Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-19". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Грегг Олсен
Соавторы: Энн Рул,Лайза Родман,Джек Олсен,Кейт Саммерскейл,Кэтрин Рамсленд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 57 (всего у книги 227 страниц)
На следующий день, в пятницу, 20 ноября, в обеденное время Ричард Дженнингс снова позвонил в дом Коу.
– Привет! Я просто хотел подтвердить нашу встречу в два часа.
– Не сомневайтесь! – сказала Рут Коу. – Я с нетерпением жду… очень, очень.
Он заметил, что она говорит быстро, немного невнятно.
– Терри, я хотела спросить вас об одной вещи… вы вчера сказали… если вы обналичили чек в том банке – как это возможно, если вы не местный?
– Это был дорожный чек, – быстро ответил Дженнингс.
– Хорошо… это все объясняет.
Она явно успокоилась и подтвердила встречу.
За час до нее на парковке торгового центра все было готово. Дженнингс находился в своем «Мустанге», «жучок» проверяли через тестовые передачи на припаркованный неподалеку полицейский фургон. Внутри, за односторонним стеклом, Хоуэртон, Моррис и Джонсон вели запись. Две женщины-полицейские ждали в машине без опознавательных знаков.
В 13:30 наблюдение передало: объект выехал. Вчера она приехала раньше на пять минут – сегодня на двенадцать. Она поставила машину так близко, что автомобили почти соприкоснулись.
Одетая в темно-синие брюки, кремовый свитер с V-образным вырезом и золотистые сандалии, она выглядела напряженной.
– Эти двое так тесно связаны с нашим делом… если оба уйдут одновременно… разве это не может выглядеть как сердечный приступ?
Дженнингс рассмеялся:
– Нет. Это не будет выглядеть как сердечный приступ.
Она сразу же стала выстраивать алиби: в воскресенье они с Гордоном поедут к Фреду в тюрьму, затем ужин у дочери Кэтлин под Сиэтлом.
Дженнингс сказал:
– Воскресенье – хороший день для судьи. Утро понедельника – для прокурора. Потом я уезжаю из города.
– Отлично! – прошептала она и горячо добавила: – Вы молодец, молодец!
Она дала ему номер телефона дочери и достала пачку фотографий.
– Видите… «Звезда родилась»… все из-за телевидения в зале суда.
Она извинилась за качество и описала Брокетта:
– Невысокий… я на каблуках выше его… мальчишеское лицо, вздернутый нос.
Про судью добавила:
– Он там позировал, как какой-то актер… постоянно.
Затем она передала 500 долларов.
– Остальное… я соберу… из украшений моей матери… я их хранила всю жизнь.
Дженнингс предложил чек, но она предпочла наличные, хотя и рассуждала вслух о возможности «задним числом» остановить выплату.
– Четыре тысячи я достану… это трудно, но оно того стоит.
Он уточнил:
– Ваш муж знает?
Она глубоко вздохнула:
– В каком-то смысле… да. Эти пятьсот – от него. Мы очень близки. Он не одобряет… но он знает.
И тут же, почти с нервным смешком:
– Тридцать пять с половиной лет вместе. Это ужасно или хорошо?
Она сама ответила смехом, но затем вернулась к главному: именно судья и прокурор, по ее словам, «разрушили их семью», «распяли их», а сын – невиновен, «просто удобный козел отпущения».
Дженнингс снова перевел разговор к делу и уточнил, кто еще знает.
– Вы, он и я. И все, – ответила она.
Он объяснил, как передать остаток денег – в конверте под козырьком телефонной будки. Она согласилась: «Идеально».
Она говорила все быстрее, сбиваясь, – о боли, которая превращается в злость, о том, что «иногда лучше злиться, чем жить с этим». Содержание и интонация странно расходились: слова становились жестче, а голос – все более легким, почти светским.
Когда он уже подводил разговор к концу, она все еще пыталась уточнить детали – «сегодня, завтра… как это будет…».
