Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-19". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Грегг Олсен

Соавторы: Энн Рул,Лайза Родман,Джек Олсен,Кейт Саммерскейл,Кэтрин Рамсленд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 217 (всего у книги 227 страниц)

В фильме «Седьмая вуаль» (1945), который, по словам Гарри Проктера, был любимым фильмом Кристи, несколько мужчин пытаются подчинить себе пылкую молодую пианистку¹⁹. Опекун женщины, которую играет Джеймс Мейсон, требует, чтобы она не выходила из дома и подчинялась его правилам. Портретист требует, чтобы она сидела неподвижно, как статуя, пока он ее рисует. Врач вводит ей наркотики, чтобы выведать ее секреты. Кристи взял на себя все эти роли: благодетеля, который заманивал девушек деньгами, одеждой и выпивкой; фотографа, для которого они позировали; доктором, который одурманивал их.

Тем временем он научился быть почти невидимым. Кристи был «прекрасно замаскирован для людей, среди которых он жил, – пишет Фрин. – Его аккуратная, но поношенная одежда имела совершенно защитный окрас. Окружающие почти не замечали, как он приходил и уходил. Он мог быть одним из многих тысяч людей, которые каждый день выходят из поездов метро или автобусов». После того как его поймали, он прятал свое лицо от фотографов, поджидавших его в судах и полицейских участках. Его отличительной чертой стали очки в роговой оправе по рецепту Национальной службы здравоохранения, которые защищали его глаза и одновременно обостряли зрение.

Фрин и сама была «любознательным существом»²⁰. В детстве ее упрекали за любопытство. Однажды, когда она спросила у матери, как куры несут яйца, та накинулась на нее, заявив, что у нее всегда был скверный ум и теперь она лишний раз доказывает это, желая узнавать о скверных вещах. Для Фрин изучение преступлений было способом удовлетворить свое любопытство, перейти границы допустимых для женщины тем. Дело Кристи дало ей прекрасный повод – идеальное прикрытие, – чтобы углубиться в нечто крайнее неприятное.

В своем романе «Прижмись и подгляди» Фрин описала восторг девочки, когда мальчик на детской площадке разрешил ей заглянуть в игрушечный раек, который сам смастерил, – картонную коробку с двумя отверстиями для глаз, обставленную внутри миниатюрными фигурками. Сцена в коробке была «одновременно удивительно реальной и совершенно неземной, – писала Фрин. – Там все было не того размера: ребенок был больше взрослого, утка больше лошади, птица нависала с неба на нитке, словно облако. Это был безумный мирок, миниатюрный, с безумными пропорциями, но источающий странное очарование. Стенки и крышки коробки придавали райку то ощущение дистанции, которое рама придает картине, перемещая ее куда-то в другое пространство». Ей довелось увидеть эту тайную, личную, почти запретную сцену.

Героиня романа Фрин с удовольствием заглядывала в чужие дома, особенно когда «шторы были отдернуты и можно было заглянуть в комнату; увидеть угол стола, а возможно, и сидящих за ним». С такого расстояния «она могла представить себе все, что происходит в этих странных полых оболочках, называемых домами, которые днем выглядели такими солидными; она могла почувствовать себя частью любой драмы, которая там разыгрывалась».

Хотя Фрин была родом из семьи среднего класса, далекой от убожества Риллингтон-плейс, она воспитывалась в атмосфере враждебности и обмана. Ее отец Юстас, племянник поэта и лорда Альфреда Теннисона, был тоскливым, мрачновато-романтичным человеком. Он женился на Эдит Джеймс, когда ему было тридцать три, а ей девятнадцать. У них было три дочери: в 1887 году родилась Стелла, в 1888 году родилась Фрин, крещеная под именем Уинфрид, а в 1891 году родилась Эрминтруда, но умерла в младенчестве. Юстас был настоятелем церкви в Саффолке, его обеспечивали родители жены, а многие прихожане не одобряли его склонность к благовониям, цветам, музыке и поэзии. В 1891 году, больной и измученный, он отказался от служения. «Его болезни не дали никакого названия», – писала Фрин.

