Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-19". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Грегг Олсен
Соавторы: Энн Рул,Лайза Родман,Джек Олсен,Кейт Саммерскейл,Кэтрин Рамсленд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 227 страниц)
Первую годовщину нападения Лоис Хиггинс провела, размышляя, как дальше жить. Да, у нее была Бекки – милая Бекки, ей почти два года, любимый, прелестный ребенок, – но в остальном жизнь казалась пустой и лишенной смысла.
Усилием воли она позволяла мужу близость по вечерам – раз в месяц или около того. Если он дотрагивался до ее плеч – чувствительной области, за которую хватался нападавший, – у нее начинался спазм удушья, иногда переходивший в приступ астмы, так что она сомневалась, сможет ли сделать следующий вдох. Глаза Эла напоминали ей глаза того человека – в этом и была проблема.
Она думала, что это за жестокая насмешка судьбы. Неужели нельзя было хоть чем-то отличить одно лицо от другого? Она читала о психологических последствиях войны и была уверена, что у нее что-то похожее на посттравматическое состояние.
Стоило Элу взглянуть на ее плечи, как она хватала Бекки и прижимала к себе. Ничто другое не могло ее успокоить.
Близость не приносила ей радости. Проще было почитать книгу и съесть яблоко. Она говорила себе, что ни один человек с чувством собственного достоинства не должен жить в таком постоянном напряжении.
Она вспоминала свою первую попытку уйти из жизни – горсть таблеток, после которых она осталась жива. На этот раз, думала она, нужно все продумать иначе. Она отвезет Бекки к матери, поцелует их обеих на прощание, а потом вернется домой и сделает так, чтобы все наконец закончилось.
13Я обожаю женщин… и они обожают меня. Мне повезло – женщины всегда были ко мне очень привязаны. Над этим даже шутили родные.
Фред Коу, 5 апреля 1982 года
Джини Перхэм подняла глаза от стойки прачечной и увидела знакомое лицо. Прошло всего два или три дня с тех пор, как Кевин Коу объявил, что стирать теперь будет его бывшая жена, – и вот он снова здесь, с полной корзиной: грязная одежда, как обычно, аккуратно сложена. Она удивилась:
– Я думала, ты мне сказал…
– Проспорил, – смущенно усмехнувшись и показав ровные белые зубы, ответил он.
Джини была рада. Он сел и продолжил с того места, на котором остановился: говорил о Дженнифер, о том, как пытался ей помочь, и, конечно, между ними не было и никогда не будет ничего физического. Печально об этом говорить, но бедная женщина сильно пила. Когда он уходил, Джини коснулась его руки. Он казался таким измученным.
Она часто о нем думала. В этом человеке она видела какую-то фундаментальную порядочность, несмотря на все его странности – вроде аккуратно сложенного грязного белья и постоянной смены внешности. Когда он несколько дней не появлялся, она скучала. Потом, одним теплым апрельским вечером, к прачечной подъехала его машина, и она каким-то образом поняла, что он приехал пригласить ее на свидание. Эта мысль ее воодушевила.
Он подождал, пока она закончит с клиентом, и застенчиво пригласил ее на ужин. Она вспомнила, что у нее назначена встреча с подругой.
– Я не могу, – сказала она. – Мне… жаль. Я бы с удовольствием.
Он похлопал себя по груди:
– Ты разобьешь мне сердце. Я давно хотел это сделать.
– Послушай, – сказала она, уже злясь на себя за уступчивость, – может, я смогу перенести встречу.
Он забрал ее, когда прачечная закрылась в десять. По дороге в Саут-Хилл он гнал так, что она держалась за ручку двери.
– Пожалуйста, – сказала она спустя некоторое время, – можно немного медленнее?
Ей не хотелось показывать страх – она и сама ездила быстро, как большинство местных, – но это было уже опасно.
– О, конечно! – ответил он.
Через пару минут они снова мчались.