В этот момент к машине подошли. Дверь распахнулась.
– Миссис Коу?
Она мгновенно отреагировала, почти с раздражением:
– Я так и знала. Я так и знала.
Как будто больше ее задело не то, что ее арестовали, а то, что ее могли посчитать наивной.
– Мне жаль, – сказал Дженнингс.
– Я не… потому что я сказала вам…
– Хватит, – остановил он ее.
Ей еще не зачитали права. Женщины-полицейские повели ее к машине.
* * *
В это время двое в штатском подъехали к дому Коу на Дайер-роуд и зачитали Гордону Коу его конституционные права. Он отказался от них и пригласил полицейских войти.
– Вашу жену только что арестовали, – сказал один из них.
Он, казалось, был искренне удивлен.
– За что?
– За подстрекательство к совершению убийства первой степени.
Полицейские заметили чемоданы в комнате и коридоре. Допрос был коротким. Коу отрицал, что знал о действиях жены, но признал, что она в приступах гнева упоминала Брокетта и Шилдса, и утверждал, что всегда просил ее забыть такие мысли. Когда полицейские вышли, он сказал:
– Сначала вы сфабриковали дело против моего сына, а теперь – против моей жены.
В полицейской машине по пути в тюрьму Рут Коу отказалась отвечать на вопросы, но, казалось, стремилась показать, что не удивлена. Она сказала, что, по ее мнению, видела Терри у здания общественной безопасности, когда приходила навестить сына, и добавила, что он говорил, будто его обучало правительство и что он, вероятно, был во Вьетнаме.
– Его глаза не казались такими жестокими, – сказала она.
В управлении с ней сидела женщина-полицейский, пока Хоуэртон совещался с начальством. Детектив Дениз Кокер принесла ей кофе. Затем ее проводили в тюрьму на втором этаже. На вахте служащая дружелюбно спросила:
– Миссис Коу, за что вы здесь?
Она повернулась к Кокер:
– Я должна отвечать?
– Это зависит от вас.
– За попытку убить судью и прокурора, – ответила она.
Залог был установлен в размере 500 000 долларов по двум пунктам обвинения в подстрекательстве к убийству первой степени, каждое из которых предусматривало вплоть до пожизненного заключения. Гордон Коу немедленно нанял Карла Макси, который срочно привел в тюрьму психолога. После короткой беседы терапевт Ричард Л. Денни сообщил прессе, что, по его мнению, миссис Коу – больная женщина, но в данный момент не склонна к самоубийству.
– Я думаю, что она неплохо справляется при данных обстоятельствах, – сказал он. – Если учесть, что эти люди пережили за последние восемь месяцев, это трудно принять. Особенно для матери.
По его словам, ею двигало горе.
Репортеры, наблюдавшие за ней в комнате свиданий, не заметили ни горя, ни сожаления. «Миссис Коу выглядела спокойной, – написал один из них, – сохраняя ту же самоуверенную, яркую манеру поведения, что и на суде над ее сыном». Другой свидетель сказал, что она скорее напоминала героиню реалити-шоу. Разговаривая с мужем через телефонную трубку, она улыбалась и посылала воздушные поцелуи. Когда ее отвели в тюремную лавку за сигаретами, она весело болтала с охранником, как со старым знакомым.
Гордон Коу отказался подробно комментировать ситуацию.
– Общественное мнение важно, – сказал недавно вышедший на пенсию редактор, – но то, что происходит в итоге, важнее.
* * *
В своей изоляции Фред Коу, по-видимому, тяжело воспринял эту новость, а сокамерники сделали все, чтобы усилить давление. Репортер, приехавший в Шелтон за интервью, услышал из камер:
– Твоя мамаша отправится вслед за тобой!
– Эй, Фред Коу, ты гребаный насильник!
– Им надо его сжечь!
– Эй, двуличный!.. Горилла!.. Насильник!..