Возможно, Юстаса ожидал скандал, потому что после его отставки Эдит отказалась снова делить с ним постель, «оскорбление с высоты своего религиозного отношения, – загадочно пишет Фрин, – сочеталось с оскорблением ее сексуальной природы», – и четырехлетнюю Стеллу отправили жить к родителям Эдит, которые не позволили Юстасу переступить порог их дома. Он путешествовал по миру в поисках новой должности священника, находя работу в Кейптауне, на островах Гернси и Цейлон. Фрин и ее мать поселились в нескольких пригородных виллах.

Фрин была фанатично привязана к матери, опасаясь, что в противном случае разделит судьбу своих сестер: одна умерла, другую отдали на воспитание бабушке и дедушке. Но Эдит была капризна и порой жестока.

– У тебя сегодня мерзкое дыхание, – говорила она Фрин. – Не наклоняйся надо мной, ради всего святого!

Она отшатывалась от прикосновений дочери:

– Почему ты не заботишься о своих руках? – говорила она. – У тебя кожа как у крокодила.

«Я, конечно, страстно любила свою мать, – вспоминает Фрин, – ведь ребенок не может жить в эмоциональном вакууме, – пока она не сделала такую любовь невозможной благодаря своему нраву». Эдит перенесла овариотомию в 1904 году, когда Фрин было шестнадцать, и с тех пор стала вести себя как «изверг». Фрин не осмеливалась никому рассказывать о том, что делала ее мать, – она думала, что ей все равно не поверят. Но она стала «ужасно бояться» ее.

Если Фрин увидела в Редже Кристи что-то от своей матери – холодность, вспыльчивость, жестокость, – то, возможно, увидела в нем и что-то от своего отца.

Когда Юстас жил у Фрин в Лондоне после Первой мировой войны, он любил гулять в Кенсингтонских садах, если стояла хорошая погода, и после возвращения с прогулок рассказывал дочери, как ему нравится смотреть на маленьких девочек, бегающих в своих черных чулках. Однажды, согласно автобиографическому роману Фрин «Алебастровая чаша» (The Alabaster Cup), она вернулась домой в конце выходных и обнаружила, что отец пригласил одну из этих девочек в дом и показал ей французские книжки с изображениями обнаженной женской натуры. Он объяснил девочке, что эта «натура – самое прекрасное, что есть в мире, что Бог никогда не создавал ничего прекраснее обнаженной женщины». Дочь предупредила его, что такое поведение может стать причиной шантажа.

«Папа сел, будто оглушенный, – писала Фрин. – Его поблекшие, но по-прежнему прекрасные голубые глаза были полны ужаса, красивый арабский профиль склонился на грудь, серебристые волосы выделялись на голове словно нимб».

– Мое дорогое дитя, – сказал он. Должно быть, у тебя был очень неудачный опыт, раз тебе пришло в голову нечто подобное? Я никогда в жизни о таком не слышал.

Однако он согласился больше не приглашать маленьких девочек на чай.

Фрин вспоминала, с какой страстной сентиментальностью к ней обращался отец. «Твоя любовь сделала мой короткий визит очень счастливым, – писал он ей вскоре после ее свадьбы с Тотти. – Быть так близко к тебе, обнимать, говорить с тобой так серьезно и в то же время с такой любовью! Неудивительно, что я считаю эту близость между отцом и дочерью величайшим удовольствием в мире». Он благодарил Фрин за то, что она старалась «дать мне счастье, которое должно было прийти из другого источника». Фрин говорила, что Юстас был человеком, «очень нуждавшимся в демонстративной привязанности».

В 1950-х годах она призналась двоюродному брату, что сексуальная жизнь отца «была, пожалуй, самой неуравновешенной из всех, о ком я когда-либо слышала». За его поверхностным благочестием, как и у Реджа Кристи, скрывались порочные порывы.

