Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-19". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Грегг Олсен
Соавторы: Энн Рул,Лайза Родман,Джек Олсен,Кейт Саммерскейл,Кэтрин Рамсленд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 59 (всего у книги 227 страниц)
В ветреный полдень пятницы, 28 мая, в старом заводском городе Эверетт, где «Боинг» в похожих на пещеры ангарах собирал 747-е, у здания окружного суда округа Снохомиш собралась самая большая за всю историю толпа представителей средств массовой информации – освещать судный день Рут Коу. Большинство журналистов, собравшихся у здания суда в испанском колониальном стиле с терракотовой крышей, окруженного красно-розовыми рододендронами, приехали через горы из Спокана. Другая часть прибыла из Сиэтла, расположенного в пятидесяти километрах к югу по автостраде. Несколько съемочных групп национальных телеканалов прилетели из Сан-Франциско и Лос-Анджелеса.
Миссис Коу выглядела измученной, но спокойной – словно смирившейся со своей участью. В бирюзовой нейлоновой блузке, кремовом костюме из искусственной замши и туфлях-сланцах она будто вжалась в свое место, как если бы здесь, в прибрежном Эверетте, гравитация была сильнее, чем дома. Ее плотно окружала команда адвокатов. Время от времени похожий на медведя Карл Макси наклонялся и сжимал ее руку.
Судья Бибб вошел в зал суда с опозданием на двадцать минут и зачитал свои выводы стоящей публике. Очки сползли у него на кончик носа, когда он просматривал материалы дела. Он отметил, что при обычных обстоятельствах одних фактов было бы достаточно, чтобы доказать вину миссис Коу, однако необходимо рассмотреть два довода защиты: провокацию и ограниченную вменяемость.
С вопросом провокации он расправился быстро, заметив, что обвиняемая ухватилась за предложение наемного убийцы «как голодная форель за муху». Контакт с миссис Коу действительно инициировал полицейский под прикрытием, – сказал он, – «однако по закону это не является провокацией». Детектив Ричард Дженнингс не побуждал ее к преступлению, которое в противном случае она бы не совершила.
– Записи говорят сами за себя, – добавил судья.
Затем он перешел к вопросу о том, была ли миссис Коу настолько дезориентирована, что не могла сформировать прямой умысел на убийство. Когда судья начал излагать свои доводы, Гордон Коу напряг мышцы щек и покачал головой из стороны в сторону, словно заранее не соглашаясь. Сидевшая рядом с ним в первом ряду Кэтлин Коу отреагировала точно так же. И отец, и дочь, казалось, едва сдерживали слезы.
Судья быстро подтвердил то, о чем многие догадывались: большинство свидетелей-экспертов защиты не произвели на него впечатления. Доктора Денни, Уайлдман и Кул были «относительно новичками в своих нынешних профессиях», отметил он.
– Их показаниям, на мой взгляд, недоставало внутренней последовательности, и, по-видимому, они не были в полной мере объективны. Это, однако, не ставит под сомнение их профессиональную компетентность.
Гораздо более убедительными он назвал показания докторов Вирена, Коллинза и Лоулесса. Они убедили его в том, что «нет никаких сомнений: с 1971 года обвиняемая страдала серьезным, частично инвалидизирующим психическим заболеванием». На это состояние, продолжил судья, наложился «сильный стресс, вызванный серией крайне эмоциональных травмирующих событий». Однако ни одно из этих обстоятельств не лишило ее способности сформировать прямой умысел. И, по его мнению, она не находилась в состоянии бреда.
– Это дело в чем-то напоминает греческую трагедию Еврипида или Софокла, – сказал судья, глядя поверх очков на переполненный зал. – Симбиотические семейные отношения, катастрофа – вызванная человеком или богами, – месть и последующее осуждение мстителя богами, судьбой или людьми; человеческие эмоции, описанные древнегреческими драматургами: гнев, ненависть, жажда мести – они существуют и сегодня… Я вынужден констатировать, что главным фактором поведения обвиняемой было не отсутствие вменяемости, независимо от возможного побуждения со стороны полиции.
Кэтлин Коу вновь покачала головой в унисон с отцом.