Они поужинали в кафе «Сан-Режи», уютном месте с хорошей кухней и теплой атмосферой. Джини не хотелось, чтобы он еще глубже влезал в долги, поэтому она заказала омлет. Он же, к ее удивлению, набрал целую кучу блюд, включая десерт – слишком много для человека, который утверждает, что сидит на строгой диете.
Он обезоруживающе откровенно рассказывал о себе, пока она рисовала на бумажной скатерти. Он признался, что давно к ней тянется. Пообещал, что однажды отвезет ее на шоу в Лас-Вегас, прокатит по ночному Беверли-Хиллз, побежит с ней по песку в Санта-Монике на закате.
– Ты пытаешься произвести на меня впечатление? – спросила она.
– Ну… да.
Ей понравилось, что он не стал выкручиваться.
– Не старайся. Ты уже произвел на меня впечатление. Ты сам, а не то, что ты можешь мне предложить.
За кофе он положил руку на ее. Это было правильно – точно и вовремя. Когда-то она боялась стать разлучницей, но сейчас не чувствовала вины. Его брак был мертв – он ясно дал это понять. Сначала она сомневалась, но его история казалась логичной. В то время, когда многие мужчины убегали от проблем, он, как ей казалось, шел им навстречу. Его порядочностью трудно было не восхищаться.
После кофе он сказал, что должен отвезти ее домой – не хотел злить Дженнифер слишком поздним возвращением. Может быть, когда-нибудь все изменится.
Он высадил Джини у дома ее больной матери, где она собиралась провести ночь. Идя по лужайке, она почувствовала легкое головокружение. После долгой череды рукосуев и приставал она наконец встретила джентльмена. То, что он красив, высок, атлетичен, казалось уже лишним. Он не был изящным – скорее неуклюжим, с чуть переваливающейся походкой, – но эта неловкость делала его даже привлекательнее. Впервые за много лет мужчина ее по-настоящему возбуждал.
Когда она вошла в дом, мать спала. «Слава Богу», – подумала Джини. В последнее время шизофрения обострилась: мать могла без причины выгнать ее, потом звать обратно, плакать, извиняться, терять нить мыслей. Она обнимала Джини, плакала, потом плакала Джини – до следующего всплеска агрессии.
Хуже всего было то, что Ширли Перхэм оглохла. Ее некогда красивое лицо распухло от лекарств, язык стал тяжелым, неповоротливым.
«Спи, мама, – подумала Джини. – Пусть тебе снятся прежние дни».
Когда-то мать была счастливее всего, помогая другим. Теперь эта самая заботливая женщина едва могла помочь себе. Джини не считала ее обузой – скорее попавшей в беду близкой подругой. Самой близкой. Она поцеловала ее в щеку и пошла домой, думая о Кевине.
Через неделю они снова встретились. Все повторилось: разговор, ужин, быстрая езда. Он сказал, что теперь будет занят – крупные сделки, проблемы с женой. Джини сказала, что подождет.
Через два дня, едва она пришла в прачечную, позвонила соседка матери. Что-то случилось. Может ли она срочно приехать?
Когда она подъехала, перед домом стояла патрульная машина с мигалками.
– Что произошло? – спросила она полицейского.
– Женщина в доме выстрелила себе в грудь.
Она попыталась войти, но он остановил ее.
– Я ее дочь, – настаивала она.
– Опечатано, пока не уедет коронер, – вежливо сказал он. Соседка крепко держала ее. Краем глаза она увидела, как через входную дверь вкатывают носилки.
Полицейский показал ей предсмертную записку: «Я верю в реинкарнацию. Я глухая и не хочу стареть со всеми этими проблемами, включая психические заболевания. Я ухожу. Пожалуйста, – я извиняюсь, – прости меня». Там же было нацарапано предложение для ее собственной матери, бабушки Джини: «Ты знаешь о договоренностях».
Это были последние слова ее самой близкой подруги.