Фрин лишь смутно понимала, что происходит в ее семейном доме, ощущая боль и ярость матери, позор отца. Для нее, как и для других людей, очарованных Кристи, изучение убийств на Риллингтон-плейс могло быть способом вернуться в дом, где случилось что-то плохое и странное, только на этот раз в качестве внимательного детектива, а не растерянного ребенка.

Глава 8
Из девочки в символ

В своих последних записях для Гарри Проктера Кристи был более откровенен в том, что касается способов убийства¹. Он рассказал, что травил своих жертв газом, когда они сидели в веревочном шезлонге на кухне, за которым Кристи разместил резиновую трубку, подсоединенную к газовой трубе на стене. Он снимал с трубки зажим «бульдог», выпуская газ, и садился возле слегка приоткрытого кухонного окна, а газ в это время поднимался наверх. Только когда женщина начинала терять сознание, он нападал на нее и убивал. В своих рассказах он старался подчеркнуть, как милосердно расправлялся со своими жертвами. «Вне всякого сомнения, вы увидите, что во всех случаях я старался не причинить им вреда. Вначале они вводились в полубессознательное состояние, что каждый раз исключало возможность причинить им вред или вообще вызвать боль».

После этого, по его словам, он забывал о них. «Когда они оказывались в нише, я, похоже, выбрасывал их из головы и начинал планировать новое дело. Возможно, я смотрел на каждое из них как на очередную выполненную работу».

Кристи заявил, что помнит, как в январе дал Кэй Малони виски и бренди, пытаясь ее усмирить, и от этого она «возможно, вскочила на ноги и схватила сковороду, чтобы защититься от меня». Это была новая версия его предыдущих показаний, где он заявлял, что именно она спровоцировала насилие. Теперь он говорил, что Рита Нельсон могла и не нападать на него. По его словам, он занялся с ней сексом, затем дал ей выпить в шезлонге, включил газ и, увидев, что ее глаза стали «немного странными», быстро затянул веревку на ее шее. Он предположил, что не пытался выгнать Ину Макленнан из своей квартиры в марте, как заявлял до этого, а скорее, не давал ей уйти. Он предположил, что после удушения грубо затолкал ее тело в шкаф, не завернув его, как остальных, потому что боялся, что в любую минуту в дом может прийти Алекс Бейкер.

Кристи описал и орудие убийства: «Веревка, о которой я говорил, была длиной около полуметра с двойным узлом на каждом конце. Эти узлы помогали крепче ухватиться за веревку и гораздо лучше затягивать ее. Я держал ее спрятанной в ящике для инструментов. Знаете, я мог спустя годы наткнуться на эту веревку, и ее вид снова вывел меня из равновесия. Когда кто-нибудь из этих девушек приходил в квартиру, я первым делом прятал веревку в карман. Тогда она оказывалась как нельзя кстати в нужный момент».

Кроме того, Кристи гораздо подробнее рассказал о смерти Берил Эванс. По его словам, он увидел, как Берил пытается отравить себя газом в своей комнате в понедельник, 7 ноября 1949 года. Он привел ее в чувство, налил стакан воды и чашку чая, а затем пообещал вернуться на следующий день, чтобы помочь ей сделать все как следует.

В «роковой день», по словам Кристи, Берил подтвердила, что «хочет пройти через это, и сказала, что сделает все, о чем я попрошу, если только я помогу ей. Думаю, она знала, что мне хочется заняться с ней любовью, и, опустившись на пуховое одеяло перед камином, сказала, что если я хочу, то могу лечь рядом, но я должен пообещать, что помогу ей после этого».

Он вспоминал, что после секса с ней «взял газовую трубку, поднес к ней и заговорил, а она сказала, чтобы я продолжал выпускать газ. Затем она начала терять сознание и биться в конвульсиях, и в этот момент я задушил ее. Я полагаю, что именно тогда у меня снова был половой акт». По словам Кристи, он сказал Тиму Эвансу, что его жена покончила с собой, и предупредил, что Тима будут подозревать в убийстве, поэтому тот согласился воспользоваться своим фургоном, чтобы избавиться от тела. Кристи утверждал, что не имеет ни малейшего представления о том, что случилось с Джеральдиной.

