии, которая эпистемологически противостоит любому преступлению или злонамеренному поведению в отношении отдельных лиц или организаций…»

Дальше она читать не смогла. Те же старые аргументы, только теперь размноженные в промышленных объемах.

– Кевин, это пустая трата времени…

– Тебе уже безразлично? – перебил он.

– Кевин, мне небезразличен ты, – тихо сказала она. – Но этим я уже сыта по горло.

Он выбежал из дома. Она даже обрадовалась. Если бы с самого начала он просто утверждал, что инцидент в магазине был недоразумением, она бы никогда в нем не усомнилась. Но его широковещательная, почти маниакальная настойчивость делала единственный вывод все более вероятным: он пытался не доказать невиновность, а заглушить вину. Она взглянула на календарь. Было 31 октября. На этот шедевр он потратил одиннадцать дней.

Виновен. И тем мучительнее было не понимать, почему именно это он не может отпустить.

* * *

Судья Мерфи прочитал первую страницу письма и испытал легкое беспокойство. Уже с первых строк было ясно, что перед ним не просто жалоба, а чрезвычайная трата времени, энергии и самолюбия – как раз такая, на какую, в теории, мог решиться невиновный человек, кипящий праведным гневом.

Однако по мере чтения молодой судья испытал облегчение. Письмо довольно быстро сползало к той же риторике, которую Коу уже продемонстрировал в зале суда, – к многословной квинтэссенции нерелевантности.

Он снова жаловался, что ему не позволили выступить со вступительным заявлением и что его «сразу вышвырнули из моего плана на игру». Он признавал, что допустил ошибку, проявив презрение к помощнику менеджера Джеффри Холлу. Потом следовало такое наблюдение:

«Когда я начинал… мой голос был всегдашним глубоким, чистым и звучным голосом диктора. Но затем мой голос стал напряженным от гнева. И он сильно ломался».

Судья невольно задался вопросом, какое отношение фактура голоса имеет к виновности или невиновности, и продолжил читать.

«Хотя я слышал много отвратительных историй о несправедливости в зале суда, я был таким неопытным новичком в уголовных юридических вопросах, что верил, что правда – это простая и адекватная защита, а американский закон соблюдается.

Вместо этого, к моему большому удивлению и печали, я обнаружил, что – как минимум в делах по обвинению в магазинной краже – все наоборот. Обвиняемый считается виновным, пока он каким-то образом не сможет „доказать“ свою невиновность.

Это неправильно. И это, мягко выражаясь, уродливо. Это отвратительный призрак».

Судья задумался. Показания были в подавляющем большинстве против Коу – включая те, что тот дал собственными устами. Приговор он получил самый мягкий: семьдесят два часа общественных работ. Какая именно «несправедливость» тут имелась в виду, оставалось загадкой.

Дальше тон письма стал мрачнее, а обвинения – личнее.

«Мой партнер и я очень серьезно думаем о том, чтобы нанять частное детективное агентство и тщательно изучить вопрос о том, не берут ли судьи окружного суда Спокана взятки у разгневанных торговцев, стремящихся пресечь магазинные кражи. Результаты любого такого расследования, между прочим, будут опубликованы в средствах массовой информации и, следовательно, доведены до сведения общественности.

Конечно, печально видеть, как судья поступает нечестно… Я хочу верить, что вы не глупы и честны. Я надеялся, что таковым вы считаете и меня».

Судья Мерфи вспомнил, что Коу, вопреки настойчивым рекомендациям, сам настоял на том, чтобы представлять себя в суде.

В таких обстоятельствах большинство судей, наоборот, стараются быть особенно аккуратными и терпеливыми. Именно так и было. И все же вина Коу казалась ему неоспоримой.

Длинное письмо заканчивалось требованием срочного ответа. Ниже Коу отмечал, что рассылает копии в «Споксмен-ревью», «Спокан Кроникл», «Розауэр», прокуратуру и управление исполнения наказаний.

Затем следовали приложения.