После похорон Джини вернулась в дом матери и легла на ту самую кровать. Дом был пуст, и сначала ей стало страшно. Потом она закричала:
– Мама, я злюсь. Я очень злюсь на тебя. Зачем ты так поступила? Я бы тебе помогла! Я бы осталась с тобой! Мне все равно, что ты глухая – я была бы твоими ушами!
Слова перешли в рыдания.
Постепенно Джини смирилась с тем, что произошло. Она не пыталась это оправдать или объяснить – просто приняла как факт, с которым теперь нужно жить.
Она знала, что будет скучать по Ширли Перхэм – не постоянно, а всплесками, горько-сладкой тоской.
Кевин позвонил и предложил помощь. При встрече он сказал, что обеспокоен тем, что она не обратилась к нему. Он восхищался ее силой, ее выдержкой и сказал, что ценит независимых женщин, умеющих справляться с кризисами. Джини начала думать, что он ищет именно такую женщину.
* * *
В 22:15 в последний день апреля 1979 года молодая женщина бежала трусцой по тихим улицам Саут-Хилл. На пустом перекрестке мужчина попытался сбить ее с ног. Она вырвалась. Позже она описала нападавшего: белый мужчина, около двадцати пяти лет, рост около 188 см, около 80 кг, каштановые волосы средней длины, уложенные феном или завитые, армейская куртка хаки, светлая рубашка и джинсы. Он пытался засунуть ей руку и пальцы в горло.
14Еврейский бизнесмен из Лас-Вегаса интересовался инвестициями в массажный бизнес.
Я тщательно изучил рынок. Они решили, что я просто сексуально озабоченный – не понимая, что у меня исключительно деловой интерес.
Фред Коу, 26 мая 1982 года
Персонал «Логова тигра» вечно подкалывал «массажистку» Мисти – как она вообще попала в этот бизнес. Проработав шесть месяцев, она и сама уже могла оценить юмор. Должно быть, ее считали совсем зеленой. Можно ли быть наивнее?
Она происходила из самой простой споканской семьи, где любовь выдавали по чайной ложке, а дальнобойщик-папа и выпивоха-мама искали ее вне дома. Откуда Мисти при их полном безразличии ушла в пятнадцать лет. С тех пор она перебивалась низкооплачиваемыми работами: официантка, уборщица, чернорабочая. Физически она была хрупкой: при росте 167 см никогда не весила больше 45 кг. Но фигура у нее была стройная, лицо – тонкое, с мелкими чертами, подведенные брови, каштаново-рыжие волосы.
Однажды она увидела в «Споксмен-ревью» объявление о поиске «банщицы». Решила, что работа связана с сауной или джакузи – стирать, подавать полотенца. На собеседовании владелец сказал, что девятнадцать – рановато, но партнер согласился взять ее на испытательный срок.
– И вот я вышла на работу, – рассказывала она позже, – и меня, э-э… ввели в курс дела. Это был шок.
Первому мужчине она дала пощечину, второму пригрозила полицией. Потом другие девушки объяснили ей, как все устроено.
* * *
Зайди в споканский массажный салон священник или один из чопорных братьев Коулз – ему скажут, что полчаса сауны или гидромассажа стоят 25 долларов, час – 40. Но для большинства клиентов действовал другой прейскурант: «прямой массаж» – 60 долларов, «половина на половину» – 80, «ручной финиш» – 40. Каждая «девушка» решала сама после того, как проводила клиента в кабинет, но негласно считалось, что работа предполагает не только массаж. При этом подчеркивалось: никто никого не заставляет, желающих – хоть отбавляй. Девушки приезжали автобусами из умирающих шахтерских городков и с овцеводческих пастбищ Айдахо и Монтаны.
Мисти пришла за деньгами. Она и ее парень, бросивший школу Пит Джонсон, мечтали купить дом в Спокан-Вэлли. Когда-нибудь – свой бизнес, может, бензоколонку. Пит был тихий, замкнутый, но гениально разбирался в двигателях.