Кристи, казалось, подогнал свои воспоминания о последних жертвах к выводам криминалистов о том, как эти женщины были убиты. Он вел себя странным образом покладисто, одновременно равнодушно и услужливо, как будто все эти факты были лишь малозначительными предположениями.

И все же в некоторых вопросах он проявлял упрямство. Он в негодовании отверг показания, с которыми в магистратском суде выступила Морин Риггс, подруга убитой Кэй Малони. По его словам, он никогда в жизни не видел Риггс и уж точно не встречал ее в пабах. Он настаивал на том, что мало пьет.

«Я крайне редко притрагиваюсь к этой дряни», – писал он. Признавал, правда, что принял немного «портвейна и прочего» на Рождество 1951 года, когда они с Этель навещали Рози Свон и ее семью в доме девять на Риллингтон-плейс, а еще в 1952 году он выпил бокал пива с членами своего профсоюзного отделения, где числился председателем. Однако, по его словам, он никогда не ходил выпить с другими председателями после их регулярных собраний возле Лондонского моста: «Мы с тремя-четырьмя делегатами всегда заходили в ночное кафе (с 21:30 до 21:44) и выпивали по чашке чая. Мистер Гулд, который был моим заместителем, подтвердит это и назовет имена других делегатов. Гулд неизменно отвозил меня домой, и чаще всего после того, как мы беседовали, сидя у него в машине. В любом случае бывало уже слишком поздно, все пабы уже закрывались к этому моменту».

Он рассказывал, что хранил у себя в квартире виски и портвейн только для того, чтобы угощать ими женщин, на которых собирался напасть. «Я хранил эти бутылки, чтобы помочь себе, а не потому, что мне нравится пить». Для Кристи, похоже, было более позорным считать себя обычным пьяницей, чем человеком, который пользовался алкоголем, чтобы облегчать изнасилования и убийства.

К этому времени Гарри прочитал тысячи слов тюремных показаний. Кристи писал аккуратным ровным почерком, его фразы были составлены размеренно и ровно, он выдавал изнуряющий, самодовольный монолог, словно повторяя удушение своих жертв. Его убийства, казалось, должны были вызывать бушующие эмоции, однако в его рассказе не было ни ярости, ни страха, ни вожделения. Агрессию и похоть он видел только в чернокожих мужчинах и белых девушках, которые находились рядом с ним; ужас и отчаяние – только в Берил и Этель. Читая бесстрастные рассказы Кристи и описания тел замученных жертв, Гарри приходилось лишь представлять себе, что чувствовали Кристи и его жертвы.

* * *

2 июня три миллиона человек наблюдали с тротуаров, окон, трибун и подмостков – под серым небом и струями дождя, – как золотая карета везла двадцатисемилетнюю королеву Елизавету из Букингемского дворца в Вестминстерское аббатство на коронацию. Еще больше миллионов глаз наблюдали за церемонией на экранах телевизоров и кинотеатров по всей стране.

После нескольких лет войны, строгой экономии и упадка в империи многие надеялись, что эта коронация станет началом новой елизаветинской эпохи мира и прогресса. Принцесса Маргарет описала воцарение своей сестры как «время Феникса», когда «все восставало из пепла»². Уинстон Черчилль выражал благодарность за эту «сияющую фигуру», которой была благословлена Англия³. В то утро газеты сообщили, что британская экспедиция только что совершила свое первое успешное восхождение на Эверест.

В ледяной галерее Вестминстерского аббатства светский фотограф Сесил Битон рассасывал леденец, пытаясь побороть ужасное похмелье⁴. Ему поручили сделать официальные фотографии королевы после службы, и он так нервничал из-за этого задания, что накануне выпил слишком много. Битон облокотился на балкон, чтобы понаблюдать за тем, как пэры и пэриссы проходят между рядами в храме. В своем дневнике он писал, что они образовывали величественный поток из темного бархата и белоснежного меха, а сводчатые каменные стены возвышались над ними, словно серебряный лес. Он видел, как Черчилль поднимался к своей скамье, «трепеща массой белых лент и белых перьев в шляпе, которую держал в руке». Но больше всего Битона поразила сама королева – ее розовые щеки, туго завитые волосы вокруг диадемы на лбу, кротко сложенные руки на платье, расшитом аметистами, жемчугами и опалами. «Она все еще юная девушка, – заметил он, – с простыми и смиренными манерами».