В одном из них, под названием «Коу против „Розауэра“ – история», он объяснял, что всегда восхищался сетью «Розауэр» как единственным крупным продуктовым бизнесом, принадлежащим Спокану, и потому считал себя вправе давать руководству советы по улучшению. Дальше шел привычный для него скачок от потребительских замечаний к личной вражде, заговору сотрудников, угрозам и даже подозрению, что однажды его намеренно отравили в ресторанной зоне магазина.

В приложении под названием «Моя версия произошедшего – правда» судья нашел ответ и на главный вопрос: почему человек, заявляющий о своей моральной и философской чистоте, просто не заплатил за стейк и «Перье».

Оказалось, всему виной была практика «Лазерлайф» – особая система психокибернетики и ментальной дисциплины, благодаря которой, по словам Коу, его сознание могло «почти идеально концентрироваться» на любой задаче. В тот день, уверял он, разум его был «лазерным лучом» сосредоточен на плотном графике, а потому продукты, которые он нес в руке, просто выпали из поля внимания.

Судья читал дальше.

Коу утверждал, что после задержания легко мог бы дать отпор, если бы захотел.

«Как бывшего боксера с определенными достижениями, угроза физического насилия меня, разумеется, не напугала».

В «Заключительном слове» он задавался вопросом:

«Возможно ли, что человек, одетый в дорогой костюм-тройку… человек, известный как хороший и частый клиент „Розауэра“… человек со 110 долларами в кармане… человек, чья девушка ждала его на улице в машине… вдруг станет вором? Едва ли!»

Что касается слушаний, там тон становился уже почти театральным.

«Даже секретарь суда, казалось, была ошеломлена ужасным приговором. А моя подруга – очень стильная молодая леди с репутацией безупречной честности – совершенно раздавлена тем, что судья назвал ее лгуньей. Это было грубейшее оскорбление! Такое неподобающее поведение судьи требует извинений перед этой достойной гражданкой».

Судья Мерфи попытался вспомнить собственную реакцию на показания Вирджинии Перхэм. Он был уверен, что не называл ее или кого-либо еще «лгуньей» или «лжецом».

В последнем приложении, «Несправедливость в этом деле», Коу объяснял, что человеку его масштаба вряд ли вообще стоит тратить время на апелляцию.

«Я владелец или совладелец четырех компаний… Я человек чрезвычайно занятой. Я работаю от 70 до 100 часов в неделю.

Учитывая, сколько денег я могу заработать, семьдесят два часа общественных работ представляют собой большую потерю денег – денег, которые я в противном случае мог заработать».

Далее он предлагал объявить слушание незаконным или предоставить ему год вместо обычных десяти дней на подачу апелляции. Если приговор будет отменен, он, писал Коу, будет «готов» отказаться от дальнейшего преследования при условии, что сможет официально заявить, что не принимает и не признает обвинительный приговор. В противном случае ему придется «искать оправдания с помощью какой-либо доступной судебной процедуры, а затем подать иск на разумную сумму денег».

Судья Мерфи отложил толстый пакет и покачал головой. Казалось, у Коу и правда есть способности – но зачем растрачивать их на такое раздутое упражнение в самомнении? Письмо лишь подтвердило то, что он подозревал с самого начала: молодой человек в костюме-тройке пришел в суд не для того, чтобы доказать свою невиновность, а чтобы использовать зал суда как сцену.

Коу не стал обжаловать решение и не просил об исключении каких-либо формулировок из приговора. В итоге судья Мерфи показал письмо нескольким друзьям, включая одного или двух журналистов. Те сочли его саморазоблачительным.

52

Он часто кажется обаятельным, умным, галантным, храбрым. Там, где обычный человек испытывает робость или страх, он бросается вперед очертя голову.

Даже его очевидные недостатки нередко выглядят как замаскированные достоинства – неугомонность, ненадежность, эксцентричность, эгоцентризм.