Судья прочистил горло и продолжил:
– Это, разумеется, не означает, что психическое состояние подсудимой и трагедии, которые она пережила, не должны или не будут учтены судом. В любой цивилизованной системе правосудия должно быть место для милосердия. И, по моему мнению, обстоятельства этого дела позволяют говорить о значительной мере такого милосердия, при отсутствии каких-либо доказательств того, что она в настоящее время представляет опасность для окружающих.
Он вновь замолчал. Рут Коу смотрела на него, не мигая. Гордон Коу провел пальцем по лбу, а глаза Кэтлин наполнились слезами.
– Я прихожу к выводу, – произнес судья нараспев, – что подсудимая виновна по всем предъявленным ей обвинениям.
* * *
В своих рекомендациях по вынесению приговора Мэри Кей Барбьери просила назначить от пяти до двадцати лет тюремного заключения – вместо возможного пожизненного срока, которого, как ожидали некоторые, она могла потребовать.
– Любой человек, подстрекающий к заказному убийству, – сказала она судье, – должен быть отправлен в тюрьму. Наше общество обязано ясно обозначить свою позицию по отношению к подобному поведению.
Карл Макси заявил, что при первой встрече с клиенткой увидел, что она «страдает психическими и эмоциональными нарушениями, из-за которых едва способна позаботиться о себе, не говоря уже об ответственности перед судом». Он говорил о ее боли и страданиях и обвинил прокуратуру в стремлении к возмездию.
– Мы просим суд проявить максимально возможное сочувствие – не в смысле игнорирования общественных стандартов, ведь судят здесь не общество в целом, – продолжил Макси, – а одну шестидесятиоднолетнюю женщину, страдающую маниакально-депрессивным расстройством, которая, как верно замечено, Ваша честь, не подпадает под критерии невменяемости, но, тем не менее, по человеческим меркам страдания, страдала безмерно.
Он завершил, процитировав Авраама Линкольна:
– И это тоже пройдет.
Когда он произнес эти слова, Рут Коу повернулась на стуле и ободряюще улыбнулась дочери. Кэтлин сквозь слезы улыбнулась в ответ.
Судья спросил, хочет ли миссис Коу что-нибудь сказать. Она встала, откашлялась и заговорила дрожащим голосом:
– Прежде всего я хотела бы поблагодарить вас, Ваша честь, за то, что вы лично рассмотрели это дело.
Она замолчала, сжимая в кулаке белый кружевной платок.
– Я ценю это и не могу позволить делу завершиться, не принеся публичных извинений – как Джорджу Шилдсу, судье Шилдсу, и его семье, так и Дональду Брокетту и его семье – за те страдания и вред, которые я причинила им своей болезнью. Спасибо.
Судья Бибб объявил короткий перерыв для окончательного обсуждения. Когда заседание возобновилось, Макси придвинул свой стул ближе к клиентке и положил ей руку на плечо.
– Миссис Коу, совершенное вами преступление практически во всех случаях влечет за собой тюремное заключение, – сказал судья.
Затем он перечислил смягчающие обстоятельства: «ваша эмоциональная уязвимость… наличие подлинного психического заболевания значительной продолжительности… шестьдесят один год без криминального и насильственного поведения… почти невероятная череда несчастий, выпавших на вашу долю…»
Приговор состоял из трех частей: двадцать лет лишения свободы условно, десять лет условно-досрочного освобождения и один год содержания в окружной тюрьме – по выбору самой подсудимой. Это было близко к минимально возможному наказанию.
Когда в 15:11 заседание было закрыто, Кэтлин Коу поспешила к матери. Фотографы и телеоператоры окружили осужденную, пока мать и дочь обнимались, выдавливая улыбки. Рут Коу держала голову высоко и выглядела спокойной.
Помощник защиты Гордон Бови бросил на стол красную гвоздику и повторил то, что уже говорил в день открытия процесса:
– Она символизирует наши чувства к нашей клиентке.
Белая гвоздика, пояснил он, символизирует чистоту, эта же – жертвенность.