Коллега, с которой Мисти работала в тот душный воскресный день, ей особенно нравилась. Звали ее Луиза, и она была самой миниатюрной в «Логове тигра».
– Маленькая, светлая, – говорила Мисти Питу. – Метр сорок семь, килограммов сорок, вечно мокрая от работы. Веселая, как черти в аду. Настоящая крошка.
Луиза намеренно перебарщивала с макияжем: яркие глаза, длинные накладные ресницы, густые румяна – выглядела как кукла. Ей было девятнадцать, но в салонах она работала уже два года.
Полиция не раз устраивала облавы, но ей везло – ее не заставали на месте.
Ни Мисти, ни Луизе не понравился мужчина, появившийся около полудня. Выглядел как подросток, но серо-голубые глаза старили его лет на десять. Руки грязные, небрит, но в нем было что-то от богатенького мальчика. Он казался нервным, дерганым.
Два месяца назад здесь уже было нападение – на одну из девушек, беременную. С тех пор в «Логово тигра» поступали десятки непристойных звонков ежедневно. Мисти и Луиза невольно насторожились.
Он был в мокасинах, джинсах, фланелевой рубашке и жилете-пуховике. «Почему летом он так одет?» – подумали они.
Луиза действовала инстинктивно:
– У нас все занято.
Он возвращался пять или шесть раз, потом встал в переулке и просто смотрел на дверь.
Когда ушел последний клиент, Мисти сказала:
– Сейчас он войдет. Он знает, что мы одни. Луиза, ты его возьми. Я не могу.
Звякнул колокольчик.
– Я бы… не хотела, – сказала Луиза.
– Тебе решать, – твердо ответила Мисти, растянувшись на диване.
Мужчина вошел. Луиза спросила имя – он пробормотал что-то, назвал адрес. Она на всякий случай записала его описание.
– Я запишу тебя на джакузи. Массаж я не делаю.
– Все, что угодно, – пробормотал он.
Они переглянулись. Сюда не приходят «за всем, что угодно». Он сразу отсчитал 25 долларов.
Луиза отвела его в кабинет и сказала раздеться и принять душ. Она наклонилась включить радио – и в этот момент он схватил ее сзади.
– Делай, что я скажу, – сказал он, – и я тебя не трону.
Он развернул ее. В руке – черный складной нож.
– Почему я?.. – прошептала она. – Я только что из больницы. Мне удалили фаллопиевую трубу.
Странно низким голосом он приказал ей завести руки за спину. Затем связал их мягкой лентой, повторяя:
– Извини, извини…
Он сорвал с нее халат и толкнул на пол. Она старалась не кричать.
Он сдернул с нее шорты.
– Извини…
Луиза думала: «Он может убить меня прямо сейчас». Она дрожала и чувствовала холод. Она боялась, что потеряет контроль над мочевым пузырем.
Он завязал ей рот полотенцем.
– Извини, – повторил он.
Она закрыла глаза и ждала нож. Прошло несколько минут. Из прихожей раздался крик. «Боже, – подумала она, – что он делает с Мисти?»
* * *
Мисти как раз подумала, что Луиза слишком долго в комнате, когда появился тот самый парень с глазами старика.
– С твоей девушкой что-то случилось.
Первой ее мыслью было, что у Луизы началось кровотечение из-за недавней женской проблемы. Она направилась к задней комнате, и когда она попыталась пройти, мужчина схватил ее. Он зажал ей рот рукой, и ее сигарета полетела на пол.
– Не кричи, и я не причиню тебе вреда, – сказал он. – Мне просто нужны деньги.
Она не сопротивлялась. Он был выше и сильнее. Он связал ей руки.
– Я тебя не трону. Мне нужны деньги.
