Текст книги ""Фантастика 2026-163". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Кружевский

Дело было даже не в том, что творилось там, у зеркала, – это он хоть как-то, но мог объяснить. Но он не мог понять случившегося с ним потом – он бросился в воду с пятидесятиметровой высоты, помнил жгучий, оглушающий удар... и далее в его памяти зиял провал: он даже не помнил, как вернулся домой.

Следующее его воспоминание – он мирно лежит в своей постели, за темным окном идет дождь, а стрелки на часах приближаются к трем часам ночи. Он был нагой, грязный, весь исцарапанный, его босые ноги оказались ободраны до крови. Вся его одежда бесследно исчезла и утром он так и не смог найти её. Каждый его мускул ныл от тупой боли, – а подошвы и плечо болели гораздо сильнее.

Тогда он слишком устал, чтобы чему-то удивляться, – он уснул, а наутро почувствовал себя совершенно разбитым и слабым, и весь следующий день почти не поднимался с постели. Так его придуманная болезнь стала вдруг реальной... и, собственно, это было всё.

Случившееся не оставило никаких следов на его теле – царапины, синяки и ссадины в счет, разумеется, не шли. Что же касается души...

Олько знал, что всё, привидевшееся ему в башне, просто не могло происходить в реальности – по крайней мере, не здесь и не с ним; но на сон это тоже было совершенно не похоже. Хотя его видения и были обрывочны, как сны, но все ощущения в них были ничуть не слабее настоящих. Напротив, если судить по их силе, то Олько не сказал бы, что вокруг – настоящая реальность. Тут было очень много странного. Например, как он оказался дома?

Он почти не помнил обратной дороги; утром он обнаружил, что замок на двери сломан и ему пришлось менять его, так как ключи пропали навсегда. Кажется, он долго пробирался по совершенно пустым городским улицам, нагой, весь мокрый под ровно шумящим дождем, шлепая босиком по лужам и обходя тусклые синие фонари, – но что случилось перед этим? Кажется, он очень долго пробирался по дну какого-то оврага, по которому бежал бурный поток... но что же загнало его туда?..

Он очень боялся, что люди, которые хотели его убить, ему вовсе не приснились, – а если так, то он сам убил по крайней мере троих – двоих утопил, устроив засаду на лестнице башни, а с третьим, вооруженным ножом, дрался где-то уже в другом месте и тоже убил.

Эти воспоминания наполняли его страхом и в то же время непонятной гордостью – шестеро вооруженных мужчин преследовали его, одного, безоружного, – и он не только уцелел, но и уничтожил половину нападавших, а от остальных смог удрать. Но каждое убийство становилось только началом схватки: в каждом теле таилось такое же полупрозрачное облачко – и оно старалось овладеть ЕГО телом.

Олько спас свет, который жил в нем, – а может, лишь помощь невидимого друга. Он выл, корчился от наслаждения и боли, – но каждый раз очередной сгусток тьмы исчезал во вспышке бледного пламени. Потом он долго играл в прятки с остальными одержимыми, переплывая от развалины к развалине (сколько же времени он пробыл в холодной воде? И почему потом даже не чихнул?), прежде чем, уже в ночном мраке, добрался до берега озера. Это хотя бы отчасти объясняло его царапины и полное изнеможение, – но вот как насчет остального?..

Держать всё это в себе было невыносимо – едва сумев встать, он приперся к Нэйит и рассказал ей всё, что мог вспомнить, не скрывая и не стесняясь ничего. Иначе он бы просто сошел с ума – но реакция девушки очень сильно его удивила. Она не сказала, что он спятил, и не спустила его с лестницы; она даже не посмеялась над ним. Олько, правда, не знал, поверила ли она хоть чему-то – но к тому, что какие-то люди пытались его убить, она отнеслась со смертельной серьезностью. Она сразу начала кому-то звонить – а потом и вовсе уехала из дому.

Олько провел невыносимую ночь, забившись в ванну и не смея погасить свет; он не представлял, сколько чуждых сущностей проникло в его мир, но он знал, что их МНОГО. Разрушив ворота в ИХ мир он превратился в их смертельного врага и месть, как только его найдут, была неизбежна. Всё это могло испортить настроение даже вполне взрослому человеку, – а Олько от истерики спасло лишь то, что он не мог во всё это толком поверить.

А утром появилась Нэйит. С двумя билетами в Макалан – это при том, что одно только разрешение на их покупку оформлялось два месяца. И, как ни в чем ни бывало, сообщила о том, что они едут к её дяде, о котором Олько ничего толком не знал – кроме, разве что, того, что он является ОЧЕНЬ богатым человеком. Тогда он начал понимать, ЧТО собственно представляет собой любовь, и ЧТО она на самом деле может. Поначалу это вызвало у него стыд – он и представить не мог, ЧЕМ заслужил такие жертвы со стороны девушки... а потом понял.

Тем, что он сделал в башне.

Самым невероятным было то, что Нэйит сразу поверила ему – может быть, потому, что он всё же не смог бы так разукрасить себя, не имея на то очень серьезной причины. Или тем, что говорил вещи, до которых не смог бы додуматься. Или же она просто знала о всем этом до него. Так или иначе...

Неожиданно он ощутил переход: мир вокруг него взорвался, рассыпаясь, словно разбитый калейдоскоп. Он вдруг стал множеством различных Олько, с удивлением смотревших друг на друга, – но продлилось это всего миг; очнувшись, он понял, что судорожно цепляется за руку Нэйит. От испуга у него похолодело в животе, – но всё уже кончилось. Юноша ощутил, что они поднимаются; потом поезд начал тормозить. Вскоре раздался скрежет невидимых буферов и он остановился.

Когда двери раздвинулись, воздух зашипел и у Олько резко заложило уши: первый признак того, что они все теперь в другом мире.

Собрав немногочисленные вещи, они вышли на перрон, затерявшись в толпе пассажиров. Открылись ещё одни двери, за ними был эскалатор. Он вынес их к небольшой восьмигранной площадке, окруженной деревьями и погруженной в туманный полумрак – густая зелень, пронизанная желтыми солнечными прожилками. И лишь тогда Олько расплакался, словно испуганный ребенок.

8.

Вечером того же дня он, сытый и счастливый, валялся нагишом на крыше дома дяди Нэйит, плоском куске сланцевого плитняка, восемь на пятнадцать шагов, ничем не огороженном. Подняться сюда можно было лишь с балкона отведенной им комнаты. Она занимала верхний из двух этажей дощатой башни, поднимавшейся над покатой сланцевой крышей собственно дома – тоже двухэтажной каркасной громадины, опоясанной галереей и обшитой, как и башня, белыми и темно-зелеными гладкими досками. Вечер и тут был на удивление жаркий, так что Нэйит затащила толстый матрац на эту крышу и устроилась вместе с ним на углу – так, чтобы без труда видеть всё вокруг. Она лежала на животе, положив голову на скрещенные руки, так что двигались лишь её глаза. Внизу лежал просторный пустой двор, затопленный темнотой сумерек и расчерченный квадратами льющегося из окон золотистого света. Двор окаймляла высокая стена, сложенная из серого камня, за ней темнели невысокие деревья с плотной листвой. Над головой было лишь безграничное небо, усыпанное невероятно яркими синими, охристо-красными и золотыми звездами – они протягивались нитями, сгущались облаками на фоне причудливо вырезанных, голубовато-серебристых и розовато-палевых туманностей – и даже ещё не погасшая заря, тлевшая на западе, не могла умерить их блеска.

Откинувшись на спину, так, чтобы небо заняло весь обзор его глаз, Олько испытывал ни с чем ни сравнимое счастье – раскинув руки, чувствуя теплый влажный ветер, мягко обтекавший его нагое тело и такое же мягкое давление матраца на лопатки он представлял, что летит в эту звездную бездну, всё быстрее, – и его сердце сладко замирало от этого. А повернув голову, он видел далекие – очень далекие – увалы на юге и на севере. Несмотря на расстояние, они казались очень четкими, лишь чуть выше линии горизонта, – на уровне его глаз. Эта крыша была самым высоким местом на несколько десятков, наверное, миль вокруг – и, валяясь на ней с подругой, Олько испытывал ни с чем ни сравнимое, хотя и безосновательное, чувство собственной исключительности. Под ним раздавались мирные домашние шумы, а откуда-то из-за его пяток доносился невнятный гул города.

Перебравшись на другой угол крыши он увидел роскошную россыпь огней, сбегавших по склону исполинского холма к окруженной бледным ореолом ксеноновых солнц гавани, полной крохотных отсюда кораблей, застывшую на востоке огромную волну поднимавшейся ночи, – и паривший в ней, низко над горизонтом, огромный, оранжево-красный диск полной восходящей луны. К нему тянулась зыбкая, смутная дорожка. Потом он вернулся туда, где за окаймлявшей двор полосой деревьев склон холма круто падал вниз и только где-то бесконечно далеко, между отрогами холмов, тоже блестело смутное море – уже другой океан, попасть в который из этого можно было лишь проплыв десятки тысяч миль – и то, что он был сейчас, наверное, единственным парнем, видевшим их одновременно, тоже стало неотъемлемой частью его радости.

Дядя Нэйит – в прошлом капитан крейсера, а ныне владелец крупной судоходной компании, – произвел на него очень глубокое впечатление. Он на него, возможно, тоже – во всяком случае, ожидаемые слова о беспутных племянницах, подбирающих всякую гадость, произнесены так и не были. Более того, капитан (так его все тут называли) спокойно выслушал сбивчивую историю явно спятившего молодого человека, – после чего Найко без особого удивления узнал, что с одержимыми сталкивался не только он один, и что ему, возможно, повезло больше, чем всем остальным. Затем ему было предложено завтра же явиться к начальнику службы безопасности, который подберет ему подходящего наставника, – а тот, в свою очередь, поможет молодому человеку приобрести подходящую к его способностям работу. Олько не слишком это нравилось – в конце концов, он не хотел расставаться с родителями – но у него хватило ума не спорить. Это было всё равно бесполезно – да и просто глупо. Так или иначе, он должен начать жизнь заново – потому, что изменился сам.

Противоборство у зеркала заняло больше десяти часов – всё это время его душа плыла в смутных объятиях кошмаров, слишком реальных для сна. Олько не мог их описать – но не потому, что он плохо их помнил. Напротив, все эти вещи отлично сохранились в его памяти, – но ему не хватало нужных слов, и хотя бы их он должен был узнать.

Во время этих видений он испытал вещи, казалось бы, невозможные. Олько был готов поклясться чем угодно, что его мозг не мог породить их, – он просто на такое не способен. Более того, он был уверен, что мир, который он видел, а может быть, и несколько миров, и в самом деле существуют – конечно, не в этой реальности, а где-то ещё, далеко, но тут он понимал немногое. Однако теперь он знал, что обладает силой, которая позволила ему пройти через это. Капитан предложил ему записать всё увиденное, систематизировать, и потом втроем спокойно обдумать. Но никому не показывать – потому что есть вещи, о которых лучше молчать.

9.

Уходили в Море Снов вместе – но возвращались из него поодиночке, потому что у каждого сна был свой срок. Однако, едва Лэйми успел добраться до своей комнаты, в ней появился Охэйо – с влажными, ещё не успевшими высохнуть волосами. Он ухитрялся выглядеть веселым и злым одновременно. Отмахнувшись от вопросов Лэйми, он, в свою очередь, стал расспрашивать его. Когда Лэйми рассказал всё, Аннит вдруг рассмеялся.

– Похоже, здесь произошла путаница, – успокоившись, сказал он. – Я думаю, моё приключение подошло бы тебе куда больше. А твоё, соответственно – мне. Впрочем, и так всё вышло совсем неплохо.

– Так что же с тобой было?

– Я стал двенадцатилетним мальчишкой. Само по себе это, наверно, хорошо, – но, во-первых, он был исполосован кнутом от плеч до пяток, во-вторых, заперт в вонючем подвале, и в-третьих, этот подвал принадлежал какому-то извращенцу, который решил с ним позабавиться, – Охэйо вновь рассмеялся, теперь уже зло. – Должно быть, он здорово удивился, когда смирный мальчик пнул его между ног изо всех сил, какие у него только были. Потом, правда, стало уже не так весело. Он быстро очухался и попробовал меня задушить. Я выцарапал ему глаза – они совсем не такие прочные, как мне казалось, – и он тут же сдох. Надеюсь, что от боли.

– Тебе не кажется, что это – немного слишком?..

– А что мне ещё было делать? Нельзя так обращаться с детьми – у меня кожа оказалась едва ли не наполовину ободрана. Я бы сломал ему шею, но у меня не хватило сил. Я сделал то единственное, что мог. Ничего больше. Потом на шум прибежали охранники. У этого гада под подушкой был пистолет. Я убил их, а когда сбежались остальные – убил остальных. Их там и было всего пятеро. Но зато дом, Лэйми... в жизни не видел столько барахла. Я хотел его поджечь, но передумал – вещи ведь не виноваты, что достались мерзавцу. Я просто собрал что поценнее в сумку и смылся. На этом всё кончилось. Я очнулся здесь, – а тот мальчишка, надеюсь, справится там. Хорошо, что я мог управлять его телом с самого начала. Иначе... – Охэйо поёжился. – Но, так или иначе, работа сделана. И хорошо сделана. И у тебя, и у меня. Уф!

– Аннит, а как это всё получается? – осторожно спросил Лэйми. – То есть, принимается это естественно, но я не могу объяснить, что со мной происходит.

– Я могу попробовать – так, как мне представляется, но это представляется очень логичным. Как ты знаешь, частицы иногда взаимодействуют с помощью виртуальных частиц – точно таких же, только не имеющих массы. А взаимодействия между самими виртуальными частицами не несут и энергии – хотя обмен информацией происходит, только мы его, естественно, не видим. Теперь представь, что частицы нашего мозга так организуют этот обмен, что возникает как бы их копия – клубок волновых квантовых функций, биллионы импульсов отражаются от мгновенно возникающих и тут же гаснущих виртуальных зеркал. Это и есть душа. Остальное уже просто – наполовину ты был там, наполовину – здесь, в Харе; виртуальная квантовая сущность, копия твоего сознания, разделилось на две, в то же время единых. Это давным-давно известный эффект. Другое дело – найти вторую подобную сущность и слиться с ней. Это гораздо труднее и в естественной физике, конечно, невозможно. Однако, если представить, что квантовые функции имеют голографические свойства, то есть, каждая точка пространства содержит полное их описание, то... – Охэйо продолжал рассуждать, но уже скорее для себя, увлеченный открывшейся перспективой. Лэйми плохо знал квантовую механику и не мог понять, как одна частица может «чувствовать» поведение другой, не обмениваясь с ней энергией, – не говоря уж о неисчислимом их множестве, составляющем его душу или мозг. Но он чувствовал, что сможет понять это – если проживет ещё миллион лет.

10.

Когда Охэйо ушел, Лэйми вновь растянулся на постели и задумался. Вдруг он с удивлением понял, что ему скучно. Никаких дел не было. Единственное, что он мог сделать, – поговорить с другими харранцами из его группы, но они ещё не вернулись или пошли сперва в какое-то другое место. Теперь он начал понимать, почему «надводная» жизнь Хары так бедна: именно это заставляло её обитателей вновь и вновь уходить в Море Снов, делая то, для чего они здесь собраны. Всё это, конечно, хорошо, но вот что делать ему? Сейчас? Не придумав ничего лучшего, он сам отправился к Охэйо – в надежде, что тот сможет найти ему занятие получше.

Аннит сидел на полу своей комнаты, глубокомысленно трогая пальцы босых ног. Взглянув на Лэйми, он улыбнулся.

– Помнишь серебряные колечки, которые так тебе не нравились? Так вот: Харе они тоже не понравились. Их нет. И дырочек для них тоже нет, – он растопырил пальцы ног. Перепонки между ними были совершенно целыми.

– Неужели это тебя огорчает? – удивился Лэйми.

– Как бы сказать... Я отдал за них пятьдесят марок, не говоря уж о том, что всё это было больно. Дырочки, правда, ужасно чесались, а кольца цокали, когда я ходил босиком. Короче, я рад от них избавиться. Но из того, КАК они исчезли, следует, что это тело – уже не моё собственное. Как и твоё.

– А что же?

– Имитация. Неизвестно что. Что ещё мы могли потерять? Мы даже ведь не помним, – Охэйо со злостью хватил кулаком по стене. – Мне даже не больно. У, дрянь! – он выхватил кинжал и ударил в собственную ступню.

В следующий миг вспыхнуло белое пламя.

11.

Это походило на взрыв: яростный конус белого, ослепительного света. Охэйо вдруг коротко, пронзительно вскрикнул. Лэйми успел заметить, что кинжал прошел насквозь: в ступне открылось сияющее отверстие, потом оно мгновенно затянулось. Охэйо выронил кинжал и удивленно смотрел на свою босую ногу. Никаких следов раны не осталось, но сам он вдруг покраснел – так сильно, как краснеют только люди с белой кожей. Лэйми увидел, что даже его предплечья залились краской.

– Извини, – пробормотал Аннит.

– Почему? За что? – Лэйми ошарашенно смотрел на друга.

Охэйо недоуменно взглянул на него и вдруг улыбнулся.

– Я всегда считал себя храбрым юношей. В смысле, если меня схватят какие-нибудь враги и начнут пытать, я буду только смеяться им в лицо. Только ЭТА боль оказалась столь сильной, что я просто не мог её выдержать. Если я бы мог от неё избавиться, предав тебя, например, я бы это сделал. Так что – извини. Я могу предать тебя.

Лэйми молча смотрел на него. Вдруг Охэйо засмеялся.

– Должно быть, от боли у меня помутилось в голове. Просить извинений за возможное предательство... Как будто предательство можно простить. Ну не кретин ли я?

– Но ты же не хочешь...

– Нет, не хочу. До тех пор, пока могу терпеть. А терпеть я смогу немного. Ну-ка...

Охэйо поднял кинжал и вдавил острие в свою кожу, на сей раз – очень осторожно. Вновь вспыхнуло белое сияние – чистый, пронзительный свет. Охэйо прикусил губу, его лицо стало напряженным, словно высеченным из камня, по телу пробегали быстрые, короткие судороги. Наконец, взвыв, он зашвырнул кинжал в угол комнаты.

– У! Знаешь, боль, сама по себе, не страшна. Я испугался, что сойду с ума... и, может, так могло быть. Как бы то ни было, но я трус. Я даже и молчать не смог. А парень должен страдать молча...

– Почему?

– В самом деле? Я не знаю. Просто мне кажется, что так должно быть. В первый раз такого не было, помнишь? Так что мы с Сс`нг`г`хаа – теперь собратья по плоти. Я представляю, ЧТО он чувствовал. Брр! Никогда не думал, что придется бояться серебра. Мы с тобой – тоже теперь оборотни. Ещё нам надо бояться осиновых кольев, чеснока, соли, солнечного света, проточной воды, священных символов... что там ещё? – и при этом даже не иметь возможности перекинуться каким-нибудь саблезубым енотом. Теплой крови я, правда, тоже не хочу. Лет в пять я её попробовал – своей, конечно, просто из любопытства. Мне не понравилось, Лэйми. Её, правда, было две капли, но всё равно... забавно знать, что эти глупые легенды на самом деле – правда. Что ж, мне по заслугам. Мне отмщение и аз воздам...

– Что?

– Так говорил Бог. То есть, так написано в книгах хониарских староверов. А если и остальное в них – правда, то мне придется провести вечность в котле с кипящей смолой...

– За что? Ты же не сделал ничего такого ужасного...

– Ну да. Всего-то убил сотни три человек при защите той деревушки. Не бандитов даже. Таких же жителей.

– Но благодаря этому ты воссоздал Империю Хилайа. А она...

– Самое счастливое государство из всех, известных Харе. Лэйми, я это знаю. Только в эсхатологии не бывает спасительного зла. Там важно, ЧТО ты делаешь, а не почему и зачем. Да и без этого... Я смеялся над людьми, которые были лучше меня, – и заставлял смеяться остальных, что куда хуже. У меня было столько девушек, что так вот сразу я не назову всех. Я занимался с ними любовью сутками напролет...

– А что в этом плохого?

Охэйо улыбнулся.

– Для девушек – ничего, но я потратил массу времени попусту. Ну, не совсем попусту, но всегда полезно немного себя ненавидеть. Чуть-чуть. Хотя бы за лень. Я не сделал ни одной вещи, которая казалась бы мне совершенной. Наверно поэтому я сделал так много. А вот если бы я целовал себе руки и ноги и говорил: «Ах, какая же я прелесть!» – я бы давным-давно был мертв. Как, кстати, и ты. Тут нужна верная пропорция: знать, что ты на самом деле сделал много, и знать, что этого всегда недостаточно. И не будет достаточно. Никогда.

– У тебя явно плохое настроение.

– А от чего ему быть хорошим, Лэйми? Здесь нет ни одного красивого уголка. И мне не нравится это место, ловушка, лишившая меня тела. Я знаю, что не смогу её покинуть, но я хочу. Интересно, может ли сознание харранца переселиться в чье-нибудь тело насовсем?

– По-моему – нет.

– Мэтлай говорил то же. Но интересно было бы...

– А как же сознание того, в чье тело ты переселишься?

– Я же просто рассуждаю, Лэйми. Мое тело – даже такое – мне нравится. Оно красивое, выносливое и сильное. И я не хочу попасть в тело, которое лет через пятьдесят или того раньше утратит эти удобные свойства, а других тел за пределами Хары нет. Есть о чем подумать...

– А кинжал? – Лэйми осторожно поднял оружие.

– Не думаю, что даже с его помощью здесь можно кого-то убить. Зато это единственное в Харе орудие пытки. Только вот какой нам с того толк? Даже если бы здесь было полно врагов, из которых нужно выпытывать военную тайну, я бы, наверно, не смог. По-моему, никому из харранцев не стоит даже и знать. Мало ли что дойдет до Маахиса...

Лэйми осторожно попробовал острие на своей ладони. Оно вошло на полдюйма, легко, словно в воду, – и в то же мгновение в руку словно загнали миллионы раскаленных игл. Лэйми, вскрикнув, отбросил оружие. Ему понадобилось время, чтобы восстановить дыхание и понять, что боль прекратилась. Сколько выдерживал ЭТО Аннит? Десять секунд? Пятнадцать? Немыслимо...

– Я бы тоже... не смог, – смущенно признался он, понимая, что краснеет сам. – Но я даже мгновения не смог терпеть, а ты...

– Я сильный, Лэйми. Гораздо сильнее тебя. Ты знаешь, что я не хвалюсь. Это правда. Но это всё относительно. Я, ты, Мэтлай – все мы имеем свой предел. Я стараюсь узнать, где границы моих возможностей – просто чтобы не делать напрасной работы – но это трудно. Иногда так хочется себя похвалить... к тому же, иногда бывает, за что... – Охэйо встал, томно потянулся и зевнул. – Мне кажется, мы не навсегда в Харе. А сейчас я хочу спать. Больших и приятных снов, Лэйми.

12.

Лэйми осторожно плыл вперед, скользя между прутьев – туда, где горел чистый золотистый свет. В стальной чаще было трудно находить проходы и он несколько раз попадал в тупики, пока не выбрался в некое подобие туннеля.

Эта чаща не всюду была одинакова: она то становилась реже, то сгущалась в гигантские облака стальной паутины. Уже несколько дней он блуждал здесь – в одиночестве, размышляя над тем, что сказал ему Охэйо. Хара оказалась так огромна, что при желании он мог совершенно избегать встреч – по крайней мере тут. Так высоко наверху мало кто бывал – здесь нечего было делать, – и Лэйми плавал в этой пустоте. Он учился летать в невесомости, учился определять направление и время; первое удавалось ему ещё не вполне, но со вторым он уже разобрался: в нем словно тикали невидимые часы. Благодаря им он мог точно сказать, сколько он в Харе. А недавно появилось новое побуждение, влекущее его сюда, смутное, но неотступное, и он не стал сопротивляться ему.

Впереди лежало круглое пространство размером с комнату, окруженное многослойными стальными решетками. Свет падал из пяти прорезающих их тонких прозрачных колонн, словно наполненных раскаленной золотой пылью. А между них он увидел Сималу – нагую.

Она вызывающе выгнулась, сплетя отливающие серебром сильные руки и стройные, крепкие ноги. Лэйми невольно залюбовался девушкой, – плавные изгибы сильных плеч, высокая грудь и широкие бедра, круто сбегающие к талии. Её босые ноги были маленькими, лодыжки – узкими. Гладкий впалый живот и узкая поясница делали её легкой на вид. Золотой узор браслетов на запястьях и щиколотках слабо светился в полумраке. Красивое высокоскулое лицо Сималы казалось сосредоточенным и хмурым. Её густые черные волосы, откинутые за уши, струились по спине, закрывая её своей лохматой массой почти до точного изгиба поясницы.

Он прянул вперед, протискиваясь через прутья. Симала повернулась на шорох, потом замерла, касаясь ладонью стены. Какое-то время они молчали.

Лэйми вдруг понял, какая тут тишина. Казалось, они совершенно одни в этом безграничном пространстве. Трехмерная решетка уходила в бездну под их ногами, над головой – повсюду. Редкие синеватые огни горели в ней, словно звезды. Их отблеск лежал на темной стали призрачными длинными полосами. Слабый, равномерный поток влажного, прохладного воздуха шевелил их волосы. Их ресницы поднимались и опускались медленно, словно где-то глубоко под водой. Хара. Дно Мира. Их темные в полумраке глаза, казалось, знали всё.

– Лэйми, зачем ты здесь? – голос Сималы был таким отстраненным, холодным, что, казалось, принадлежал не ей.

– Потому, что я люблю тебя.

Какое-то время они безмолвно смотрели друг на друга. Лэйми был потрясен до глубины души. Признание вырвалось у него неожиданно... но он чувствовал, что это – правда. Её самый глубинный, нижний слой. Слова тут были уже не нужны. Он прикусил губу, потом одним рывком расстегнул тунику, выскользнул из неё, отбросил всё, что на нем было, в угол. Теперь он был обнажен: его наряд составляли только такие же узкие браслеты на запястьях и над ступнями ровных, как у ребенка, босых ног.

Глаза Сималы остались непроницаемо спокойными. Её красивые губы вдруг тронула недобрая, всезнающая усмешка.

– Любишь? Разве ты знаешь, что такое любовь?

Она извернулась в воздухе и с ловкостью рыбы отплыла к решетчатой стене, оттолкнувшись холодными подошвами от живота Лэйми. Он легко толкнулся босой ногой, поплыл к ней. Замер, сжав ладонью решетку. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Чистое, похожее на маску из тусклого серебра лицо Сималы казалось таинственным. Её большие глаза были непроницаемо темными, древними.

– Любовь не может жить сама по себе, Лэйми. Ей нужна цель. Цель любви – это продолжение жизни. А какое продолжение жизни здесь, в Харе? Здесь любовь бесплодна. Пустая трата чувств, времени, сил, которая ни к чему не ведет. А я не люблю напрасной работы. Зачем мне любить, если в этом просто нет смысла?

– Нет, – тихо возразил Лэйми. – Смысл есть всегда. Хотя бы просто потому, что мы не будем больше одинокими.

– Что ж, ты неглуп, и ты получишь свою награду. Может, ты даже поймешь, как мало она на самом деле значит.

Она подняла руку, легко провела пальцами по его вздрогнувшим ресницам, нежно прикоснулась к губам. Её глаза оказались на расстоянии всего в несколько дюймов – насмешливые, громадные. Лэйми неуверенно поцеловал её... её ладони, почти невесомые, беззвучно скользили по нему, ненадолго встречаясь с его ладонями, такими же чуткими и любопытными. Он потерся щекой об гладкий живот Сималы, осторожно трогая губами её тайные места. Её ладонь блуждала по его животу, пальцы другой касались чуткой плоти, и его сердце сладостно замирало...

Он отстранился, перевернувшись в воздухе, потом вновь притянул к себе девушку. Их бедра сплелись – сначала легко, потом – неожиданно яростно. Это произошло вдруг, как-то очень естественно, легко. В невесомости он чувствовал себя неумелым мальчишкой и тихо, смущенно засмеялся, поняв, что Симала владеет им. Её волосы медленно колыхались, словно водоросли.

Лэйми опустил ресницы. Это походило на сон. Он парил нагой в прохладном воздухе, беззвучно принимая удовольствие – пламя внизу живота, которое разжигало слитное движение их тел. Ему хотелось, чтобы оно стало ярче. Казалось, освобождение совсем рядом, но оно ускользало, как он ни старался достичь его...

Они вновь обнялись, их губы прижались друг к другу. Гибкие, выносливые мышцы казалось, жили сами по себе. Наслаждение текло по их телам. Замкнутый круг. Кольцо. Времени не было, но этот поток становился сильнее. Пламя разгоралось всё ярче, медленно поглощая их. Казалось, вся кожа Лэйми сжимается, туго облегая трепещущие от ослепляющей истомы мускулы. Симала беззвучно приоткрыла рот, её глаза расширились, на несколько секунд став почти черными. Это была чистая вспышка наслаждения и света – ничего больше. Как под Зеркалом Хониара. Как дома.

Потом они плавали рядом, не чувствуя усталости и не касаясь друг друга. Волосы Сималы парили вокруг его лица.

– Ты похож на моего брата, – вдруг сказала она. – Такой же сильный. Хотя брат – это старое слово. Ты знаешь, здесь не бывает родителей. Мы родились в одной вспышке, уже вот такими, как все. Но он не был похож на меня.

– Был?

– Однажды он ушел вниз. В Море Снов. И не вернулся. Это было давно...

– Мне жаль. Как его звали?

– Менхенбарра. Менхенбарра Нариммай.

– У вас длинные имена.

– Имя отражает суть человека. Оно не может быть коротким.

– Леры считают иначе.

– Леры – не люди. У Манцибурнов вообще нет имен, как нет и языка. Они общаются образами, настолько сложными, что наша речь не в силах их передать.

– Но я тоже лер.

– Ты человек. Иначе тебя не было бы здесь. Знаешь, почему я тебя выбрала? Не потому, что ты не похож на других – это, как раз, мне не нравится.

– Тогда почему же?

– Во Вселенной много интересных мест. Но среди них есть одно, самое необычное, к которому нас тянет с особенной силой. Это последние Ворота Мроо, идущие Вовне, в какую-то иную Вселенную, физические законы которой были пересозданы ими. Или в ту Вселенную, из которой они пришли изначально – кто знает? Ворота эти скрыты в Мааналэйсе, под городом Ирринай. Они существовали задолго до неё, в одном из ныне забытых бесчисленных миров, которые были слиты в неё. Манцибурны не смогли уничтожить их, они их только закрыли. Что ж, если их открыть, Мааналэйса исчезнет: затопившая её чужая Реальность взорвет её, потому что в ТОЙ Реальности материал её основы, неитрид, подвержен термоядерному слиянию. Это будет хорошо... и в то же время плохо.

– Почему?

– Это единственные, насколько мы знаем, Ворота, идущие ЗА Стену Мира. Надо ли объяснять больше? Но они не возникли сами по себе: Мроо построили их для распространения своей живой тьмы. Раз они вывели её Вовне, то могут и вернуть её обратно.

– Но мощь Мроо была уничтожена в миг...

– ...Когда мироздание преисполнилось света. Да, я это знаю. Но уничтожено не всё: прежде, чем была одержана победа, многие из Мроо – и самые опасные – ушли Вовне. Только поэтому победа над ними вообще стала возможна. Это мироздание уже не представляло для них интереса: они нашли новое, более подходящее к их целям. Только с тех пор прошло триста миллионов лет. Силы Мроо должны были возрасти неизмеримо, и, если они решат вернуться, – нам нечего будет им противопоставить. Манцибурны и Инарра не так опасны: они хотят владеть миром, но не разрушать его. Мроо хотят истребить этот мир до основания и создать новый. Знаешь ли ты, что в самом начале в мироздании не было тьмы? Мроо создали её и распространили повсюду, как Манцибурны – своё умное пространство. Только Мроо гораздо сильнее: вернись они – даже Манцибурны во всей их силе не смогут им противостоять.