Королева очень неохотно согласилась на телевизионную трансляцию, настояв на том, чтобы ее не снимали крупным планом. Но даже с учетом того, что телеоператоры находились на приличном расстоянии, кадры правительницы, сделанные Би-би-си, вышли более интимными, более навязчивыми из всех, которые можно было видеть раньше на изображениях с ней. В кинотеатре «Коммодор» на территории Ноттинг-Хилла зрители были поражены тем, как близко их снимали камеры⁵. «Мы, конечно, понимали, что это делается с помощью специальных объективов, – гласила заметка в “Уэст Лондон обсервер”, – но на мгновение нам показалось, что у камер выросли крылья, они пролетели над головами собравшихся и впились своими неумолимыми электронными глазами в лицо Елизавете II». Королева оказалась под их пристальным, немигающим взглядом.

Фрин наблюдала за церемонией на территории района Примроуз-Хилл, в доме своей подруги Рози, вдовствующей маркизы Хедфорт⁶. Перед началом трансляции они задернули шторы. В письме американской подруге Фрин рассказывала: «Мы сидели в темноте, завороженные (но было очень холодно, Рози выключила отопление, так как оно было электрическим, и Рози боялась, что оно может повредить телевизор)».

По словам Фрин, королева выглядела «беззащитной и очень одинокой», когда подходила к алтарю. «На ней была накинута золотая ткань, королева опустилась на колени, и ей помазали ладони рук, грудь и макушку. Все было так просто, так скромно, так тихо». Прислуга одела ее в пояс и тунику из золотой ткани, добавляя ей «золото за золотом, пока она из девочки не превратилась в символ». Елизавета «будет чудесной королевой, – писала Фрин, – но, милая моя, личная свобода для нее навсегда закончилась».

После церемонии Сесил Битон заскочил к себе в лондонскую квартиру, чтобы отоспаться, а через час отправился в Букингемский дворец. Он установил свет и камеру в Зеленой гостиной перед несколькими экранами, изображающими интерьер Вестминстерского аббатства, и попросил королеву сесть рядом с несколькими букетами роз и клематисов, которые он собрал в своем саду в графстве Уилтшир. По словам Битона, принц Чарльз и принцесса Анна, которым было четыре и два года, «вертелись в диком восторге» и не могли усидеть на месте ни минуты. Он увидел, что королева выглядит очень маленькой в своем одеянии, ее нос и руки слегка покраснели, а глаза выглядят уставшими. «Да, – согласилась она, – корона действительно становится довольно тяжелой». Он поставил позади нее лампу мощностью тысяча ватт, чтобы ее лицо сияло, а затем принялся быстро щелкать затвором.

Создав портреты новой королевы, Битон был удивлен тем, как хорошо они получились. На фотографиях, которые появились в газетах на той неделе, была изображена девушка в драгоценностях и мехах, ее свежая кожа блестела. Эта чистая, сияющая фигура резко контрастировала с оскверненными женскими телами, которые в марте были вынесены из дома десять на Риллингтон-плейс.

* * *

По просьбе Скотленд-Ярда доктор Кэмпс посетил Риллингтон-плейс со специалистом по газовому хозяйству, чтобы проверить правдивость рассказа Кристи об убийстве Берил Эванс⁷. Осмотрев газовые трубы, окна и размеры комнат верхнего этажа, инженер пришел к выводу, что «крайне маловероятно, если вообще возможно», чтобы Кристи травил Берил до потери сознания, как описывал: если бы в гостиной была создана столь эффективная газовая камера, чего было практически нельзя добиться, то Кристи бы сам отравился. Кэмпс также сомневался в объяснении Кристи о том, что другие женщины были отравлены газом из трубы на кухне. Наверняка они бы почувствовали запах газа? Наверняка его пары подействовали бы и на Кристи? И все же в трех телах было обнаружено значительное количество угарного газа.