Она сказала, что покажет ему, где лежат деньги, спереди, возле окон. У нее родилась смутная мысль, что кто-нибудь их увидит и вызовет полицию.
Потом он наконец признался:
– Мне нужны не деньги.
– Как скажешь, – проговорила она как можно более ровным голосом.
Он стянул с нее халат и дернул за волосы. Мисти упала на колени. Она не знала ни одной девушки из массажного салона, которую не избил бы какой-нибудь урод, и вот ее очередь.
Он сделает ей больно? «Боже, не позволь ему!» Потом она подумала: «Что он сделал с Луизой?»
Она обмякла, когда он, больно потянул ее за ее за тонкие запястья в комнату «С».
– Луиза! – крикнула она.
Тишина. Бедная Луиза – она, должно быть, мертва.
Раздался звонок в дверь. Клиент. Она кричала, пока у нее не заболело горло, надеясь, что он услышит. Клацнула внешняя дверь, и снова все стихло.
Мужчина бросил ее поперек массажного стола и попытался оседлать, но она вывернулась. – Луиза! – закричала она. – Луиза! Помоги мне!
– Сука! – сказал он и ударил ее. – Ты за это заплатишь! Я убью тебя!
Она увидела в его руке нож.
– Если не хочешь этого – будешь делать мне минет.
Его полустоячий член коснулся ее рта. Она отшатнулась. Он бросил ее на пол.
– Заткнись!
Когда он закрыл ей рукой рот, она поняла: сейчас ее убьют. В салонах это уже случалось. Луиза в другой комнате наверняка мертва. Теперь ее очередь.
Она опустила подбородок, чтобы он не перерезал ей горло. За спиной болели запястья. «Боже, – подумала она, – зачем мы его впустили?»
Он вновь заговорил.
– Ты грязная сука. Ты шлюха…
Она подняла глаза, чтобы посмотреть, что он делает. Он дергал себя, но не мог возбудиться.
– Ты этого заслуживаешь, – хрипло проговорил он, уставившись в стену. – Ты заплатишь за это!
Казалось, он разговаривал с кем-то другим.
Она заплакала.
– Если ты не заткнешься, я тебя заткну!
Он туго завязал ей рот полотенцем и уселся на ее тело. Снова, уже спереди, попытался в нее войти – безуспешно. Тогда он сдался и начал удовлетворять себя, не прерывая словесного потока:
– Ты грязная… ты шлюха! Я тебя возьму. Просто подожди. Ты это получишь.
Она всхлипывала сквозь кляп. Его речь становилась все громче и быстрее, и по ее обнаженному бедру потекла теплая струйка.
Он встал на колени и слабым голосом произнес:
– Я извиняюсь.
Голос стал тонким, будто он вот-вот расплачется.
– Я извиняюсь, – повторил он, поднимаясь на ноги. – Я страшно извиняюсь. Я действительно извиняюсь. Ужасно извиняюсь. Действительно извиняюсь.
Он вынул у нее изо рта полотенце, вытер сперму с ее ноги и с себя. Достал с полки салфетку и промокнул ей ее слезы.
Его лицо оказалось прямо над ней, и она хорошо его разглядела. Он выглядел как богатый панк, псих. И теперь, перестав изображать мачо, говорил так же.
– Я очень извиняюсь, – заныл он, точно больной ребенок.
Он поднял ее на ноги и начал неловко ее одевать. Она не могла перестать плакать. Платье он натянул наизнанку, и, пока он бормотал извинения, она сама вывернула его и надела правильно.
Он усадил ее на массажный стол и принялся прибираться, не прекращая говорить:
– Я не хотел причинить тебе боль, – сказал он, возвращая детское масло на полку и расставляя бутылочки. – Я не хотел тебя напугать.
Он протер все: дверные ручки, стойку, пол, где он ее изнасиловал, массажный стол. Затем вышел из комнаты.
– Выйдешь раньше чем через пять минут, – бросил он через плечо, – я тебя убью.