Пока у миссис Коу снимали отпечатки пальцев в комнате присяжных, журналисты окружили адвокатов, ожидая последних комментариев. Помощница прокурора Ребекка Роу, казалось, была разочарована. Комментируя последнюю просьбу Макси о снисхождении, она сказала:
– Нельзя просто взять тяжкое преступление и, назвав подсудимую «бедной шестидесятиоднолетней женщиной», забыть о нем. Пока она одержима идеей невиновности своего сына, она представляет опасность для общества.
Хмурое выражение лица Карла Макси, сопровождавшее его почти весь процесс, сменилось теплой улыбкой. Он сказал другу:
– Я был бы безумен, если бы подал апелляцию на это решение, не так ли?
Репортер спросил, правда ли, что Фред Коу помогал готовить защиту матери, как утверждалось в его тюремном интервью.
– Как акула помогает пловцу, – пошутил Макси, уходя.
* * *
Дональд С. Брокетт – прокурор, который, будь на то воля Рут Коу, провел бы остаток жизни в подгузниках, – нарушил свое публичное молчание и обсудил приговор с Джоном Уэбстером из споканской «Кроникл». Он признал, что система правосудия в итоге сработала, но лишь после того, как было потрачено слишком много времени на игры и манипуляции.
– «Решение о виновности должно быть проще, чем оно есть, – сказал он. – Почти все, что представляется от имени обвиняемых, сводится к попытке выдать содеянное за нечто иное».
Брокетт напомнил и о снижении залога, позволившем Рут Коу шесть месяцев оставаться на свободе до суда. «Странно, что человек, пытавшийся заказать убийство ключевых фигур системы правосудия, не считается опасным для общества… Для кого вообще эта система? Она создавалась для потерпевших, а не для обвиняемых. Правосудие должно быть быстрее и жестче».
Мягкий приговор, по его словам, лишь подтверждает, что у судей слишком широкие дискреционные полномочия. Он отметил, что по новым рекомендациям, разрабатываемым комитетом с его участием, миссис Коу должна была бы отсидеть не менее пяти лет. «Судья Бибб сказал, что правосудие должно смягчаться милосердием. Но милосердие должно сочетаться со справедливостью… Цель приговора – наказать виновного и удержать других. Я не понимаю, как этот приговор может кого-то сдержать».
По решению судьи Бибба Рут Коу оставалась на свободе под залог в тридцать тысяч долларов, пока готовила апелляцию. Карл Макси предупредил ее, что в случае апелляции ей придется искать другого адвоката.
* * *
Супруги Коу искали тюрьму с наименее суровыми условиями содержания. Через полчаса после полуночи в четверг, 1 июля, Рут сдалась шерифу округа Панд-Орей, в восьмидесяти километрах к северу от Спокана, в тихих северных лесах Вашингтона. Там она оказалась единственной обитательницей женского отделения – шесть коек, стол, туалет и душ, а также доступ к библиотеке и тюремному ларьку. Ей разрешалось ежедневно выходить на прогулочный двор и делать два телефонных звонка; свидания – два раза в неделю. Поскольку в сельской тюрьме не было женской формы, ей позволили носить собственную одежду.
– Права она или нет, – сказал шериф, – я не хочу унижать ее достоинство.
Она едва успела съесть свой первый тюремный ужин перед телевизором, как разразился новый скандал: чиновники округа настаивали, что кто-то должен оплатить ее содержание. Когда счет достиг трехсот двадцати пяти долларов, миссис Коу тихо перевели обратно в тюрьму округа Спокан. Вскоре в конторе Карла Макси появилась неизвестная женщина – секретарша Присцилла Ахенбах описала ее как «красивую и заплаканную». Она принесла три стодолларовые купюры, двадцатку и пятерку, сказав, что деньги предназначены для оплаты счета в округе Панд-Орей. Макси сообщила журналистам, что незнакомка не знала миссис Коу, но чувствовала, «что, независимо от того, поступила Рут правильно или нет, она заслуживает, чтобы к ней относились как к человеку».
Гордон Коу отметил, что было приятно, что кто-то «проявил к нам такие добрые чувства». Его жена, казалось, быстро приспособилась к тюремной рутине. Через несколько месяцев судья Бибб разрешил ей посещать дневные занятия по дизайну интерьера и проводить вечера в центре подготовки к освобождению. Каждый день она обедала с мужем, а иногда ее видели в центре города. Когда до конца срока оставалось четыре месяца, судья позволил ей переехать в Сиэтл к мужу и продолжить отбывать наказание по другой программе. Официальные лица описывали ее как «образцовую заключенную».