Уильям Краснер, «Психопат в нашем обществе», Neurotica II, 1948

Джини и Кевин снова помирились, и она даже согласилась помочь ему с общественными работами. Его приговор предусматривал посещение торговцев, чтобы получить пожертвования на социальные программы для детей. Он принялся за дело с удивительной энергией для человека, который всего несколько дней назад возмущался вопиющей несправедливостью, и Джини подумала, не решил ли он наконец смириться с приговором.

Он написал милое письмо для сбора средств и попросил ее нарисовать ребенка с воздушными шарами. Он ходил из магазина в магазин, раздавая копии письма и представляясь городским служащим. Когда он обратился за помощью к владельцу аптеки на Саут-Хилл, то на своей территории представился уже помощником губернатора.

Фармацевт сказал:

– Коу? Откуда мне знакома эта фамилия?

Прежде чем Кевин успел ответить, мужчина спросил:

– Кэтлин – твоя сестра? Какой милый человек!

На улице Кевин сказал:

– Всякий раз, когда слышат фамилию «Коу», вспоминают Кэтлин, а меня – никогда.

В его голосе звучала печаль.

Проезжая по Двадцать девятой авеню, они вступили в редкий разговор о насильнике из Саут-Хилл. За несколько недель до этого произошло жестокое изнасилование молодой новобрачной с Аляски. Джини не могла обсуждать эту тему спокойно. Крис Пек написал статью о женщине по имени Марго, но по городу ходили слухи, что самые страшные подробности в газету просто не попали. Вскоре после этого, по тем же слухам, во дворе католической начальной школы насильник напал на монахиню.

– С этим придурком нужно что-то делать, – сказала Джини. – Ты читал письма в редакцию «Споксмен-ревью»?

– Едва ли.

– Что значит «едва ли»?

– Единственное, что скучнее «Ревью», – это письма в редакцию «Ревью».

– Женщины из-за этих изнасилований с ума сходят, – сказала она.

Одни корреспондентки призывали к смертной казни, другие предлагали кастрацию. Джини их понимала. Всю свою жизнь, даже когда она объездила полмира, тихие зеленые улицы Саут-Хилл оставались для нее домом. И атмосферу дома разрушал трус, терроризировавший женщин – преимущественно невысоких.

– Когда его поймают, – сказала она, – его надо отдать мужьям и матерям жертв и позволить им делать с ним все, что захотят.

– Я предпочитаю надлежащую правовую процедуру.

– Его следует повесить за яйца.

– Джини!

Она ждала, что он прочтет ей лекцию о грубости. Отказываться от своих слов она не собиралась. Некоторые вещи просто невозможно выразить языком леди. Остаток пути до дома он эту тему не развивал. Он казался почти угрюмым.

Она пожалела, что вообще заговорила о насильнике. Никогда не угадаешь, как он на что отреагирует, хотя, казалось бы, тут ей не о чем было беспокоиться. Он всегда говорил, что выступает за равноправие, его сестра придерживалась тех же взглядов и после замужества сохранила девичью фамилию, мать с гордостью заявляла, что женщины – высшие существа и сдерживают их только традиции и власть мужчин, а отец – ну, Гордон чаще молчал, однако жизнь в матриархате, похоже, его устраивала. Как при такой семье Кевина мог не волновать насильник Саут-Хилл?

Вместе они прожили уже почти два месяца, и каждый день она совершала открытия. Она поняла, что он не самодовольный эгоист – напротив. Когда она делала ему комплименты по поводу внешности, он удивлялся, словно не веря ей. Как-то раз он самым детским тоном сказал, что много работает над собой, потому что никогда не мог сравниться с такими мужчинами, как его друг Ди Джей Уильямс. Ее любовь к нему только усилило сострадание.

В почетном месте в коридоре у него висел календарь с мускулистыми мужчинами, и он часто останавливался, чтобы полюбоваться блестящим умасленным телом красавчика месяца. Его собственное тело было худощавым и жилистым, но она обнаружила, что он обладает удивительной силой. Однажды ночью она игриво схватила его и попыталась пощекотать. В ту же секунду он прижал ее к себе так резко, что вырвал сережку из ее проколотого уха.