Голос у него снова стал низким и злым.
– Хорошенько тебя порежу.
Минут десять она слышала, как он возится в приемной. Потом звякнул колокольчик, и наружная дверь закрылась.
Она крикнула:
– Луиза?
Ответа не было.
Она встала – руки все еще были склеены за спиной – и пошла из комнаты в комнату. Все пять дверей были закрыты. Она позвала снова – тишина.
В этот момент зазвонил телефон. Она выбежала, сбросила трубку с рычага носом. Та упала на пол, и она, наклонившись, сказала:
– У нас проблемы. Помогите нам. У нас проблемы!
Из трубки раздался мужской смех.
Она прошла по коридору и начала открывать двери одну за другой. Луиза сидела голая посреди комнаты «D»: рот заткнут полотенцем, лодыжки скрещены и связаны, руки – за спиной.
Они помогли друг другу освободиться.
– О, Мисти, – сказала Луиза, – я слышала, как ты кричала. Я думала, ты умерла.
– Я тоже так думала.
В вестибюле они обнаружили, что насильник забрал свои 25 долларов, около 65 долларов и водительские права из кошелька Луизы и 100 долларов из кошелька Мисти. Зону приема он оставил безупречно чистой.
Мисти нашла сигарету, выпавшую у нее изо рта в тот момент, когда он на нее набросился. Потушенная, она лежала в корзине.
Раздался звонок.
– Это он! – закричали обе.
Дверь открылась, и они закричали снова. Вошла бухгалтерша. Осмотревшись, она позвонила в полицию.
* * *
Два дня спустя владельцы созвали девушек из «Логова тигра», «Долины викингов», «Лисьего логова» и «Бани» на собрание.
Мисти и Луиза, все еще в слезах, рассказали двадцати женщинам, что произошло, и описали насильника. Хозяева посоветовали девочкам, если он вернется, не паниковать, а чуть подзадержать его и вызвать полицию. Затем стали обсуждать, кто это мог быть.
У каждой был свой кандидат. Девушка из «Бани» сказала, что мужчина, подходящий под описание насильника, был ее постоянным клиентом, пока несколько месяцев назад он не ушел в гневе после того, как банк отклонил телефонный чек по кредитной карте его отца. Он был богатым на вид парнем, очень следил за собой, пользовался кремами и лосьонами, а иногда и косметикой, выглядел намного моложе своих лет. Звали его Фред Коу.
– О, он! – сказала массажистка по имени Бобби. – Он теперь мой клиент. Любит, чтобы я наряжалась, как маленькая девочка, и сюсюкала с ним как с ребенком. Эй, отвяжись от него! Он дает хорошие чаевые.
– Есть вероятность, что он насильник? – спросил кто-то.
– Он никогда не бывает груб со мной, – сказала Бобби.
Собрание перешло к более вероятным кандидатам.
* * *
В 22:15 30 июля 1979 года на Саут-Хилл снова произошло нападение. Женщина вырвалась, когда мужчина попытался схватить ее за горло.
Полиция дала описание: белый мужчина, 17–22 года, рост около 177 см, среднего телосложения, каштановые волосы до плеч, джинсы.
И снова – без результатов.
15Когда на сцену выходит классический психопат, рано или поздно все начинает идти наперекосяк…
Периоды успеха – или хотя бы стабильности – сменяются странно жестоким и безответственным поведением, глупыми, немотивированными срывами, не поддающимися рациональному объяснению.
Пострадавший – обиженный и ошеломленный приятель, друг или деловой партнер – в какой-то момент начинает думать, что это не визави, а он сам на время лишился рассудка.
Алан Харрингтон, «Психопаты»
Фред и Дженнифер снова переехали – в маленький дом-ранчо горчично-желтого цвета на углу Двадцать девятой и Ребекки. Самые роскошные дома Саут-Хилл тянулись по его дальнему, западному, краю, и по мере продвижения на восток качество застройки падало; дом Коу стоял уже на самой окраине, за цепью невысоких холмов и оврагов, дальше начинался Спокан-Вэлли. Но Фред, казалось, был рад жить на бойкой Двадцать девятой – улице своего детства, пусть и в трех милях от старой семейной резиденции у Комсток-парка.