Те же слова употребляли и в отношении ее сына в тюрьме Уолла-Уолла, где он числился под номером 279538 и оставался под охраной из-за общей тюремной антипатии к «насильникам».
В письме другу он писал: «Я выгляжу и чувствую себя лучше, чем когда-либо. Постоянно занимаюсь спортом. У них здесь потрясающий тренажерный зал – совершенно новый, с оборудованием стоимостью в два миллиона долларов. Я наконец могу делать то, на что у меня никогда не было времени! Три дня в неделю я в зале – бегаю, бросаю мячи в корзину, занимаюсь на тренажерах. Я, наверное, в лучшей форме с семнадцати лет, когда ушел из спорта. Мой пресс тверд, как камень, высеченный из алмаза… Во многих отношениях тюрьма – это путешествие. В ней нет ничего особенного».
Он писал, что получает множество писем. «Почти все они одобрительные, – с гордостью отмечал он, – и в основном от женщин». Он утверждал, что получил письмо от «вице-мисс – белокурой, очень привлекательной молодой женщины из Вашингтона, округ Колумбия… Она самым решительным образом выражала веру в мою невиновность».
Вскоре репортеры начали получать письма от других заключенных, повторявших его утверждения о фабрикации и подставах. Суть почти каждого письма сводилась к одному: заключенные якобы обладают особым знанием о вине и невиновности, провели собственное «беспристрастное расследование» и пришли к выводу, что их сокамерник невиновен.
«Коу, – написал один из соседей по камере, – не насильник!»
* * *
Тимоти Иган из «Сиэтл Пост-Интеллидженсер» во время тюремного интервью нашел осужденного насильника из Саут-Хилл дружелюбным и оптимистичным.
– Он крепко пожал мне руку, – позже рассказал Иган другу. – Это напоминало встречу с парнем из торговой палаты.
«Волосы у Коу почти доходили до плеч, рубашка была расстегнута на груди. В глаза бросалась выцветшая синева ткани, перекликавшаяся с институциональной синевой тюремных стен и пятном голубого неба за окном. Он принес с собой стопку записей. Перед началом интервью я отвел в сторону капитана охраны:
– Как у него дела? О чем мне его спрашивать?
Тот посмотрел на меня так, словно у меня чертовски крепкие нервы.
– Я имею в виду неофициально, между нами.
– О Кевине я вам ничего не скажу.
Я ожидал, что Коу сядет рядом, но он обошел стол и занял кресло капитана. Во время всего интервью он раскачивался взад-вперед, как настоящий руководитель».
Коу рассказал Игану, что его потрясло осуждение матери за участие в споканской «мыльной опере». Он назвал дело вопиющей провокацией и удивлялся, почему его не вызвали в суд:
«Я был бы для нее отличным свидетелем, – сказал он, сжимая руки. – Наши дела похожи – они неразделимы».
Его мать была бы довольна. Она всегда повторяла: «Он был моим ребенком. Он был моим мальчиком».
И он по-прежнему им оставался.
Эпилог
Возможно, он задержится ненадолго. Психопаты умеют выигрывать в этой игре и не собираются оставаться здесь надолго. Они возвращаются домой – и всем, с кем они свяжутся, приходится расплачиваться за испорченное детство преступника.
Алан Харрингтон, «Психопаты»
Пройдут десятилетия, прежде чем из памяти добропорядочных жителей Спокана изгладятся воспоминания об изнасилованиях в Саут-Хилл. Сиреневый город перенес общенациональное внимание так же стойко, как и саму волну преступлений.
«Посторонись, Пейтон-Плейс, – незадолго до повышения до главного редактора написал в “Споксмен-ревью” Крис Пек. – Твоя знойная репутация мифического американского городка убийств, изнасилований и подковерных интриг подорвана реальными событиями в Спокане».