Она была поражена его реакцией. Он встал и сказал:

– Не делай так. Мне это не нравится.

Он постоянно говорил о наращивании мышечной массы, то и дело падал на пол для приседаний, отжиманий и изометрических упражнений. И все же никогда не выглядел таким сильным, каким был на самом деле, – возможно, из-за своей бледности. Он признался, что боится воды и солнечного света, от которого, как уверяли они с матерью, преждевременно стареют. Джини поняла, что никогда не видела, чтобы он занимался спортом днем: даже бегал трусцой он в темноте.

На работу он собирался дольше всех, кого она знала. Утренний ритуал начинался с мочеиспускания сидя – Джини решила, что это еще одно проявление его мании аккуратности. Если она подходила к ванной, он говорил:

– Я выйду через минуту. Не входи!

Потом следовал долгий душ. Выйдя, он осторожно промокал салфеткой подмышки, гениталии и пальцы ног, наносил кремы от морщин и розовый тон, чтобы скрыть шрам возле глаза. На волосы уходило еще десять-пятнадцать минут: расческа, спрей, снова расческа, потом одно из нескольких дорогих средств против облысения. Стрижки с укладкой феном он делал каждые шесть-восемь недель, и длина с фасоном заметно менялись от месяца к месяцу. Со стилистом в Линкольн-Хайтс он всегда подробно обсуждал, чего именно хочет, и ему неизменно отводили дополнительное время.

Иногда его сопровождала и оплачивала его счет Рут.

– Миссис Коу так же щепетильна в отношении его волос, как и он сам, – сказала однажды администратор. – Они так мило смотрятся вместе, как держатся за руки и прикасаются друг к другу. Когда они были у нас в последний раз, мы заметили: если Кевин запинался на середине предложения, миссис Коу вставляла нужное слово. Они так близки!

Джини решила, что его аккуратность – во многом результат влияния матери. Видимо, в детстве ему сходило с рук многое, но пятно на одежде влекло наказание. Теперь, когда он вырос, костюмы и рубашки висели у него на плечиках на расстоянии ровно двух дюймов друг от друга. Обувь стояла в ряд. Он носил нейлоновое белье, а в некоторых бытовых мелочах и жестах временами казался ей почти женоподобным. Джини это не смущало: Кевин и без того был соткан из противоречий.

Он настаивал на безупречном порядке в доме. Хотя и любил говорить о равных ролях, на деле, казалось, ожидал, что хозяйством будет заниматься она, – еще одно из его противоречий. Как бы тщательно она ни убиралась, он всегда находил, что поправить. В кухонном ящике для мелочей хлам лежал, как на хирургическом поддоне. Посуду он мыл и вытирал сразу после еды, одежду немедленно отправлял в стирку.

«Как кстати, – подумала она, – что мы встретились в прачечной».

Он часто чихал и страдал от насморка, но уверял, что с тех пор, как начал диету Ньюболда, ему стало лучше. В своей аллергии он винил мать:

– Она больше думала о фигуре, чем о сыне, и не кормила меня грудью.

В офисе он просил коллег облизывать за него марки и конверты, утверждая, что «загрязнители активируют мою аллергию». Казалось, ему нравилось сообщать окружающим о своих недомоганиях.

Однажды вечером в «Пяти Пиниях» он оттолкнул свою тарелку и сказал:

– Тут есть сахар!

Когда мать призналась, что добавила щепотку, он проворчал, что ее невнимательность отбросила его диету на несколько недель назад. Она сказала, чтобы он перестал быть таким привередой. Он громко выругался, а Рут перегнулась через маленький столик и закричала:

– Ты бездельник, ты ничего не добился в жизни – и никогда не добьешься!

Гордон сказал:

– Эй, прекратите!

Это был один из немногих случаев, когда Джини видела, как он возмущенно вмешался.