Здесь соседствовали обшитые рубероидом, давно не ремонтированные халупы и послевоенные дома за пятьдесят тысяч долларов – вроде того, что они снимали за 325 долларов в месяц. В доме была солнечная кухня с раздвижными стеклянными дверями на террасу, бежевый ковер, полноценный подвал и гараж на две машины. Соня, прикованная к постели сестра Дженнифер, сказала ей:
– Дженни, теперь у тебя есть все. Держу пари, ты действительно счастлива.
Но счастлива она, разумеется, не была. Ей приходилось иметь дело с Фредом, а он не изменился. К середине лета их жизнь превратилась в одну сплошную ссору – в основном из-за его отсутствий и ее пьянства. Они были беднее, чем когда-либо, и каждый день ждали, что им отключат телефон. Ему, наконец, удалось продать дом – по перекрестной сделке с листингом другого риелтора, – но поделенная комиссия едва покрыла накопившиеся на работе долги за гонорары и издержки.
Невозмутимый, он по-прежнему приносил домой стейки, португальские сардины, воду «Перье» и прочие деликатесы, и Дженнифер решила, что он, скорее всего, опустошает кредитные карты родителей или снова занимает у отца. Терпение главного редактора казалось безграничным. Он уже выдал Фреду аванс за публикацию неудачного «Секса в Белом доме», а после этого были тысячи долларов – рождественские подарки, займы на карманные расходы и мелкие суммы из кабинета.
Фред часами разрабатывал схемы спасения – и все примерно такие же успешные, как реклама, некогда размещенная им в «Нэшнл Инквайрер»: «Как преуспеть в чем угодно! Как добиться успеха, превосходящего самые смелые мечты! Как сколотить состояние!» Он объяснял, что если реклама вызовет достаточный интерес, он быстро выпустит книгу. Поступило пять заказов.
Абсолютный ноль – так своим бухгалтерским умом оценивала его схемы Дженнифер. Больше, чем когда-либо, он занимался «Спокан Метро Гроув», но ни цента от всех этих лезущих в чужие дела якобы анонимных писем никто не видел. Глядя на его мечты и прожекты, она предвидела то же крушение, которое раздавило ее в Лас-Вегасе три года назад. И она повторяла ту же ошибку – сначала несколько глотков, потом один-два бокала вина днем, а затем полный уход в алкоголь. Она знала, что должен быть лучший способ справиться со своими проблемами, но так и не смогла его найти.
Взрыв произошел бы раньше, если бы не Соня Макнил. Сестра Дженнифер почти неподвижно лежала в доме престарелых у подножия Саут-Хилл. Ее прекрасные светлые волосы из-за сильнодействующих лекарств от ревматоидного артрита потемнели, пальцы выкрутило под странным углом. Двадцать лет она с улыбкой боролась с болью, цепляясь за надежду и живя по Библии, которая всегда была под рукой. Она регулярно выигрывала «голубые ленточки» на конкурсах рукоделия. Импортными, толщиной в дюйм ручками, сжимаемыми скрюченными пальцами, она выцарапывала длинную рукопись. У нее были длинные, аккуратно подстриженные ногти, рядом с кроватью стоял туалетный столик, на котором в идеальном порядке выстроились духи и одеколоны – словно она собиралась провести вечер в городе. Когда-то она была координатором моды в «Кресент», самом фешенебельном универмаге Спокана, и Дженнифер работала у нее моделью. Теперь, в трудные времена, они сблизились сильнее, чем когда-либо.