Джон Лемон, бывший заместитель главного редактора «Кроникл», сказал:
– У Спокана и без того хватало проблем из-за слишком быстрого роста, и вдруг мы стали похожи на выгребную яму. Это было несправедливо, но именно так чувствовали себя многие.
Жена пастора Дарья Коррелл была не менее расстроена.
– В этом городе дела идут все хуже и хуже, – сказала она. – Именно так, по слову Господа, и будет в последние дни.
Многие сочли эту тему слишком болезненной для обсуждения. Один из читателей написал в «Кроникл»: «Господи, как долго вы будете изводить, терзать и преследовать нас этой историей… Ваша одержимость этой отвратительной темой превратила Спокан в общенациональную мишень для непристойных шуток и дешевой шумихи… Прекратите это. Дайте нам передышку. Нас тошнит от имени Коу и всего, что с ним связано».
Многие не забудут этого никогда.
* * *
Лоис Хиггинс, ее пятилетняя дочь Бекки и новый муж Билл после суда над Рут Коу собрали вещи и переехали в другой штат.
«Сейчас мне намного лучше, – рассказала она в своем аккуратном новом доме. – Я всегда была чистоплотной, но с той ночи принимала ванну дважды в день. Просыпаюсь с ощущением, будто мое тело покрыто грязью. Я все еще вижу его лицо, мне снятся кошмары. Иногда мне кажется, что я совершенно никчемная. Он уничтожил мое душевное спокойствие, мою сексуальную жизнь, уверенность в себе, самоуважение, гордость, доверие к людям, мой сон.
Во многом мне стало легче – благодаря Биллу и всей этой терапии. Долгое время я не позволяла ему прикасаться к моим плечам и предплечьям, но теперь это меня больше не тревожит. Я доверяю Биллу – и никогда не думала, что смогу доверять другому мужчине.
Иногда на несколько минут меня охватывает страх, и он всегда выходит из спальни, идет в гостиную и ждет. Когда это проходит, я кричу:
– Я в порядке. Ты меня обнимешь?
Случается это нечасто. У нас родилась еще одна дочь – Мэри Энн. Она весила 2600 граммов, как и Бекки. Сейчас я вешу 68 килограммов. Еще немного – и вернусь к весу, который был до изнасилования. На это ушло четыре года».
* * *
Шелли Монахан получила повышение до ведущей прогноза погоды на телевидении и считала себя излечившейся, но после изнасилования по-прежнему носила на связке ключей баллончик со слезоточивым газом и настаивала, чтобы ночью ее провожали до машины. Возвращаясь в свой маленький дом в Саут-Хилл – тихий, утопающий в растениях и кошках, – она всегда бежала от машины к двери.
«Для меня ночь пахнет не так, как день, – объяснила она. – Ночь пахнет изнасилованием. Долгое время я заново все это переживала. Просыпалась с криком: «Нет, нет, нет! Не дай ему этого сделать!» Потом часами плакала.
Но теперь мне снится, что я от него ухожу, бегу по Пятьдесят седьмой к дому, стучусь в дверь – совершенно голая – и мне помогают. Самое приятное – что меня не бьют».
* * *
Бывшая сотрудница салона, называвшая себя Мисти, справилась с наркотической зависимостью и начала более спокойную жизнь с мужем Бобом. Понадобилось несколько лет, чтобы она перестала винить себя.
«Люди могут подумать, что раз я работала в массажном салоне, значит, сама виновата, – сказала она. – Но я не была какой-то распущенной. Есть женщины, которые выглядят распущенными независимо от того, чем занимаются, но я никогда не напрашивалась и вела себя достойно. И я этого не заслужила».
* * *
После второго изнасилования тем же мужчиной Линн Баркли на время отдалилась от общества.
«Я даже порвала с лучшими подругами и семьей, чтобы побыть одной и все обдумать. Жила одна, замкнулась в себе. Ночью не выходила – слишком боялась.
Постепенно мои добрые чувства к нему исчезли, особенно после того, как я увидела, как он лжет на суде. Раньше мне казалось, что ему просто нужен кто-то, с кем можно поговорить. Это было наивно. Ему нужно гораздо больше – и он там, где ему и место.
Я никогда не пойму, почему поцеловала его. Некоторые вещи в жизни действительно трудно объяснить. Может быть, я просто радовалась, что осталась жива.