С помощью сведений, которые предоставила общественность и семьи жертв, полицейским удалось собрать воедино биографии двух женщин, чьи останки были найдены в саду Кристи.

Рут Маргарете Кристина Фюрст родилась в Цюрихе в 1922 году, а в детстве жила в Австрии⁸. Она была высокой, очень стройной девочкой с крупными руками и ногами, волнистыми черными волосами. Из-за того что она была еврейкой, ей пришлось покинуть школу в городе Бад-Феслау под Веной, когда Гитлер аннексировал Австрию в 1938 году. Ее подруга, которая на момент опроса жила в доме-фургоне на территории графства Беркшир, рассказала сотрудникам полиции, что Рут всегда хотела стать медсестрой.

Квакерская организация по делам беженцев помогла Рут бежать в Великобританию в 1939 году, ее родители и двое братьев остались в Австрии. Сначала она жила в районе Голдерс-Грин на севере Лондона. Хозяйка ее дома жаловалась, что ею «очень трудно управлять» и что она «очень любит мужское общество». На работе в отеле на территории Южного Кенсингтона она вела себя более сдержанно: по словам коллеги, она была одинокой девушкой и проводила все свободное время за чтением книг по медицине и сестринскому делу. Тем же летом она поступила в медучилище в городе Уэстгейт-он-Си, графство Кент. Сотрудник училища, отвечавший за нравственное благополучие, запомнил ее как умную и внимательную.

Когда в сентябре разразилась война, государственный трибунал зачислил Рут в категорию «враждебных иностранцев». Она могла оставаться на свободе, но должна была регулярно отчитываться перед властями, и ей запрещалось жить вблизи побережья страны. В октябре совет по делам беженцев перевез ее из Уэстгейт-он-Си в дом конгрегационалистского священника в графстве Ланкашир.

Жена священника рассказывала, что Рут вела себя в новом доме угрюмо и не желала помогать по хозяйству. «Казалось, она пребывала в душевном тумане и не выглядела счастливой, – замечала хозяйка. – Причина такого поведения, несомненно, крылась в неудачном опыте, который она пережила в своей стране перед началом войны в 1939 году. Похоже, она не заботилась о своем внешнем виде, была грязной и неряшливой». Неудивительно, что Рут чувствовала себя так подавленно: она скучала по дому, боялась за свою семью и была вынуждена отказаться от обучения медицинскому делу. Жена священника организовала для нее обследование у специалиста, который пришел к выводу, что она психически больна. Он рекомендовал ей вернуться в Лондон, где она могла бы находиться под наблюдением совета по делам беженцев.

В январе 1940 года, когда Рут жила в женском приюте в районе Хайгейт, она узнала, что ее родители и младший брат сбежали из Австрии и добрались до Нью-Йорка. Однако в мае того же года Рут арестовали как одну из 24 000 немцев и австрийцев, которые, как опасалось британское правительство, могли выступить в роли диверсантов в случае гитлеровского вторжения. Рут поместили в лагерь для женщин и детей на острове Мэн – это была деревня, обнесенная колючей проволокой. Некоторые из еврейских беженцев в этом лагере подвергались оскорблениям и издевательствам со стороны немецких и австрийских интернированных граждан, преданных нацистам.

Рут вернулась в Лондон после своего освобождения в декабре 1940 года. Она нашла комнату в общежитии района Паддингтон и работу в отеле района Мейфэр. В начале 1942 года она забеременела от официанта-киприота, в октябре того же года родила дочь в доме матери и ребенка на территории Западного Хэмпстеда. Ее дочь по имени Соня взяли под опеку в городе Роял-Танбридж-Уэллс, графство Кент, и Рут иногда удавалось ее навещать. Рут регулярно писала своей матери в Нью-Йорк, делясь новостями о ребенке. В одном из писем она рассказала, что подружилась с Вилли Хоффером, венским психоаналитиком, который тогда жил в районе Сент-Джонс-Вуд.