Охранник сообщил, что Коу выглядел подавленным, когда услышал о матери по радио другого заключенного. По его словам, Коу не мог поверить в происходящее и называл это подставой. Его перевели под наблюдение как склонного к самоубийству и проверяли каждые пятнадцать-двадцать минут. Как пояснил один из тюремных сотрудников, человек способен выдержать лишь определенное количество нападок, прежде чем они начинают действовать ему на нервы.
* * *
Через несколько дней после ареста жены Гордон Коу по предложению Карла Макси выступил перед журналистами. О произошедшем он сказал:
– Это чистая провокация. Моя жена была в состоянии сильнейшего потрясения, она была убита горем. Если у нее появилась эта идея, им достаточно было сказать мне – мы бы проследили, чтобы ей помогли. А так это все равно что вручить заряженный пистолет человеку, который сказал, что собирается покончить с собой.
Затем он продолжил, уже жестче:
– Мы с ней – единственные, кто знает дело Фреда Коу от начала до конца. И единственные, кто действительно знает Фреда Коу. Наше мнение о том, что он невиновен, нельзя высмеивать. Никто больше не знает этого дела так, как мы.
Он признал, что жена время от времени в гневе упоминала Брокетта и Шилдса, но тут же добавил:
– Она всегда брала себя в руки. Всегда. И снова бы справилась, если бы они не устроили эту фальшивую чушь… Они просто поймали ее в момент, когда она была на грани срыва, и воспользовались этим.
В заявлении для суда он объяснил, что к моменту ареста они находились в тяжелом финансовом положении и собирались переехать в Такому. Рут тяжело переживала необходимость оставить дом, который, по его словам, «так любила».
– Мы больше не могли платить по ипотеке. Пришлось отказаться от своей доли и передать дом кредитному агентству. Для Рут это был еще один сокрушительный удар – после всего остального.
Он не упомянул, что разочарование в доме началось еще годом ранее, а их доля в нем была минимальной.
Через три дня после ареста Рут предстала перед судом для официального оглашения обвинений. Она выглядела дезориентированной: сжимала салфетку, слегка пошатывалась, когда ее вели к месту рядом с Макси, и дрожащей рукой поправляла угольно-черный парик. Судья зачитал обвинения и напомнил о праве хранить молчание и праве на суд присяжных.
– Есть ли у вас вопросы?
– Нет, – тихо ответила она.
Через два дня залог снизили до 30 000 долларов. Гордон Коу наскреб десять процентов и внес его. Освободившись, она, казалось, сразу ожила и сказала репортерам:
– Я приготовлю самую вкусную индейку, какую только пробовала! Хотя она еще даже не куплена.
После наступления темноты ее вывели через боковую дверь, чтобы избежать фотографов, и муж отвез ее домой в сопровождении шерифа.
Вскоре после этого в комиссионном магазине «Бэкрум Бутик» на Вест-Сайде Спокана появилось отдельное «деревце» с бижутерией и безделушками с пометкой «Коу». Некоторые украшения выглядели почти настоящими, но большинство – как будто выпали из игрового автомата в супермаркете. Коллекция разошлась быстро: «ядовитое кольцо» с откидным колпачком ушло за 3 доллара, обручальное – за 5,26, нефритовые серьги – за 8,45. Нити искусственного жемчуга аквамаринового и кораллового цветов продавались по 3,25 доллара за штуку. Центральный предмет – сверкающее ожерелье со стразами – купили за 36,75 доллара. Менеджер пояснил, что Коу получают 50 процентов от продаж.
117Теперь, когда Рут Коу вытеснила из центра внимания своего сына, журналисты занялись ее прошлым. Очень быстро выяснилось, что следов почти нет. Как и ее муж, она, по-видимому, избегала близких дружеских связей, а немногие знавшие ее предпочитали молчать. Общедоступные данные оказались скудными.