Я стала яснее понимать, что он сделал, – смотреть на это более объективно. Мужчины сильно упали в моих глазах. Теперь мне трудно им доверять».
* * *
Мэри Олдхэм в течение шести месяцев после изнасилования мучилась неуверенностью в себе.
«В этом и проблема. Жертвы изнасилования подсознательно пытаются взять вину на себя. Я все время спрашивала себя: “Что я сделала не так?” Однажды вечером муж сказал:
– Знаешь, дорогая, ты не единственная, кто от этого пострадал. Я должен был быть рядом, чтобы тебя защитить. Я тоже чувствую себя виноватым.
Он выглядел очень грустным.
– Детка, это не твоя вина. Ты ничего не мог сделать.
Я заплакала, разрыдалась.
– Мэри, это первая эмоция, которую ты проявила с тех пор, как все произошло.
– Ну, сейчас я просто ненавижу этого человека!»
В тот вечер ее сомнения в себе начали рассеиваться.
* * *
Марго Терри открыто говорила о пережитом изнасиловании и писала об этом в национальном журнале, но никакой катарсис не мог стереть память о том часе на каменистом склоне под Хай-драйв.
«Мне придется жить с этим вечно, – говорила она. – Неуверенность, страх, нервозность. Это никуда не уходит. В глубине сознания живет большой черный страх. Когда я иду по темной улице или выхожу из автобуса, у меня начинает колотиться сердце.
А ведь я одна гуляла по Стамбулу, одна сходила с самолетов в международных аэропортах – я всегда была человеком свободного духа, доверяла людям, ничего не боялась. Это так несправедливо.
Я не понимаю женщин, которые не заявляют об изнасиловании, не делают все возможное, чтобы привлечь насильников к ответственности.
Моего мужа поначалу это смущало, но он справился. Он увидел, что наши друзья гордятся тем, как я говорю об этом и помогаю полиции.
Мне помогла styrka – сила. И я каждый день повторяю аффирмации: “Я себе безоговорочно нравлюсь. Я Марго Терри, и я горжусь своей индивидуальностью и уникальностью”.
Одна из них висит у меня на холодильнике: “Успех – это когда встаешь на ноги на один раз больше, чем падаешь”».
* * *
Джей Уильямс по-прежнему чувствовал преданность к своему старому другу, но вместе с тем – облегчение: по крайней мере, боль не стала сильнее.
«Это до сих пор все равно давит на меня. Я думаю о Фреде, скучаю по тому, что у нас было – по тем простым вещам, которые мы делали вместе. Погонять мяч и все такое. Мы всегда были слишком заняты зарабатыванием денег. Я думал: вот нам будет по пятьдесят, мы разбогатеем – и наконец появится время пожить. Теперь этого не будет. И это гложет.
Я все еще расстроен тем, что он сделал, а потом просто ушел. Думаю, мы больше не друзья. Он писал, но в последнее время – ни строчки. А ведь я ценил нашу дружбу. Он был обаятельный, эксцентричный, но никогда не скучный. Мы могли бы снова стать друзьями, если бы он признал свою вину. Но Фред на это не пойдет. Он скорее проведет всю жизнь в тюрьме, чем допустит мысль, что с ним что-то не так. Дружба умирает, когда между людьми встает такая ложь.
Похоже, в тюрьме у него изменилось даже чувство юмора. В письмах он пытается шутить – и это звучит просто глупо. Раньше его юмор был тонким, почти изысканным; теперь – какие-то грубые, демонстративные шутки. Он все время как будто примеряет на себя новую роль – я помню таких ролей три или четыре. В этом и была часть его проблемы.
Недавно я видел его по телевизору – и поразился. У него совершенно новая манера говорить: не женоподобная, но на грани, с растянутым ртом, с этими постоянно обнаженными нижними зубами. Он будто играет кого-то. И ведет себя не так, как раньше. Даже мои друзья это заметили. Похоже, в Уолла-Уолла он живет жизнью Уолтера Митти[14] 14
Уолтер Митти – герой рассказа Джеймса Тербера «Тайная жизнь Уолтера Митти» (1939), незаметный человек, который в фантазиях представляет себя великим. Выражение «жить жизнью Уолтера Митти» в английском языке стало обозначать человека, уходящего в грандиозные фантазии о собственной значимости.