Несколько следующих месяцев Рут работала официанткой в Ноттинг-Хилле и токарем на заводе боеприпасов в Мейфэре. Один из ее друзей рассказал, что ей, похоже, очень не хватало денег. Некоторые из ее коллег, заметив, что она с трудом заканчивала смену, догадались, что она беременна. В июне она ушла с завода боеприпасов. Она жила в подвале на Оксфорд-Гарденс, в нескольких улицах от Риллингтон-плейс, когда пропала в августе 1943 года.

Кристи рассказал полицейским, что познакомился с Рут Фюрст в закусочной на углу Ланкастер-роуд и Лэдброк-гроув. По его словам, она была у него дома два или три раза, пока Этель навещала свою семью в Шеффилде. Кристи в заметках для Гарри писал: «Она была высокой, почти того же роста, что и я». Ее внешность он описывал так: «Очень худая, так как явно голодает. Большого ума барышня (очевидно, неуравновешенная и депрессивная)».

Однажды днем, согласно записям Кристи, он предложил Рут вылечить ее хроническое катаральное воспаление, и стал травить ее газом с помощью придуманного им приспособления. Это была та самая стеклянная банка, которую полицейские нашли в его саду. В отверстия завинчивающейся трубки вставлялись две резиновые трубки: одна для подключения к газовому кронштейну, другая для подачи газа; запах маскировался резким ароматом бальзама Фрайара, налитого в саму банку. Как рассказал Кристи, после этого Кристи занялся сексом с Рут и задушил ее.

Получив телеграмму от Этель, в которой она сообщала о своем возвращении в Лондон, он завернул тело Рут в ее пальто с леопардовыми узорами и спрятал под половицами гостиной. На следующий день, пока Этель была на работе в Хаммерсмите, Кристи перенес тело в душевую. Ночью он вырыл яму в саду и закопал труп, после чего разровнял землю и сжег одежду Рут в мусорном баке.

Когда столичная полиция отправила свидетельство о смерти Рут ее матери в Нью-Йорк, Фридл Фюрст поначалу отказывалась принять, что ее дочь мертва. Она написала в Скотленд-Ярд и попросила объяснить, как его сотрудникам удалось установить принадлежность найденных костей: медики, с которыми она консультировалась, сказали, что такую процедуру нельзя осуществить. «Если нет весомых доказательств, вы не имеете права выдавать свидетельство о смерти, – писала она, – я не поверю этому». Она говорила, что была в отчаянии и хотела знать правду. Рут была вторым ребенком, которого миссис Фюрст потеряла во время войны, – ее старший сын Готфрид исчез в Вене в 1942 году, скорее всего, его отправили в концлагерь. Сотрудники лондонской полиции ответили Фридл Фюрст и объяснили, как им удалось идентифицировать останки Рут.

Другой скелет, собранный из костей в саду Кристи, принадлежал Мюриэл Амелии Иди – она была дочерью моряка и родилась в 1912 году неподалеку от доков в восточной части Лондона⁹. Когда ее мать умерла во время эпидемии гриппа в 1918 году, Мюриэл отдали в детский дом на востоке Лондона, а когда ей исполнилось двенадцать, отправили в район Актон помогать недееспособной невестке своей матери управлять общежитием для полицейских. После смерти тети в середине 1930-х годов Мюриэл устроилась прачкой в больницу в Кембридже.

Мюриэл была небольшой пухленькой темноволосой женщиной. Во время войны она вернулась в Лондон и поселилась у сестры своей матери, Марты Хупер, в районе Патни. Личная жизнь Мюриэл была загадкой для миссис Хупер. «Мы неплохо ладили друг с другом, – признавалась сестра ее матери, – но она была немногословна и не доверяла мне. Пару раз я требовала ответа, потому что она задерживалась допоздна, но в остальном между нами не было никаких неприятностей». Отец порой навещал ее в Патни, а иногда она встречалась с одним из двух своих старших братьев, которые жили на юге Лондона.