Пожелтевшее свидетельство фиксировало: 30 июня 1920 года в Спокане родилась Мэйми Рут Энфилд – дочь Фреда Л. Энфилда, торговца галантерейными товарами, и его жены Эдны Тернли Энфилд. Другой документ сообщал, что в двадцать один год она вышла замуж за продавца Клайда Д. Брауна и к тому моменту уже была разведена. В графе «профессия» значились продавщица и помощник кредитного менеджера.
Небольшое журналистское расследование добавило штрихи: отец держал небольшой магазин галантереи, семейный бизнес, начатый еще в XIX веке, разорился в 1938 году. После этого он работал продавцом. Брат Рут сделал карьеру в розничной торговле.
Несколько знакомых детства согласились говорить только на условиях анонимности. Один вспоминал:
– Мэйми Рут воспитывалась хорошими людьми, в приличном доме. Район был типичный для Саут-Хилл – большие дома, балконы, колонны, все выглядело обеспеченно. Но это не про ее родителей. К тридцатым годам у них уже почти ничего не осталось.
Он добавлял:
– Ее мать была красивой, статной женщиной. И у нее было одно правило: дети должны быть дома рано. Мэйми Рут всегда спешила к ужину.
Другой знакомый говорил иначе:
– Она была красивым ребенком и с возрастом становилась только красивее. У нее было обаяние, и она это знала. К восьмому классу уже привлекала мальчиков. Я бы сказал – «соблазнительная», «чувственная». Но не распущенная, и никогда не была дешевкой.
Одноклассница вспоминала:
– Она любила внимание. Была яркой, склонной к преувеличениям. Если встречала тебя в городе – радовалась слишком сильно, прямо бросалась. У нее все было через край. Помню, она написала мне в ежегоднике: «Желаю всего наилучшего идеальной девушке!» – ну, я-то никакой идеальной не была, но она все так видела.
Появлялись и менее проверяемые сведения. Говорили, что незадолго до знакомства с Гордоном Коу она собиралась уехать в Калифорнию и вообще чувствовала себя в Спокане чужой, отвергнутой его высшим обществом. В 1946 году она вышла замуж за Гордона Коу, недавно вернувшегося с войны журналиста.
Район на Саут-Хилл, где они жили, считался респектабельным, но, по слухам, в круг «своих» их не принимали. Рут Коу быстро приобрела репутацию женщины «не как все».
– Все годы, что я ее знал, – сказал друг детства ее дочери Кэтлин, – Рут всегда была эксцентричной. Если рядом с ней в машине не сидел Фред, там была большая колли. Я однажды увидел эту собаку в универмаге – надушенную, причесанную, с бантом на шее. Люди просто останавливались и смотрели. Я тогда подумал: «Кто, черт возьми…» А потом: «А, это миссис Коу».
Соседка рассказывала:
– Когда нам было лет по двенадцать, она учила нас играть в бридж. Она использовала положительное подкрепление – хвалила за каждый удачный ход. С ней было легко, мы отлично проводили время.
Женщина, чей ребенок учился в начальной школе с Фредом Коу, вспоминала, что мать мальчика приходила на мероприятия всегда хорошо одетая, тщательно накрашенная и причесанная волосок к волоску
– Вы никогда не увидите Рут Коу растрепанной. Каблуки, чулки – даже на детских играх. Но разговаривать с ней было трудно, если не о детях. Зато о детях она могла говорить часами.
Жена журналиста вспоминала:
– Она приходила на вечеринки, но держалась отдельно. Может быть, знала, что над ее манерой речи посмеиваются. Настолько она была аффектирована. Мне было ее жаль. Я пыталась с ней говорить. Но, кажется, ее по-настоящему интересовали только дети и животные.
Швея, работавшая с ней в 1970-е, вспоминала:
– Она тратила целое состояние на одежду и химчистку. Наденет несколько раз – и сразу в комиссионку на перепродажу. То же с украшениями. Покупала, переделывала, забирала и говорила: «Мне нравится, мне нравится!» – и радовалась как ребенок. Но вещи часто были слишком яркие, слишком молодежные для нее. Волосы постоянно перекрашивала. Речь у нее была нечеткая, язык заплетался – но алкоголем от нее не пахло.