[Закрыть]: напыщенные заявления, публичные ссоры с адвокатами, требования лишить их лицензии. Это уже не тот Коу, которого я знал. Раньше он говорил, что хочет стать увереннее, но сам терпел насмешки и молчал. Теперь он всех поучает и отчитывает.
Через несколько месяцев после осуждения миссис Коу я в ресторане столкнулся с Кэти Коу. Она приехала из Сиэтла – помочь отцу с переездом. Сначала она выглядела такой разъяренной, что я решил: сейчас разорвет меня в клочья – вена на шее пульсирует, глаза сверкают, голова дергается. Но она мне всегда нравилась, и я старался это показать.
Мы немного поговорили о пустяках, а потом я сказал:
– Кэти, мне кажется, ты и твоя семья могли неправильно понять, что я сделал – и чего не сделал – в деле Фреда. Скажи честно: тебе никогда не приходило в голову… что он может быть виновен?
Она задумалась:
– Я рассматривала такую возможность. Но доказательства обратного для нас совершенно очевидны. Если бы ты только знал хотя бы часть того, что знаем мы.
– Мне, пожалуй, придется признать: я считаю его виновным.
Я попытался объяснить это через аналогию:
– Ты веришь, что Ричард Спек виновен в убийстве тех медсестер в Чикаго?[15] 15
Ричард Спек – американский массовый убийца, в 1966 году убивший восемь студенток-медсестер в общежитии в Чикаго. Несмотря на признание и осуждение, дело привлекло широкое общественное внимание, и хотя его вина была установлена судом, дело долго оставалось предметом споров и конспирологических версий.
[Закрыть]
Она помедлила:
– Думаю, да.
– А что бы ты подумала о его друзьях, если бы они считали его виновным – и лгали ради него под присягой?
– О, Джей, моя семья никогда не ожидала от тебя такого!
– Фред ожидал. И твоя мать тоже.
Кэти ответила:
– Когда мама говорила с тобой по телефону, она была не в себе. У нее были проблемы со щитовидной железой, гормональные сбои. Она переживала ад. Ты разговаривал не с моей матерью, Джей. Надеюсь, ты это понимаешь.
– Я ее не узнаю. Честно говоря, Кэти, твоя мать меня пугает.
В конце она сказала:
– Не жди, что Фред останется в тюрьме. Это была бы величайшая пародия на правосудие. Мой брат выйдет на свободу».
Уильямс на мгновение замолчал, словно возвращаясь в прошлое.
«Забавно… Когда Фред жил в Калифорнии, он говорил, что он из Спокана – и никто не знал, где это. Тогда он стал говорить, что он из Сиэтла, но и это не помогло. Зато оказалось, что все знают Уолла-Уолла – наверное, из старых анекдотов. В итоге он начал говорить, что он оттуда. Теперь он оттуда».
* * *
На тихоокеанской стороне Каскадных гор другой школьный приятель Фреда Коу еще долго не мог оправиться от этой истории после того, как Рут Коу отправилась в тюрьму. Джон Найберг, обычно готовый шутить обо всем на свете, признался:
– Меня тревожит даже сам разговор о них. Так люди и получают пулю в лоб. Фред не будет сидеть в тюрьме вечно. И его мать тоже.
В телефонном разговоре Найберг и Уильямс сошлись в одном: им обоим повезло.
– Я побывал в разных местах, творил такое, о чем лучше не вспоминать, многое попробовал и прочувствовал, – сказал Найберг. – Но, слава богу, в конце концов отполз. И не закончил, как Фред.
Он не забывал, как Коу отреагировал на его брак и появление детей:
– Мои приоритеты его будто озадачили. Наблюдать за тем, как он живет, – все равно что смотреть на худшую версию себя. Во Фреде я видел свои уродства, с которыми сам пытался бороться, – а он, казалось, не мог или не хотел.
По его словам, еще в школе Джон понимал: их поведение по отношению к женщинам было просто этапом.