Иногда Фред сопровождал Дженнифер в дом престарелых, иногда заходил один – с конфетами, цветами или духами, редким для Сони ярким пятном. У нее была полка с книгами Айн Рэнд, которые он ей подарил; он всегда называл себя объективистом. Соня говорила сестре: «Знаешь, всей этой лестью и вниманием он заставляет меня чувствовать себя женщиной, а женщиной я чувствую себя очень редко». В строгих костюмах, шелковых галстуках и дорогих туфлях он рассказывал, как они с Дженнифер сколотят состояние, купят для Сони фургон с подъемником и поедут по пшеничным полям Палузы, или в Монтану, или к одному из десятков озер вокруг Спокана. Он рассказывал грубые, непристойные байки о женщинах, плативших ему по тысяче долларов за ночь, – как они бросались к его ногам в Вегасе, как он утопал в чужих телах за пультом.
Соня делала вид, что верит каждому слову, даже подзуживала его. Она хвалила его наряды и постоянно меняющуюся внешность, подстегивала самолюбие и поощряла его фантазии. Наедине она сказала сестре:
– Он терпеть не может быть обычным. У него свои правила. Он выше всего этого.
Дженнифер соглашалась – она это знала.
Как-то в августе мать Сони привезла в дом престарелых ее одиннадцатилетнего сына. Пока они разговаривали, зашли Фред и Дженнифер. Было так жарко, что простыни Сони потрескивали, будто только что выглажены. На столе стоял кувшин со льдом, и Фред с мальчиком начали бросать льдинки на Соню и на кровати двух девяностолетних женщин.
– Что вы делаете? – спросила Соня.
Они захихикали, и Фред сказал:
– Давай купим еще льда.
На этаже дежурила одна медсестра. Через несколько секунд после того, как они вышли, она услышала крик:
– Мне жарко!
Потом – вопль.
Вбежав в палату, она увидела, что одна из пациенток лежит на полу, вся во льду. Коу выходил со стаканом в руке. Медсестра велела им подождать. Позже мальчик сказал, что Фред обещал ему шоколад, если он возьмет вину на себя – и он признался.
– Смотри, – сказала медсестра, – у тебя в руке стакан. Он велел тебе солгать?
Она приказала Коу уйти и больше не возвращаться.
Инцидент усилил у Дженнифер ощущение надвигающейся катастрофы. Она стала заходить в бары в центре города, где собирались бродяги. Фред возвращался домой и находил ее пьяной; иногда он следовал за ней из бара в бар. Иногда она думала, что, возможно, просто ищет оправдание своему пьянству – но как тогда объяснить год трезвости, прожитый в одиночку? И уверенность, что она сможет бросить, если снова будет одна?
Как-то она прочитала, что брак – это как две кошки, связанные за хвосты и переброшенные через бельевую веревку. И без того плохо. А если одна из них сходит с ума?
В один ветреный вечер Фред вернулся из офиса в костюме-тройке и спросил, есть ли деньги на продукты. Она показала пустой кошелек. Он ушел в гараж к машинам. Через полчаса вернулся с огромным стейком.
– Где ты его взял?
– Спер, – ответил он.
– О, Фред…
Она не смогла есть. Ее до сих пор мучил стыд за неоплаченные обеды в Южной Калифорнии – за официанток, которым приходилось платить из своего кармана. А теперь это. Он вызывал у нее отвращение – но еще большее отвращение вызывала она сама. Она знала: как бы они ни жили дальше, это уже дно. Даже ниже той ночи в Вегасе, когда он объявил, что станет жиголо.
Через некоторое время он надел серый спортивный костюм и ушел на пробежку, а она поехала в бар на своем серебристом «Гран-при». Когда поздно вечером она вернулась, его не было. Неудивительно. Его отлучки становились все длиннее и чаще. Утром, вечером, даже днем – когда он должен был работать – никто не знал, где он.
Что-то должно было случиться. Что-то плохое. Это было как жить под занесенным мясницким топором.
Она начала планировать побег.