Так выглядело досье на Мэйми Рут Коу. Самое поразительное в нем было то, что никто, кроме ее семьи, не утверждал, что действительно хорошо ее знает.
1982 год
118Почти с того самого дня, как Рут Коу предъявили обвинение по двум пунктам подстрекательства к убийству, из одноэтажного кирпичного «Макси Билдинг», в квартале от окружного суда Спокана, посыпался поток ходатайств. Команда защиты подала целую серию заявлений: о прекращении дела из-за огласки (отклонено), о назначении стороннего судьи и прокурора (удовлетворено), о запрете на участие прокурора из Сиэтла (отклонено), о запрете фигурантам общаться с прессой (удовлетворено) и о прямом обращении в апелляционный суд по вопросу провокации (дважды отклонено).
Процесс откладывался снова и снова. Тем временем история Рут Коу и ее Сына обрастала новыми подробностями и разлеталась по миру: «Нью-Йорк таймс», «Ньюсуик», «Пипл», «Тру Детектив». Лондонская «Миррор» вышла с заголовком: «Сексуальный позор главной семьи города – насильнику дали пожизненное плюс 74 года». Имя Коу появлялось даже в газетах Сингапура и Гонконга.
Фред Коу продолжал работать над своим образом. Он дал интервью Полу Хендерсону из «Сиэтл таймс» – лауреату Пулитцеровской премии, чьи расследования уже приводили к оправданию невиновных. Хендерсон ушел, не поверив в невиновность Коу. Сам Коу советовал друзьям следить за телевизионными программами о своем деле, но ни одна из них так и не вышла.
Дома, в Спокан-Вэлли, Гордон и Рут Коу держались в тени. Телефон у них оставался прежним, но отвечали они редко. На людях их видели в основном в супермаркете или в центре города. По слухам, миссис Коу особенно злило, что Джей Уильямс и Пола Уитмор отказались давать показания; в моменты вспышек она прямо обвиняла их в осуждении сына. В полиции обсуждали возможность предоставить им защиту, но отказались – не хватало людей.
В марте 1982 года, через четыре месяца после передачи денег «киллеру», Пола Уитмор столкнулась с Рут Коу на улице. Позже она рассказывала подруге:
– Я сначала ее не узнала – у нее были короткие волосы. Я кивнула, а она ничего не ответила. Потом я обернулась и увидела, что она идет за мной. Я села в машину, она – в свой серебристый «Сайтейшн». И тут я поняла, что это она. Она ехала за мной мили три. Я подумала, что у нее может быть пистолет, и сделала несколько резких поворотов, чтобы оторваться.
Она помолчала и добавила:
– Меня это потом долго не отпускало.
119Новый член семьи Коу, новый процесс.
Перед тем как судья Роберт С. Бибб вошел в душный зал суда в Спокане, один из помощников Карла Макси молча положил на стол белую гвоздику.
– Она символизирует наши чувства к клиентке, – пояснил Гордон Бови, плотный, обходительный, с манерами ротарианского тамады.
Пока он говорил, секретарша установила на стол массивный переносной ящик с папками – демонстративную «глубину дела». Следом другой сотрудник развернул у пустой скамьи присяжных большой щит – так называемую «травматическую карту». Она осталась стоять там до конца процесса.
На ней, крупными буквами, была выстроена цепочка событий:
– 10 марта – арестован Фред Коу.
– 4 апреля – продан семейный автомобиль, чтобы внести залог.
– 5 апреля – миссис Коу получает перелом запястья.
– 20 апреля – умирает ее близкая подруга.
– 15 июля – мистер Коу уходит в отпуск с поста главного редактора.
– 15–31 июля – суд над Фредом: непрекращающаяся огласка, потеря друзей, общественный остракизм, утрата дома.