– А для него это, похоже, и было самой жизнью. Прошло десять лет – он все так же говорил и делал то же самое. Он пытался подражать Фрэнку Синатре, Дину Мартину, Говарду Хьюзу – людям с властью и деньгами, которым позволено оставаться незрелыми, эгоистичными, сексуально развязными. Только они чего-то добились, а он – нет. Фред хотел всего и сразу. Он не умел ждать.
Закинув ноги на стол, заваленный бухгалтерскими книгами и кассетами с прослушиваний, Найберг добавил:
– Думаю, он начал насиловать, когда увидел, насколько нереальна его жизнь – пустая и фальшивая. Все в нем держалось на желании власти над другими. Похоже, его самые глубокие детские страхи можно было заглушить только тотальным доминированием. Но даже самого себя он так и не научился держать в руках.
* * *
Джини Перхэм, сидя на переднем сиденье машины подруги у прачечной «Манито Хайлэндер», все время оглядывалась.
– Это рефлекс. Куда бы я ни пошла, я ищу на парковке серый «Сайтейшн» или желтый «Кадиллак». Жить в таком страхе – это как пожизненный срок.
Она откинула локон с глаз:
– Я все время думаю, что они выйдут и придут за мной.
Сфера недвижимости для нее закрылась – вместе с прежней жизнью: синее «Монте-Карло», дорогие костюмы, ощущение устойчивости. Теперь – случайные работы с оплатой чуть выше минимальной. Она пыталась скрыться, но страх двигался вместе с ней.
В «безопасной» квартире в Норт-Сайде, адрес которой знали лишь самые близкие, через несколько недель появились два белых конверта с напечатанным адресом – в каждом по двадцать долларов. Джини не сомневалась, от кого они:
– Это Кевин, я знаю, это он. Он должен мне деньги, может быть, это Рут пытается что-то сказать о том, как я предала ее сына. Я не знаю, почему, но знаю, что это они.
Она снова съехала к подруге – не оставив адреса.
Страх касался не только Коу: ей было неловко встречаться и с жертвами, и с теми, кто слышал ее показания.
– Все эти постельные подробности… Мои друзья говорят, что это забудется. Когда?
Часть ее по-прежнему верила, что он ее любил. Другая – нет.
– Я думаю, он видел во мне человека, которым можно манипулировать, которого можно использовать для своих целей. Я помогала ему выглядеть респектабельно. Он пользовался моими деньгами. Моей репутацией – она помогала ему завоевывать доверие и авторитет. Он использовал меня, чтобы успокоить свою мать, чтобы ей было легче думать, что он не связался снова с «белым отребьем». Потом она и меня стала так называть, но в отношении Дженнифер это было всегда. Думаю, потому что мы обе ездили на автобусах. Я все еще думаю о Кевине. Но я не оплакиваю какого-то утраченного счастья и не вою на луну. Все, что я чувствую, – это обида и боль.
Мимо прачечной, где они познакомились, она теперь предпочитает не ездить, делая большой крюк.
– Я два года пыталась его понять – и все равно как в тумане. Сейчас читаю его интервью, где он считает, что Дон Брокетт и еще двадцать семь человек сговорились отправить его в тюрьму, что все лгут – и только он говорит правду. Он знает, что совершал кражи, изнасилования, другие преступления. Но в своем больном уме не считает себя виновным. На него, как он думает, не распространяются те же законы, что на всех остальных.
Она поняла: в его представлении семье Коу позволено то, что запрещено другим – просто потому, что они Коу.
– Вот почему его слова звучат так искренне: он действительно считает, что он другой породы и ему не место в тюрьме. И он, и Рут – оба постоянно твердили, что эти изнасилования «не такое уж большое дело». А все еще плачу, когда думаю о женщинах, которым он причинил боль, которые, глотая кровь, пытались кричать, когда у них в горле была его перчатка. О жизнях, которые он искорежил и разрушил. Мою он, видит Бог, изменил. Я хочу замуж, остепениться, – но мне уже тридцать, и из-за него я боюсь встречаться с мужчинами. У меня нет желания к близости. Иногда что-то возникает – но это просто от одиночества.
Долгое время после его ареста Джини ни с кем не встречалась.