Раздраженная придирчивостью Кевина, она почти с нетерпением ждала его постов – по крайней мере, в них была ясная логика. Неделю он жил на воде и витаминах, с каждым днем становясь все тоньше, а затем «затапливался», поглощая попкорн, сладости, чипсы и прочую дрянь. Через несколько дней он полнел, покрывался прыщами, переставал бриться и принимать душ, будто сдавался. Потом снова постился, стригся и превращался в того аккуратного молодого человека, которого она знала.

В какой бы фазе он ни находился, жизненной силы у него было с избытком. Он спал всего пять-шесть часов в сутки и нередко возвращался с утренней пробежки, когда она только вставала. Иногда он ложился после полуночи, уверяя, что бегал, хотя кожа у него оставалась сухой. Длинные пробежки он никогда не начинал от дома: надевал спортивный костюм, синий жилет, свои обычные черные перчатки и исчезал в серебристо-сером «Сайтейшн».

– Зачем ты тратишься на бензин, чтобы бегать трусцой? – как-то спросила его Джини. – У нас едва хватает денег на еду.

Он не ответил.

– Это потому, что тебе обязательно нужна беговая дорожка?

– Да, – пробормотал он.

Время от времени она замечала, что он бывал не там, где говорил. Он уверял, что был в «Пяти Пиниях», а потом звонила Рут и жаловалась, что несколько дней его не видела. Он говорил, что едет на показ дома, и не появлялся. Джини гадала, что у него на уме. Женщина? Она знала, что у него был роман как минимум с одной риелторшей, но это уже осталось в прошлом. Несколько месяцев назад он жаловался, что кто-то отчитал его за то, что он ранил чувства женщины.

Он не мог понять, что сделал не так.

– Ну, разве ты не обманул ее, а потом вроде как бросил? – спросила Джини.

Он выглядел искренне озадаченным и спросил:

– Кто мог обидеться на что-то подобное?

Она задавалась вопросом, почему ему было так трудно понять чувства других. Его постоянные нападки на Спокан ее раздражали, но он, казалось, этого не замечал. Для него и его матери Гавайи были лучшим местом отдыха, а Лас-Вегас – центром вселенной. Периодически он даже продлевал водительские права в Неваде по почте, используя ложный адрес.

Он вел активную телефонную жизнь и не посвящал в нее Джини. Иногда она пыталась дозвониться до него из офиса, но телефон постоянно был занят. Потом он уверял, что вообще ни с кем не разговаривал. Часто, когда она неожиданно приходила домой, он вешал трубку или уходил в свою комнату, чтобы закончить разговор.

– Что ты здесь делаешь? – как-то ноябрьским днем прошептал он, когда она вошла. На нем были джинсы и кроссовки, а рука прижата к микрофону телефонной трубки.

– Кевин, я здесь живу.

Он закончил разговор за закрытой дверью кабинета и вышел на кухню.

– Не люблю шпионов, – сказал он.

– Шпионов?

– Ради Бога, почему ты не сказала, что пришла? Ты… ты меня удивила.

Она попыталась отшутиться.

– С кем ты говорил, с Гамильтоном Джорданом?

– Ты не даешь мне ни секунды уединения.

– Кевин, я вообще не ожидала тебя здесь увидеть. Когда я уходила утром, ты был одет для работы.

– Да, ну… у меня кое-что намечается.

– В этом наряде?

Он отвернулся и не ответил. Она решила, что бессмысленно настаивать на объяснениях. Может быть, он поссорился с матерью и не хотел об этом говорить. Или снова выпрашивал деньги у отца – это продолжалось постоянно. Она начала говорить, что сожалеет, если потревожила его, но он уже направлялся в подвал. Похоже, там было его убежище.

Иногда она дразнила себя мыслью, что внизу у него женщина. Подвал был большой – с печью, прачечной, двумя спальнями и темными углами, которых она никогда толком не осматривала. В одной из спален она видела одежду и косметичку Дженнифер, но больше ничего. Возвращаясь с работы, он прежде, чем поздороваться, спешил вниз. Иногда стирал, иногда делал бог знает что. Если она шла за ним, он оборачивался на лестнице:

– Чего ты хочешь?