– 17 августа – приговор; в тот же вечер начинаются анонимные звонки с угрозами.
– 28 августа – операция мистера Коу.
– 1 октября – его окончательный уход на пенсию.
– 31 октября – перевод Фреда в Шелтон; решение семьи уехать из Спокана.
– 14 ноября – первые поездки к нему в Уолла-Уолла.
– 16 ноября – звонок Вайолет Купер по указанию полиции.
– 19 ноября – контакт с Терри.
– 20 ноября – арест Рут Коу.
Смысл был предельно ясен: не отдельный эпизод, а нарастающая последовательность ударов – от ареста сына до собственного обвинения. Защита буквально раскладывала перед судом карту давления, доведшего, по их версии, женщину до предела.
Но в этой наглядности чувствовалась и другая сторона – подчеркнутая театральность. Как и гвоздика, и ящик с папками, «карта» работала не только как аргумент, но и как реквизит.
Сам Макси не скрывал этого.
– Этот процесс – наш шанс повлиять на судью, – сказал он журналисту.
День открытия выдался ветреным и совсем не майским, хотя здание суда утопало в цветах. Модернизированный зал с четырьмя большими плафонами был заполнен лишь на три четверти: процесс Рут Коу пока не стал таким же сенсационным, как дело ее сына. Супруги выглядели измученными; Рут тяжело опиралась на руку Гордона.
Бывший главный редактор в темно-синем двубортном пиджаке несколько секунд пристально смотрел на прессу. Меньше чем за год он прошел путь от уважаемого журналиста до ожесточенного противника СМИ. Когда-то он высоко отзывался о «Сиэтл таймс», но теперь отношения явно разладились: газета даже не освещала процесс.
Рут, напротив, улыбалась и с робким интересом оглядывала зал: гравюры с временами года на дубовых панелях, фикус и норфолкскую сосну у окон, французские ставни – почти такие же, какие она когда-то установила в семейном доме. За четырнадцать месяцев после ареста сына она заметно изменилась – кожа на подбородке и шее ослабла, фигура погрузнела. И все же в шестьдесят два она по-прежнему притягивала взгляды: тщательно подведенные темно-синие глаза, иссиня-черные волосы с белесой прядью, тонкие лодыжки, сдержанный силуэт. В светло-коричневом костюме и туфлях без задника на высоком каблуке она выглядела как консервативная светская дама.
Судья Бибб открыл заседание коротким:
– Адвокат, вы готовы?
По просьбе Макси дело слушалось без присяжных. Защита строилась на полицейской провокации и ограниченной вменяемости – сложных конструкциях, которые, по его расчету, судья поймет лучше, чем присяжные. Речь шла об отсутствии «прямого умысла» – стратегии, редко применяемой вне дел о злоупотреблении веществами, но теоретически позволяющей добиться оправдания без принудительного лечения, которого Рут категорически не хотела.
Специальный прокурор Мэри Кей Барбьери выступила резко и без обиняков. Когда она напомнила, что подсудимая хотела превратить человека в «овощ», секретарь суда перестала писать и подняла голову. Барбьери продолжила: Рут сравнивала годы ухода за беспомощным человеком с тем сроком, который должен был отбыть ее сын. По ее словам, перед судом не сломленная женщина, а человек, движимый «ненавистью и местью», прекрасно осознающий свои действия.
Макси возразил столь же решительно. Он представил Рут как человека «на пике тревожности», с длительной зависимостью от медикаментов и маниакально-депрессивным расстройством, «как у Наполеона», – женщину, оказавшуюся беззащитной перед вмешательством полиции.
– Правоохранительные органы превысили свои полномочия и спровоцировали преступление, – заявил он.
Вернувшись на место, он получил от нее улыбку и объятие.
* * *
На следующий день, несмотря на предупреждения о заморозках, в зале было душно. Макси, в ярком костюме и замшевой куртке, заявил журналистам:
– Пару дней назад она упала в обморок у меня в кабинете. Это адская работа – подготовить ее к суду.
