Текст книги ""Фантастика 2026-163". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Кружевский

Впрочем, несмотря на близость Становых гор, самих ойрат здесь было мало – хотя эти бледные, черноволосые, зеленоглазые люди в своей традиционной черной одежде выделялись в любой толпе. Сто девяносто лет назад они покорили Манне и другие западные земли, но Найко относился к ним с симпатией по одной, очень весомой причине: Охэйо – как и весь Дом Хилайа – принадлежал к ойрат. Им не было равных по стойкости и живости ума. Именно поэтому они и господствовали в Империи.

Сам Найко был вполне чистокровным манне, но это ничуть его не задевало. Манне считались «расово близкими» к ойрат и были самым многочисленным народом их Империи – в отличие от гитов, которые постоянно подвергались осмеянию и более серьезным гонениям, часто незаслуженным, ибо и другие народы Империи вовсе не были невинны – даже самые благонадежные из них.

Конечно, Усть-Манне был очень тихим городом – здесь убивали не чаще двух раз в месяц. Но эта тишина была обманчивой. Здесь процветало самое настоящее рабство, – конечно же, скрытое. Начиналось всё с безобидного предложения знакомого или сослуживца взять в долг крупную сумму денег. Потом, когда они все уже были потрачены, их требовали вернуть – конечно, в связи с чрезвычайными семейными обстоятельствами. Сделать это жертва, понятно, не могла и ей приходилось выплачивать долг по частям – вместе с быстро набегающими процентами, отдавая в несколько раз больше неосмотрительно взятой суммы. Гораздо чаще, впрочем, долг «прощали» – в обмен на всякие мелкие, но утомительные услуги, вроде ходьбы по магазинам и конторам с различными поручениями. Если прозревший раб начинал возмущаться, всегда находилась пара хмырей, готовых прижать его в темном подъезде с обещаниями «устроить инвалидность».

Самое смешное было в том, что от тех, кто возмущался всерьёз, отставали: шум рабовладельцам был не нужен. Но для человека слабовольного это был конец: обремененный непосильным долгом, он до конца дней жил не своими заботами.

6.

Попытавшись вспомнить, как обстоят дела с рабством в других городах, Найко вдруг понял, что забыл даже их названия. Спустившись вниз, он босиком прошлепал в кабинет и вытащил из-за шкафа одну из самых больших своих драгоценностей – огромную карту мира. Он любил часами просиживать над ней, стараясь представить места, в которых мог бы побывать. Сейчас же он наслаждался тем, что, подобно Господу Богу, рассматривал сразу всю свою Ойкумену.

Самый большой материк Джангра, Арк, занимала, разумеется, Империя Хилайа, созданная Ультра, то есть Ультралевым Монархическим Движением. Все знали, чьё это было движение – народа ойрат. Он населял две восточных трети Арка, отделенных Становыми Горами, – страну бесконечных болот, поросших тайгой сопок, тундры и великих рек. Там же находились, правда, величайшие в мире запасы угля, нефти и других, весьма полезных ископаемых. Именно с их помощью дикие когда-то ойрат смогли обрести могущество. Теперь это была страна гигантских электростанций, заводов и новых городов. Ойрат были полны решимости сделать свою страну самой могучей в мире и уже сильно продвинулись по этому пути: очень многие молодые люди Империи уезжали на их родину, привлеченные как деньгами, так и возможностью стать чем-то большим, чем у себя дома.

К западу от Становых гор лежали страны более старые и давно обжитые. Ойрат покорили и объединили их в ходе целого ряда различных по силе и жестокости войн. Гитоград, куда Найко сейчас собирался, был одним из последних их приобретений. Империя заняла его сто сорок лет назад, в ходе Второй Континентальной Войны, – последней войны со Священной Империей гитов. В начале её гиты дошли почти до Становых Гор, потом ойрат разбили и подчинили их, дойдя «до последнего моря» и исполнив, наконец, наказ своих предков. Найко подозревал, впрочем, что причиной этого была не военная доблесть ойрат, народа жизнелюбивого и вовсе не склонного к фанатизму, а тогдашний режим гитов, при котором сомнительные опыты на людях и решение национальных проблем при помощи цианина вовсе не считались чем-то особенным.

Целый ряд захваченных гитами стран встретил Ультра как освободителей, забыв и о средневековых набегах диких орд ойрат, и о том, что сами ойрат были когда-то покорены манне и приведены к цивилизации – весьма опрометчивый шаг. Когда Народная Революция (тоже результат бесконечной и кровавой войны с гитами – Первой Континентальной) лишила манне сил, ойрат живо восприняли новую идеологию – как восприняли и многое другое – и извлекли из неё все возможные выгоды.

Полуфеодальный режим Империи поразительным образом уживался с идеями всеобщего равенства. При том, он оказался очень и очень устойчивым – может быть, благодаря одной из самых эффективных из известных в истории систем правления, а именно, просвещенному абсолютизму. Именно императорский дом Хилайа возглавил Народную Революцию – как единственное спасение от революции буржуазной. Хотя Ультра всерьез уверяли, что нынешнее поколение граждан Империи будет жить при коммунизме, во главе их государства стояла Её Императорское Величество, вдовствующая императрица Иннира XI, что никого не удивляло. Мало кто сомневался, что правление сей монументальной дамы было благословением Божиим для всех народов Империи. Даже те, кто выступал за более демократический строй, сразу же оговаривались, что не имеют ничего против сей августейшей особы, – за оскорбление величества в Империи, по старой традиции, секли розгами.

Впрочем, у Ультра хватало других, куда более серьёзных врагов. К северо-западу от Арка лежала гористая и холодная Джана – сразу и материк и держава, не столь большая и густонаселенная, зато гораздо лучше развитая технически. Между её жителями, джан, и ойрат уже много лет шло соревнование, чей социализм круче. По мнению Найко, это не предвещало ничего хорошего. Джан слыли народом достаточно суровым и не склонным бросать слова попусту, – в любом выпуске новостей Найко мог лицезреть треугольные орбитальные крейсеры, огромные орудия морских платформ, громадные, как городской квартал, парящие крепости, боевые шагатели и прочие достижения джанской мысли. По сравнению с ними даже целые стада излюбленных Ультра танков смотрелись, почему-то, весьма бледно. Именно джан придумали Народную Революцию и не уставали обвинять Ультра в краже и извращении своих любимых идей. Те же, в свою очередь, уличали джан в сохранении «буржуазных пережитков» в экономике – но именно благодаря им напористые и предприимчивые джан пользовались такой популярностью в мире. Во всяком случае, в производстве всякой завлекательной дребедени – от фильмов до конфет – равных им не было.

Также к западу, только южнее и уже возле берегов Арка лежал небольшой, но весьма благополучный континент Левант, где сохранились прежние, буржуазные порядки. В военном или экономическом отношении он не мог конкурировать с двумя гигантами. Но, будучи формально нейтральным, он извлекал все возможные выгоды из торговли и с теми, и с другими, так что жизнь там выглядела весьма привлекательно. Найко, правда, не мог понять, чем же она отличается от того самого «развитого социализма», скорое наступление которого им так давно обещали.

А на юге, далеко за экватором, лежала Ламайа – жаркая, перенаселенная арена вечной борьбы трех северных континентов и основной источник их головной боли. Большей её частью сейчас владела Империя, но это было не то приобретение, которым стоит гордиться. Официально, конечно, ничего не сообщалось, но многие имперцы работали там и по просторам великой страны ползли слухи.

Суммируя их, Найко заключил, что Империя – формально, сильнейшая держава мира – ухватила больше, чем могла удержать, и платить ей придется очень дорого. Впрочем, ещё не сейчас: через несколько лет или больше, что для Найко было равносильно вечности.

Измученный скукой, он ждал грядущих потрясений с нетерпением и радостью – и совсем не потому, что ненавидел строй Империи. Он не сомневался, на чьей стороне выступать. И не сомневался, что покроет себя славой. Ему хотелось вырваться из мира, в котором ничего не случается. Вот только мир этот, похоже, подходил к концу и Найко не мог оставаться на месте.

7.

Вечером того же дня Найко стоял на диком, запущенному лугу, огражденном, как стеной, темным еловым лесом. Над ним пылало багровое пожарище заката – мальчишкой, в детстве, он часто бегал сюда, чтобы полюбоваться этим, волнующе-тревожным зрелищем. На севере, справа, над лесом пламенел темно-красный, узкий, очень высокий корпус заброшенной фабрики – крутые железные крыши и залитые жидким багрянцем большие окна делали его похожим на колдовскую башню. К нему косо вела крутая коробчатая эстакада – и, стоя здесь, Найко тысячи раз мечтал пройти по ней, но этим мечтам не суждено было исполниться: он видел всё это в последний раз.

Глубоко и печально вздохнув, он пошел назад. Ведущая его тропинка нырнула в сумрак леса, скользнула через сырую, заросшую крапивой ложбину и через неприметный лаз в потемневшем от старости высоком заборе влилась в просторный пустой двор. Обе двери и почти все окна белого, двухэтажного дома были распахнуты. Из коричневатой глубины квартир струился мягкий желтый свет, негромкие голоса, бормотание телевизоров, запахи еды и шум посуды. Трудно было поверить, что он покидает всё это навсегда. Но все его вещи уже были погружены, машина стояла возле открытых ворот в крепкой, добротной, немного пыльной ограде из гладких коричневых досок – и Ахет, сидя за рулем, делал ему нетерпеливые знаки.

Найко замер возле открытой дверцы, в последний раз осматриваясь. Был теплый летний вечер, уже поздний – солнце недавно зашло, и алое пламя заката ещё просвечивало через ели за двором. В чистом зеленовато-синем небе сияли очень высокие, бело-золотые облака; под ними раскинулась вторая облачная сеть, более темная, розовато-сизая. Окруженная такими же светлыми, двухэтажными домами длинная, просторная улица тянулась на юг, насколько хватал глаз, почти пустая – ни одной машины, лишь далекие фигурки прохожих. Вдоль неё уже мерцали редкие огни и Найко нетерпеливо плюхнулся на сидение, невольно улыбнувшись, когда машина устремилась к ним. Он ни разу не оглянулся назад.

8.

За каких-нибудь десять минут они выбрались из города – получить разрешение на поездку в Гитоград можно было только в Альхоре и дорога туда предстояла не близкая. Двадцатилетняя «Корса» мчалась на удивление быстро и ровно, лишь иногда подрагивая на незаметных выбоинах. Найко сбросил сандалии, и, положив скрещенные руки на спинку пустого переднего кресла, опустил на них голову. Ахет был тоже босиком, его ступни плотно упирались в педали. Здесь, на четырехрядном шоссе, в окружении множества других машин, это выглядело странно – но они были одни в просторном, высоком салоне, словно в маленьком подвижном домике с обитым плюшем диванчиком заднего сидения и мягким ковром на полу.

Найко широко зевнул и расслабил спину, неотрывно глядя вперед. Там, где-то в конце изгибавшейся то вправо, то влево дороги пламенел желтоватый закат, придавленный нависавшими над землей розовато-сизо-коричневыми тучами. Само шоссе шло по гребню высокой массивной дамбы. Слева от неё мелькали заборы и низкие одноэтажные домики, слева, довольно-таки глубоко, тянулся отражающий тучи канал. На другом его берегу сразу от воды начинались густые заросли. Они матерели, вздымались, переходя в лес, – но вдруг там мелькнула высокая насыпная площадка, выходившая к берегу, – огороженная и освещенная темно-синими силовыми полями. На ней темнели две бронированных башни гигаджоулевых лучевых орудий – словно видение другого мира – и Найко печально вздохнул. Как бы ему ни хотелось, но Мроо вовсе не были сном.

9.

В Альхор они прибыли быстро и закат ещё не угас. Ахет забросил его к себе домой и поехал заправлять машину – а Найко, зевая, обошел двор. С трех сторон он был замкнут дощатым коричневатым забором – крепким и высотой метра в три – а сзади глухой кирпичной стеной железнодорожного депо. Начинаясь от него, прямая, как стрела, линия вела прямо в Гитоград и Найко находил это весьма многообещающим.

Сам дом был бетонный, двухэтажный, с дощатым фронтоном низкой крыши. Его стены покрывала розовая облезлая побелка, а окна первого этажа шли на уровне пояса – чтобы войти, нужно было спуститься на две или три ступеньки. Внутри здание было деревянное, разделенное на восемь квартир, – и неудивительно, что сейчас все они пустовали. Сам двор выглядел не лучше – ни цветов, ни грядок, одни заросшие бурьяном газоны, усеянные древним строительным мусором. Вдоль опоясавшей двор асфальтовой дорожки стояли низкие фонари с каплевидными головками на концах ржавых изогнутых шей, а возле дома нашлось древнее бомбоубежище – зацементированная траншея глубиной метра в полтора. Перекрывавшие её массивные бетонные блоки по краям уже поросли мхом.

Найко сунул руки в карманы и вздохнул. Воздух был очень теплый, над головой пылали серо-буро-малиновые облака, бросая вниз рассеянное сияние заката. Слышались далекие гудки, лязг колес, остро пахло смазкой и мазутом. Из-за забора доносился шум машин и голоса прохожих – просто не верилось, что в забитом людьми центре города есть такой пустынный уголок.

Он чувствовал себя сейчас как-то странно – ни дома, ни в гостях, в пути, – но это ощущение было восхитительным. Он даже поразился своей трусости – тому, что не решился навестить друга раньше. С другой стороны, эта идея всё равно не казалась ему слишком умной – с какой стати принц Охэйо должен помнить шестилетнего мальчика, с которым провел пару месяцев три четверти своей жизни назад? Однако их дружба была очень крепкой – они сошлись и подружились сразу и ни разу не поссорились всерьёз. К тому же, был ли у него выбор? Да, разумеется – но Найко привык верить своим снам.

Глава 4: Внутренний свет

Хониар, 200 лет до Зеркала Мира,

Первая Реальность.

1.

Повернув за угол, Лэйми на минуту замер, увидев Дворец Джухэни, