Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-19". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Грегг Олсен
Соавторы: Энн Рул,Лайза Родман,Джек Олсен,Кейт Саммерскейл,Кэтрин Рамсленд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 161 (всего у книги 227 страниц)
Глава 11
Тони
Вскоре после возвращения из загадочной поездки с Бонни и Дианой, Авис и Тони чаще ссорились, чем разговаривали. Тони ушел. Это было в первый, но не в последний раз. Наблюдая, как его машина отъезжает от дома, Авис заметила машину с номерами Индианы. Через двенадцать лет после ухода к ней неожиданно вернулся отец. Позже Авис писала, что его возвращение стало «исполнением желания, которое она столько лет загадывала на день рождения»[136] 136
Avis L. Johnson, пост в «Фейсбуке», Avis and Pete’s Illiterate Writers’ Group.
[Закрыть].
Пять дней Клинтон «Джонни» Джонсон общался с дочерью и знакомился с внуками. На фотографиях того времени мы видим улыбающихся Джонни, Авис и двух малышей. Но смотреть на снимки горько, потому что это была их последняя встреча. Через две недели, вернувшись в Индиану, Джонни погиб из-за ужасной случайности. Он съехал с дороги, проехал через свой двор, выехал в кукурузное поле и вышел по нужде. Машина покатилась назад и задавила его. Ему было сорок семь лет. Мужчина, потерю которого Авис оплакивала всю жизнь, ушел навсегда.
Хотя Тони работал в «Королевском кучере», позволить себе собственное жилье он не мог. Уйдя от Авис, он чаще всего спал прямо в дюнах или ночевал на диванах у приятелей. Но когда в конце июля погиб Джонни Джонсон, Авис почувствовала себя такой одинокой, что попросила Тони вернуться к ней и детям.
Воссоединение семьи было не слишком радостным: супруги вечно ссорились из-за денег, да и секс не приносил никакой радости. Тони всячески уклонялся от ее объятий. Позже Авис вспоминала, что «он словно боялся прикоснуться к ней». Тони действительно боялся, что может произойти, если он уступит. Авис вспоминала, что он старался к ней не прикасаться. Ему нужно было лишь насилие. Однажды он заявил: «Ты моя жена, и я хочу тебя трахнуть», швырнул ее на постель и взял силой. Авис не считала это изнасилованием – ведь она была его женой[137] 137
* Авис Коста, беседа с Лестером Алленом-старшим, 25 июля 1969 года.
[Закрыть]. А в 1966 году женщины не могли обвинить мужей в сексуальном насилии[138] 138
Супружеское изнасилование не считалось преступлением во всех пятидесяти штатах до 1993 года. И даже сегодня очень трудно доказать отсутствие сексуального согласия в браке. (Прим. авт.)
[Закрыть]. К этому времени Тони регулярно принимал «солацен» и другие амфетамины поочередно. Он экспериментировал с разнообразными уличными наркотиками – гашишем и даже героином и ЛСД. Он рассказывал Авис, как выходит из собственного тела и наблюдает за собой со стороны.
Однажды, когда она спросила его, помнит ли он что-то, Тони резко ее оборвал. Авис поняла, что он не хочет отвечать на вопросы о том, что делал и где был[139] 139
* Авис Коста, беседа с Морисом Голдманом, 9 марта 1969 года.
[Закрыть].
– Нет, я не хочу об этом говорить. Это был не я. Это был кто-то другой[140] 140
* Авис Коста, беседа с Лестером Алленом-старшим, 25 июля 1969 года.
[Закрыть].
Тони воспринимал себя как какого-то другого, и это ему нравилось, а вовсе не пугало. Он старался как можно больше узнать о своем любимом предмете: Тони Косте. Тони читал книги по астрологии, ведьмовству, буддизму. Психотропные препараты он глотал как аспирин. Наблюдениями и усиливающимся ощущением мрака он делился с приятелями.
Как-то вечером, пропустив несколько кружек пива в «Кубрике», он сказал приятелю, что подумывает «о чем-то ужасном, кошмарном».
Приятель лишь отмахнулся:
– Брось, Тони. У всех порой бывают такие мысли.
Тони взорвался:
– Ты не понимаешь! И никто не понимает!
С этим словами он поднялся и ушел.
Глава 12
Лайза
Мама умела останавливать людей на улицах. Даже когда она была малышкой, посторонние люди говорили бабушке, что никогда не видели такого прелестного ребенка. Не думаю, что суровая, грубоватая бабушка могла простить это дочери. Мама росла и из красивой малышки превратилась в сексуальную женщину. Ее сексуальность была настолько животной, что почти пугала. Она даже пахла иначе – землей, плодородной землей.
Дед Джорджи ей гордился. У мамы были кудрявые светлые волосы до плеч. Она еще больше высветляла их, а позже стала носить пышную прическу. Нос-пуговка был усыпан веснушками. У мамы была очаровательная улыбка и яркие голубые глаза, которые часто вспыхивали от гнева – на моей памяти такое случалось постоянно. Она любила посмеяться, но чаще всего над другими. Ее хлебом было не корми, дай только кого-нибудь разыграть. Главным ее достоинством была фигура, как у Мэрилин Монро, – соблазнительные изгибы и большая грудь. Мама постоянно твердила, что у меня тоже будет большая грудь, а если я не буду следить за собой, то заполучу и жирную задницу, как у нее. «Жуткая задница Нуны», – твердила она. Она считала, что унаследовала задницу от матери деда Джорджи, а та – от своей матери. Мама ненавидела свою задницу – единственное, что раздражало ее в собственной внешности. Все остальное ее вполне устраивало. Несмотря на жуткую жирную задницу (и, возможно, как я узнала позже, благодаря ей), мужчины выстраивались у ее порога в очередь, мечтая пригласить на свидание. Даже я замечала в ней нечто дикое и первобытное, что привлекало мужчин, но меня это пугало.
Весной мама нашла нового бойфренда. Том был ее начальником, директором старшей школы Стаутон. Том пригласил ее на свидание в ту же минуту, когда узнал о ее разводе. Хотя ей льстило внимание красивого, образованного директора школы, мама отказала. Он был женат, а она с женатыми мужчинами не встречалась. Но Том проявил настойчивость. В конце концов, он пришел к маме весь в слезах и сообщил страшную новость: его жена умирает от рака. Врачи дают ей от силы полтора месяца жизни. Вскоре после этого мама уступила, и они с Томом стали тайными любовниками. Но в нашем доме им можно было не таиться. Когда Том появлялся, мама отправляла нас в постель, иногда в три часа дня. Она задергивала шторы, говорила, что уже ночь и что нам пора спать. Когда я пыталась выйти из комнаты в туалет, дверь оказывалась запертой. Я не спала всю ночь, боясь обмочиться во сне. Несколько раз так и было, и мне приходилось быстро засовывать простыни в стиральную машину, прежде чем мама это замечала.
Тем летом мама ждала, когда умрет жена Тома. Я представляла большой дом Тома в Стаутоне, где он приказывает медсестрам в белых крахмальных халатах хорошо заботиться о жене, пока он будет на пляже – жена настаивает на том, чтобы он дышал свежим воздухом. Потом он целует жену в пожелтевший лоб и на цыпочках выходит из темной комнаты. «Бедная, старая, умирающая миссис Том», – думала я. Я не знала, догадывается ли она, что моя мать уже считает часы до ее смерти, а сам Том проводит время вовсе не на пляже.
Заметив подъезжающую машину Тома, мама быстро красила губы любимой розовой помадой, отправляла нас к тете и дяде Хэнку (они жили над офисом), брала ведерко со льдом, бутылку рома и охапку маленьких бутылочек «кока-колы» и отправлялась в самый дорогой номер мотеля, у бассейна. Том следовал за ней.
Иногда, зная, что ей не захочется возвращаться домой, мама отправляла нас с Сесилией. Это было хорошо, потому что в такие вечера обычно приходил Тони, а Сесилия готовила всем нам ужин. Иногда это было китайское рагу, а порой что-то португальское – паста с колбасками, истекающая мясным соком. Не важно, что именно готовила Сесилия – она готовила для нас, и это уже было чудом. На уроках трудового воспитания мама учила девочек готовить, но дома была слишком занята для этого, поэтому просто вскрывала какую-то банку и разогревала в духовке – по маминому мнению, это был нормальный ужин.
В другие вечера мама оставляла нас со странной парочкой. Марк и Дебби работали в «Королевском кучере». Глаза Дебби всегда были полуприкрыты, а у Марка щеки покрывал такой яркий румянец, словно ему надавали по лицу. Они возили нас по всему городу на маминой машине с открытыми окнами и постоянно орали друг на друга: «ЧЕРТ ТЕБЯ ПОБЕРИ! НЕТ, ЭТО ТЕБЯ ЧЕРТ ПОБЕРИ!» Носились они на страшной скорости и жали на тормоза так резко, что мы с Луизой летели вперед, бились о спинки передних сидений и падали на пол машины. У них с собой всегда была упаковка пива, а пустые банки они просто выбрасывали из окна. Мама велела нам рассказывать, чем занимается эта парочка, но я ей ничего не говорила. Меньше всего мне хотелось, чтобы Марк или Дебби свихнулись еще сильнее. Как-то раз, когда мы возвращались после шараханий по Хайаннис-порту, Дебби так взбесилась, что начала орать: «Я тебя ненавижу! СДОХНИ, ТВАРЬ!» С этими словами она схватилась за руль, и машина резко вильнула.
«ТВАРЬ?!» – возмутился Марк, пытаясь выровнять машину, но было слишком поздно. Машина слетела с дороги на песчаную обочину и дальше в кювет, перевернулась и осталась лежать на траве. Колеса медленно вращались прямо над нами. Дальше я ничего не помню. Мама была рада, что мы остались живы. Она сказала Дебби, чтобы та не беспокоилась, она все равно собиралась покупать новую машину. Про пиво я маме никогда не рассказывала.
Глава 13
Лайза
Я стояла с мамой возле деревянных мусорных баков позади отеля, и тут появился «Олдсмобиль» Тони. Из открытых окон доносился хит Нэнси Синатра «These Boots Are Made for Walking». Припарковавшись, Тони выключил радио.
– Привет, крошка Лайза! – крикнул он мне и помахал.
Крошка Лайза. Раньше так меня называла только прабабушка, Нана Ньюквист. Но она произносила это не так, с сильным шведским акцентом. Каждое воскресенье после церкви мы шли к ней домой, она встречала меня у задней двери. В чашке кофе медленно таял кубик сахара.
– Привет, крошка Лайза! Хочешь чашечку кофе с бабушкой?
Мне было приятно услышать эти слова от Тони. Крошка Лайза.
Я уже собиралась помахать в ответ, но мама возмутилась:
– Кто это, черт побери?
Рука моя прилипла к боку.
– Это Тони, – ответила я. – Сын Сесилии. Я познакомилась с ним недавно.
Мама посмотрела на меня, сомневаясь, что я говорю правду, но не успела ничего сказать. Тони подошел и протянул ей руку:
– Привет, я – Тони Коста, сын Сесилии. Джоан сказала, что сегодня в мотеле для меня есть работа.
Я посмотрела на маму, словно говоря: «Вот видишь? Я же тебе говорила!» – но она не обратила на меня внимания. Мама пожала руку Тони, глаза ее неожиданно смягчились, в уголках губ появилась улыбка.
– Привет, Тони. Как это вышло, что мы раньше не встречались? Я – Бетти, старшая горничная.
– Привет, Бетти, рад познакомиться.
– Ваша мать отличная работница, – сказала мама.
Тони кивнул.
– Да уж! Хотел бы я, чтобы она убиралась в моем доме!
Они рассмеялись. Тони повернулся ко мне:
– Привет, Лайза. Приятно увидеть тебя снова.
Я почувствовала, как краснею под загаром.
– Чем Джоан загрузила вас сегодня? – спросила мама.
– Похоже, ей нужно вывезти мусор на свалку. – Тони посмотрел на меня. – Хотите, я возьму с собой Лайзу покататься?
Тони смотрел на меня и улыбался. Каждый мужчина, который был добр ко мне, напоминал деда Джорджи и отца – высокий, вежливый, загорелый. И еще он почему-то был готов покатать меня, хотя никто этого не хотел.
– Отлично! Захватите еще и ее сестру, хорошо? Они целый день крутятся под ногами. Мне нужно передохнуть, – сказала мама и вернулась в офис.
Похоже, больше ей нечего было сказать.
Я мечтала, чтобы мои пальчики снова исчезли в его большой, теплой руке. Но попросить не осмелилась. Конечно, он бы не отшвырнул мою руку – я точно это знала. Так могла сделать только мама.
Я побежала за Луизой, и вскоре мы уже сидели в кабине пикапа «Королевского кучера», а Тони уселся на водительское место. Он загрузил в машину мусор, и мы покатили на свалку. Повернувшись, я увидела, что мама стоит в дверях офиса и смотрит нам вслед. Я подняла руку, чтобы помахать, но не успела. Мама уже скрылась в мотеле.
Уголком глаза я посматривала на Тони. Лицо у него было угловатым, костистым. Подбородок с ямочкой. Смуглая, гладкая кожа почти оливкового цвета. Белые, ровные зубы. Густые черные волосы. Волосы он расчесывал на пробор, и они почти закрывали один глаз. Круглые очки в золотой оправе придавали ему ученый вид, хотя постоянно сползали с носа, и ему приходилось постоянно их поправлять большим и указательным пальцами. Тони часто шмыгал носом, словно у него была аллергия или насморк. Нос у него был слишком крупным для его лица. Мне Тони казался очень красивым.
Я сидела и улыбалась. Сидя рядом с ним на переднем сиденье, я чувствовала себя очень взрослой. Наши ноги почти соприкасались. Мы проехали через весь город по трассе 6А, потом выехали на Брэдфорд-стрит.
В западной части города Тони спросил:
– Девочки, а вы любите мороженое?
Мы с Луизой хором завопили:
– ДАААА! – и сразу же добавили: – Больше всего шоколадное!
Тони рассмеялся, подмигнул и свернул к кафе.
– Ждите меня здесь, а я вернусь через секунду.
Мы с Луизой смотрели, как он подходит к окошку и наклоняется, чтобы сделать заказ.
– Может быть, он принесет нам двойную порцию! – мечтательно произнесла Луиза.
Я ущипнула ее, и она съежилась у дверцы машины.
– Заткнись! И не будь жадной, – сказала я. – Будешь жадной, он больше никогда не возьмет нас с собой.
Луиза захныкала, но ничего не сказала. Она знала, что со мной лучше не спорить. Я многое унаследовала от мамы и порой обрушивалась на Луизу так же, как мама на меня. Я страдала от болезненной, гадкой экземы, у Луизы же была безупречная оливковая кожа, которая, как перчатка, обтягивала все ее тело. У меня были такие курчавые волосы, что я с трудом их расчесывала. У Луизы были густые, волнистые волосы, роскошные и мягкие, идеально обрамлявшие ее лицо и гармонировавшие с карими глазами. У меня не было домашнего имени – мама лишь сравнивала меня с Дамбо и Бемби, причем самым нелестным образом. Луизу она звала Медвежонком и всегда восхищалась ее красотой. И поэтому я постоянно изводила сестру.
Тони вернулся через пару минут и протянул нам рожки с мороженым. Он забрался на водительское сиденье, и мы покатили по трассе 6 к городской свалке. Когда мы ехали через город, Тони включил радио, пощелкал каналами и нашел любимую песню «You’re My Soul and Inspiration».
– О да! – воскликнул он, прибавил громкости и стал подпевать: – «Что мне делать без тебя, крошка?»
Я знала слова этой песни, но подпевать не осмелилась. Мама вечно ругалась, что я «порчу» любую песню своим завыванием.
Мы проехали через город. Теплый ветерок развевал наши волосы. Мы изо всех сил старались доесть мороженое, прежде чем оно растает. Я была счастлива как никогда прежде. Нет, один раз со мной такое было – когда я узнала, что в мотеле есть большой бассейн.
Вскоре Тони примелькался в мотеле. Он вывозил мусор, чинил сантехнику, помогал передвигать тяжелую мебель. Он был большим и сильным и выполнял ту работу, с которой не справился бы никто другой. Я слышала, как один парень говорил: «Если захочет, Тони может поднять тебя и вышвырнуть в окно». (Я не понимала, почему Тони может захотеть такого, но спрашивать побоялась.)
Мы с Луизой с нетерпением ждали его появления, чтобы снова кататься вместе с ним. Чаще всего он нас не разочаровывал. Тетя кричала нам: «Тони едет!» – и мы бежали встречать его к входу, а он подъезжал на своем велосипеде. Мы постоянно ездили с ним на городские свалки Провинстауна и Труро – мусора в мотеле скапливалось немало. Стоило нам отъехать на несколько кварталов, как на мусор в кузове начинали кидаться чайки. За нами на дороге оставался мусорный след. Если дождя не было, мы ехали с открытыми окнами. Ветер развевал наши волосы, и те прилипали к щекам, измазанным мороженым. Радио гремело на полную громкость. Тони говорил, что ему нравятся песни из горячей десятки. Музыка лета 1966 года не разочаровывала: The Beatles, The Beach Boys, The Rolling Stones, The Supremes, The Lovin’ Spoonful, The Righteous Brothers, The Mamas and the Papas (хотя, как только начинала звучать песня «Monday, Monday», Тони тут же переключал радиостанцию). Джонни Риверс часто пел мою любимую песню «Poor Side of Town».
Мне страшно нравилось кататься с Тони по городу с опущенными окнами и громкой музыкой. Мне казалось, весь город смотрит на нас. Чем бы мы ни занимались, стоило Тони позвенеть ключами, как мы с Луизой неслись к грузовику, словно щенята. Мы безумно любили ездить вместе с ним. Когда у него было время, он катал нас на качелях рядом с кафе-мороженым. Мне нравилось, что он никуда не торопился и не спешил избавиться от нас. В отличие от всех других взрослых, он, казалось, любил проводить с нами время. Он много рассказывал о своем отце, герое войны. Отец его погиб, спасая жизнь боевого товарища где-то на Новой Гиннии. Тони говорил, что его настоящий отец был гораздо умнее дурацкого отчима. Как ему хотелось бы, чтобы мать никогда не выходила замуж за этого козла. И сводный брат Тони тоже такой же тупица. (Я тихо радовалась, что братьев у меня нет.) Когда же Тони спросил про нашего отца, я ответила, что отца у нас нет – это было проще, чем пускаться в объяснения.
Несмотря на периодические визиты, отец оставался мне чужим. Когда мама захлопнула за ним дверь и вычеркнула его из своей жизни, она избавила от него и нас тоже. Я говорила, что у меня нет отца – это было проще, чем объяснять то, чего я не понимала. Никто из ирландского католического квартала не разводился. Никто.
Тони кивнул, протянул руку, по-дружески сжал мое колено и похлопал по нему. Я смотрела на его пальцы на своей ноге и пыталась вспомнить, было ли в моей жизни нечто подобное. Тони всегда был другим. В отличие от мамы, деда Джорджи и даже Сесилии, от него не пахло спиртным, он не матерился, никогда не кричал и не злился. За рулем дед Джорджи вечно орал на других водителей: «Что за задница!» или «Зеленый свет, кретин!»
Тони никогда не ругался в машине и не колотил кулаком по рулю. Он рассказывал занятые истории, расспрашивал нас про школу, мотель и наш дом в Вест-Бриджуотере. И еще он подпевал радио. После нескольких поездок я наконец-то осмелилась спросить, можно ли мне тоже подпевать. Он рассмеялся и сказал: «Конечно!» И он действительно так думал. Он был очень внимательным. Если на улице шел дождь, а ему хотелось покурить, он всегда приоткрывал окошко, чтобы сигаретный дым не заполнял кабину. У него отлично получались кольца из дыма. Я любила совать в эти кольца палец, прежде чем они исчезали. Однажды я попросила его научить меня, но он лишь рассмеялся:
– Нельзя, малышка! Ты слишком маленькая, чтобы курить! Может быть, через несколько лет, если тебе захочется.
– Конечно захочется! – заверила его я, чувствуя себя счастливой и взрослой.
Куда бы мы ни ехали, Тони всегда покупал нам с Луизой мороженое или печенье. Он страшно любил печенье и еще фруктовое мороженое, хотя оно быстро таяло, и мы вечно были грязными. Когда капли уже готовы были стечь на сиденье, он наклонялся и вытирал наши ноги, прежде чем мы успевали прилипнуть. Потом он отрывал бумажное полотенце и помогал нам вытирать руки. Тони был смешной – он не терпел грязи и вечно вытирал все начисто, даже если грязи и не было. Он протирал рукоятки инструмента, дно кузова и руль. Казалось, ему все кажется недостаточно чистым.
Иногда Тони увозил нас из города к кладбищу Пайн-Гроув на границе леса Труро. Ему нравилось в этом месте – там было тихо и спокойно, а мужчине, у которого дома двое маленьких детей, нужно хоть где-то побыть в тишине и покое. Даже звон мелочи в карманах сводил его с ума. Конечно, он любил сыновей, но твердил, что ему хочется иметь дочку или двоих, чтобы они были сестрами, как мы с Луизой. Мы гуляли между рядами старых надгробий. Многие были такими старыми, что невозможно было разобрать имен. Если шел дождь, мы просто сидели в пикапе. Тони курил и смотрел, как ястребы и вороны летают над дубами и соснами. Тишину нарушали только их пронзительные крики. Иногда Тони забывал о времени, и мы засиживались до темноты. Нам с Луизой уже страшно хотелось в туалет. Я хотела спросить, не скучают ли по нему жена и дети, но я не осмеливалась. Я пару раз видела Авис, и она казалась мне очень милой, хотя и она сама, и дети всегда были каким-то печальными и немытыми. В самых особых случаях Тони возил нас с Луизой на пляж Рейс-Пойнт, где было прохладнее. Людей там было мало, парковка почти пустая. В дюнах уже совсем никого не оставалось. Казалось, это наш личный пляж, куда другим нет ходу. Иногда мы останавливались на свалке металлолома, даже если она была закрыта. Тони всегда знал, как туда пробраться. Иногда мы катались целый день и возвращались уже после заката, голодные, усталые и сонные. Мама не возражала – похоже, она вообще не замечала, что нас нет.
Глава 14
Провинциальные земли
Пилигримы назвали место своей высадки Провинциальными землями. Большинство американцев и даже уроженцы Кейп-Кода не знают, что пилигримы высадились не в Плимуте, а в Провинстауне. Зима в тот год выдалась очень холодной. Более половины из 132 пассажиров и членов команды «Мейфлауэра»[141] 141
«Мейфлауэр» (англ. mayflower – майский цветок), название корабля, на котором группа английских переселенцев-пуритан прибыла в 1620 году в Северную Америку. (Прим. ред.)