И добавил сухо:
– Я сказал ей сидеть и молчать.
Так она и делала. Детектив Ричард Дженнингс показал, что в разговорах с «киллером» она была «спокойной, деловой, профессиональной», но одновременно «очень ожесточенной и мстительной». Когда в зале включили записи, Макси настоял, чтобы Рут вывели. В лавандовом платье она неуверенно прошла к двери и исчезла.
Гордон остался в первом ряду. В первый день он был в черно-сером, теперь – неожиданно в спортивном сливовом костюме. Пока в зале ловили каждое потрескивание записи, он, казалось, скучал: веки тяжелели, глаза закрывались. Они открылись лишь на фразе жены: «Они действительно распяли моего мужа», – и снова закрылись, когда она произнесла: «Да, он знает».
После перерыва Рут вернулась изможденной. Ее вели к столу, и она шла нетвердо. Гордон занял место свидетеля и говорил с тем же напряжением, что когда-то Фред. Он описывал жену как «очень доброго, отзывчивого, жизнерадостного человека», чье состояние начало меняться после операций на щитовидной железе, менопаузы и «ужасающей мешанины» лекарств.
Он рассказывал, как она впала в депрессию, часами сидела у телевизора, затем – в противоположное, маниакальное состояние: бессмысленные покупки, бегство в Лас-Вегас, потерянная собака.
– Это было совершенно на нее не похоже, – сказал он, вытирая глаза.
Позже, по его словам, наступило относительное улучшение – до ареста сына и последующего «необузданного цирка». Рут винила себя в проигрыше дела, тяжело переживала обвинения во лжи, балансировала на грани саморазрушения. Он упомянул и звонки неизвестного, кричавшего: «Фред Коу взял на себя мою вину и освободии-ил!» – человека, исчезнувшего прежде, чем его нашли.
Особенно тяжело на нее подействовал перевод сына в тюрьму:
– Это заставило ее осознать весь ужас системы.
По его словам, после этого у нее возникло ощущение, что «весь мир обрушился», что она слышит голоса – дочери или Бога, – а «два полушария мозга борются за внимание». Последним ударом стало известие о переводе Фреда в Уолла-Уолла без обещанного лечения.
– Она не могла понять, почему Бог так с нами поступил, – сказал он.
Они решили, что ей нужно уехать из города. Сначала – на Гавайи, но она проспала рейс и передумала.
– Если бы она уехала, – сказал он с горечью, – ничего бы этого не произошло.
Разговоры с «киллером» он назвал «фантазией, частью галлюцинации».
На вопрос о ее нынешнем состоянии он ответил, что шок от ареста «вернул ее к прежней Рут», а терапия закрепила улучшение, хотя «путь назад долгий».
Когда Макси спросил о деньгах, Гордон признал:
– Все это ей дал я.
Он объяснил, что позволял жене распоряжаться финансами, считая это стабилизирующим фактором.
На перекрестном допросе выяснилось, что утром ареста он снял для нее 600 долларов. Барбьери спросила, не думал ли он о госпитализации.
– Она этого ужасно боялась. Такие разговоры могли подтолкнуть ее к самоубийству.
Он признал, что слышал от нее угрозы в адрес судьи и прокурора – «сжечь здание суда», «чтобы их поразила молния» – но считал их вспышками, за которыми следовало возвращение к реальности.
Большинство наблюдателей восприняли эти показания скептически. Один из репортеров заметил:
– Он не сказал ничего, что не относилось бы к половине жен в стране.
Слухи из тюрьмы добавляли недоверия: говорили, что Фред сам помогает выстраивать линию защиты матери. Когда Рут поцеловала мужа после его выступления, откинув ногу, как в старом кино, зрители переглянулись: преданность ли это – или очередная сцена?
Все сходились в одном: без убедительного психиатра и сильного выступления на свидетельском месте спасти ее будет невозможно.