Если он уже был внизу, кричал:

– Не спускайся! Я сейчас поднимусь!

И взлетал наверх, хлопая дверью за собой, словно прятал там опасного зверя.

Насколько она могла судить, особых усилий ради успеха в недвижимости он не прилагал, но вечно ворчал из-за счетов и намекал, что она не справляется со своей долей. Она одолжила ему еще денег, и он время от времени возвращал долг, доливая полный бак в ее «Монте-Карло» и расплачиваясь кредитной картой отца. Такая же договоренность у него была и со старым другом Джеем Уильямсом.

Она также узнала, что он должен арендодателю плату за четыре месяца. Она не понимала, как это возможно: с первого дня они делили все расходы пополам. Когда он приносил домой стейки и другую дорогую еду, она тут же отдавала свою долю наличными. В минуту сомнения ей пришло в голову, не ворует ли он продукты и не превращает ли ее платежи в карманные деньги. Но она решила, что это уже несправедливо. Он был не единственным риелтором в Спокане, у которого были финансовые трудности.

При этом он продолжал играть роль состоятельного бизнесмена. Проводил тест-драйвы новейших автомобилей. Просматривал объявления о продаже недвижимости и обводил кружком модные дома, которые собирался купить. Какое-то время он был одержим пустырем по соседству с новым домом родителей в Спокан-Вэлли.

– Мы построим там дом! – сказал он Джини.

Потом узнал, что на другой стороне улицы пустует дом за сто тысяч долларов, и написал владельцам, предлагая аренду с правом выкупа. В то самое время он каждый день занимал деньги на обед.

Иногда ей казалось, что его главная проблема – элементарная неспособность удерживать внимание. Он брался за перспективное предложение и внезапно терял интерес. Придумывал хитрые схемы заработка и бросал их ради бесполезных писем от имени «Спокан Метро Гроув». Погружался в книги, но, похоже, не дочитывал ни одной, что особенно проявлялось в его трактовке диеты Ньюболда. Он уверял, что исповедует «объективизм» Айн Рэнд, но постоянно искажал ее идеи. Казалось, он не всегда понимал даже собственную историю.

Он с упоением вспоминал свои славные дни на радио в Спокане и Лас-Вегасе и бесконечно критиковал местных дикторов. Однажды настоял, чтобы они поехали в «Бьюкенен Шевроле» посмотреть показ новых моделей 1981 года, и, когда они приехали, она не смогла помешать ему строить глазки распорядительнице церемонии.

– Это Саншайн Шелли из KJRB, – прошептал он ей. – Разве она не величайшая?

Он по часу в день репетировал собственную радиотрансляцию, словно ждал экстренного вызова от сетей. Часами пробовал разные интонации, роли, голоса. Джини вспомнила, как Рут тоже умела мгновенно менять манеру речи. Постепенно она начала задаваться вопросом, не страдает ли он чем-то серьезным – может быть, легкой формой психоза, может быть, шизофренией.

Она вспомнила, как болезнь изменила ее мать и как старые друзья постепенно отдалились от нее, словно близость к неуравновешенному человеку требовала слишком многого. Джини никогда бы так не поступила с Кевином. Он ее любил, нуждался в ней и давал ей это понять – а значит, мог рассчитывать на ее преданность.

Однажды вечером в конце октября она пришла домой с работы и застала его расхаживающим по комнате с лицом белым как мел.

– Рут узнала, – дрожащим голосом сказал он. – О черт, это ужасно. Она обозвала меня всеми словами, какие только можно придумать.

– Что узнала? – спросила Джини.

– О краже в магазине. Секретарь суда отправил что-то в «Пять Пиний», и она это открыла. Я сказал ей, что меня подставили. Она сказала, что никогда больше не вернется в «Розауэр».

– Она тебе верит?

– Ну, конечно, я на это надеюсь. Но мне кажется, ей есть что еще сказать по этому поводу.

«Да, – подумала Джини, – мне тоже».