[Закрыть] умерли от цинги, пневмонии и туберкулеза. Дороти Брэдфорд, жена будущего губернатора, не то упала, не то прыгнула за борт корабля и погибла в ледяных водах залива. Весной пилигримы решили, что оконечность Кейп-Кода слишком неудобна для жизни, и большая их часть переправилась в Плимут, где они окончательно и обосновались.
Жизнь оставшихся в Провинстауне была тяжелой, особенно после того, как они вырубили старые леса, обнажив болота и пески. Сильные постоянные ветры поднимали песок в воздух. Зато здесь легко было бить китов. До середины XIX века китов в прибрежных водах было так много, что их можно было бить гарпуном прямо с пляжа. Иммигранты, особенно рыбаки из Португалии и с Азорских островов, буквально стекались на эти изобильные берега.
На рубеже ХХ века тихую рыбацкую деревню облюбовали художники и литераторы – Чарльз Уэбстер Хоторн, Эдвард Хоппер, Юджин О’Нил и Эдна Сент-Винсент Милле писали здесь свои полотна и стихи. Они селились в небольших хижинах в песчаных дюнах меньше чем в миле от Коммершиал-стрит. Богема стекалась сюда, чтобы укрыться от жары и зловония Нью-Йорка и Бостона. Здесь же их ждал тихий, сонный городок, с немощеными улочками, маленькими магазинчиками и домиками, которые стояли так близко друг к другу, что жители сразу понимали, когда их соседи начинали жарить бекон на завтрак. Художников привлекали хорошая погода и тихий залив, где пахло прогретым солнцем песком, водорослями, шиповником и восковником. Больше всего же художников привлекал солнечный свет – лучший в мире.
Впрочем, у буколической репутации Провинстауна, как города тихой красоты и социальной терпимости, была своя мрачная оборотная сторона. В начале 20-х годов ку-клукс-клановцы зажгли крест перед католической церковью Святого Петра, потому что в городе спокойно принимали иммигрантов. Какая ирония судьбы: ведь США – это страна иммигрантов. Тем не менее раздраженное меньшинство решило наглядно продемонстрировать свой гнев и ненависть. К счастью, город поднялся, чтобы защитить церковь и португальских иммигрантов. Ку-клукс-клановцам пришлось покинуть город в поисках более ксенофобских мест.
В те дни вдоль берега выстроилось более шестидесяти узких деревянных причалов. И тогда, и теперь глубоководное рыболовство считается одним из самых опасных в мире занятий. Когда рыбаки, проведя в море несколько месяцев, возвращались домой с уловом, они опускались на колени, целовали доски причалов и благодарили Бога, что тот позволил им в очередной раз вернуться из суровой Атлантики целыми и невредимыми.
К 1960-м годам Провинстаун открыли не только художники. Норман Мейлер[142] 142
Норман Кингсли Мейлер (1923–2007) – американский писатель, сценарист, режиссер. (Прим. ред.)
[Закрыть] говорил Джекки Кеннеди, что это «Дикий Запад на Востоке». С Дня поминовения (30 мая) до Дня труда (первый понедельник сентября) две главных дороги города, давно уже замощенных, кишели велосипедами, «Фольксвагенами-Жуками» с пацифистскими знаками на задних стеклах, «Харлеями» с татуированными мотоциклистами в кожаных жилетах и зеленых армейских касках времен Второй мировой войны. Вдоль пляжей выстраивались семейные караваны с привязанными на крыше полосатыми шезлонгами. Все направлялись к концу причала Макмиллана или на пляж. Сувенирные магазинчики, магазины, торгующие кожей, дешевыми леденцами и пляжными зонтиками, постепенно вытеснили рыбные лавки, португальские пекарни и пыльные букинистические магазины. На Коммершиал-стрит пахло жженым сахаром, повсюду продавались засахаренные яблоки. Пахло жареными моллюсками и колбасками. Пахло маслом для загара и застарелым потом. Когда мимо на велосипеде проносилась девушка в бикини или минивэн с подростками, в воздухе пахло пачули и марихуаной.
На улицах можно было услышать первый хит The Beatles «Love Me Do». Хиппи в брюках-клеш и кожаных сандалиях танцевали на улицах. Тайные гомосексуалисты, не вписывающиеся в пуританский мейнстрим Америки, наконец-то смогли выйти из тени и обрести новую, восхитительную свободу. Для многих Провинстаун стал убежищем от невежества и ограниченности, с какими молодые мужчины традиционной ориентации относились к геям. Даже популярный ведущий теленовостей Майк Уоллес в 1967 году предупреждал, что на улице с вами может познакомиться мужчина «вполне нормального вида», но лишь для того, чтобы превратить вас в гомосексуалиста[143] 143
Mike Wallace, CBS Reports, The Homosexuals, 7 марта 1967 года.
[Закрыть]. Но в Провинстауне все причудливое и эксцентричное приветствовалось, а не преследовалось. До того, как эпидемия СПИДа сократила численность гей-сообщества чуть ли не в десять раз, оставалось еще двадцать лет. В те времена незащищенный секс грозил лишь похмельем да уколом пенициллина. Как бы местные жители ни сопротивлялись этому наплыву, в Провинстаун хлынули старые и молодые, белые и черные, художники и артисты, хиппи и гомосексуалисты. Они навсегда изменили этот город.
В отличие от других приморских курортов, в Провинстауне исторически не было четкой социальной грани между местными и отдыхающими. В богемной атмосфере все классы, в буквальном смысле слова, сидели за одним столом. Местную официантку, которая обслуживала вас за обедом, вечером можно было увидеть на вечеринке у Теннесси Уильямса. Люди в стильной и дорогой одежде и работяги во фланелевых рубашках и заляпанных грязью джинсах плечом к плечу сидели в баре «Атлантик-Хаус», когда там начинался счастливый час.
По этим улицам и рыскал Тони Коста. Он в полной мере наслаждался богемной атмосферой Провинстауна. Здесь можно было встретить и Дивайн во всем своем блеске трансвестита, и стареющую Джуди Гарленд. Геи фланировали по Коммершиал-стрит в купальных костюмах от «Спидо», женщины носили «щекотки» – юбки, настолько короткие, что можно было увидеть лобок. Тони часто бывал на «Скамьях» возле ратуши – излюбленном месте встречи местных подростков, где можно было легко раздобыть наркотики или перепихнуться по-быстрому – и все это буквально в двух шагах от начальной школы и полицейского участка, расположившегося в подвале старой ратуши. По улицам и пляжам на мотоцикле раскатывал Прескотт Таунсенд, бостонский брамин, один из первых гей-активистов Америки. Он распространял материалы по защите прав гомосексуалистов, а в его доме молодые бродяги могли переночевать всего за тридцать пять центов. И еще здесь полно было художников, писателей и артистов. Днем они чистили рыбу и мыли посуду, чтобы вечером было чем заплатить за спиртное или дозу ЛСД. Когда денег на спиртное не хватало, они отправлялись в «Пиггис» или «Атлантик-Хаус» и дожидались, когда люди пойдут танцевать. Тогда они присаживались за освободившиеся столики, допивали чужое пиво и доедали надкушенные гамбургеры.
Тони отлично вписывался в эту атмосферу – он был похож на всех эти людей, бегущих от мира. По вечерам он часто ужинал у матери и оставлял ей одежду для стирки. Но больше всего ему хотелось одиночества и тишины. И он бродил по дюнам, порой всю ночь напролет, наслаждаясь редкими моментами тишины и покоя.