Мюриэл устроилась на сборочный конвейер в «Ультра электроникс» в Актоне, а по вечерам выпивала в пабе «Полумесяц» в Патни со своей лучшей подругой и коллегой Пэт. Когда однажды в 1944 году Пэт не пришла на работу, Мюриэл отправилась ее искать и с ужасом выяснила, что та погибла ночью во время бомбежки. После этого Мюриэл несколько раз посещала «Полумесяц» с мужчиной средних лет в фетровой шляпе.

В том же году Мюриэл познакомилась с Реджем Кристи в «Ультра электроникс». Он работал в этой фирме водителем, уволившись из полиции в конце 1943 года. Они с ее другом-джентльменом часто приходили к Кристи и Этель выпить чаю на Риллингтон-плейс, а однажды вместе сходили в кино.

Мюриэл исчезла в субботу 7 октября 1944 года. По словам миссис Хупер, вернувшись домой в середине рабочего дня, она отправилась обратно в 16:00, сказав, что не опоздает. На ней было пальто клеш верблюжьего цвета и черное платье с розовым воротником. Тетя подозревала, что она беременна. Она не беспокоилась, когда Мюриэл не вернулась в тот вечер, поскольку та иногда уезжала на пару дней, но когда через неделю домой принесли поздравительную открытку для Мюриэл, миссис Хупер сообщила властям, что ее племянница пропала. Полиция пришла к выводу, что она, должно быть, погибла во время одного из налетов крылатых ракет «Фау‑1».

Согласно показаниям, которые Кристи дал полиции, в ту октябрьскую субботу Мюриэл пришла к нему одна, и он отравил ее газом с помощью своего приспособления, задушил во время секса, а затем закопал в саду.

Кристи рассказал, что его собака Джуди откопала череп Мюриэл в 1949 году, в то же время, когда были убиты члены семьи Эванс. Он засунул череп под плащ, прошел за угол на Сент-Маркс-роуд, отодвинул кусок гофрированного железа на окне разбомбленного дома и просунул череп в это отверстие, услышав, как тот с грохотом упал на пол. Позже на Риллингтон-плейс Джуди отрыла и бедренную кость, которую затем Кристи воткнул в землю, чтобы подпереть забор в саду.

После признания Кристи сотрудники полиции узнали, что двое детей нашли человеческий череп в заброшенном доме на Сент-Маркс-роуд в декабре 1949 года, вскоре после того, как Кристи, по заявлениям, выбросил его там. По крайней мере, в этом вопросе, он, похоже, не соврал. В то время местные полицейские предположили, то череп принадлежал жертве немецкой бомбардировки.

Гарри подумал, что последние признания еще сильнее повышают вероятность гибели и Берил Эванс, и ее дочери от рук Кристи. Теперь он признался, что убивал женщин с 1943 года. Он даже утверждал, что спрятал тело Рут Фюрст там, где были найдены тела Берил и Джеральдины. Описание его устройства для отравления также помогло объяснить, как он лишал женщин сознания, не отравляясь газом сам.

* * *

В четверг днем королева и герцог Эдинбургский проехали по западу Лондона мимо Риллингтон-плейс на пути к Сент-Маркс-роуд. Жители уже украшали улицу к празднованию коронации.

– Мы и правда собираемся хорошенько повеселиться, – сказал Фред Стайлз, водитель грузовика, живший с семьей над Ньюманами в доме одиннадцать, – и результат покажет, что у нас не такое унылое место, каким его считают¹⁰.

Он и жена Бесси набрали огромную сумму в сто четырнадцать фунтов, для этого сложились порядка сорока семей из двадцати домов по этой улице. «Мы хотим, чтобы наши дети проводили время как можно лучше, – сказала одна женщина в интервью газете “Кенсингтон пост”, – тем более что дурная слава об этой улице наверняка ужасно повлияла на их неокрепшие умы».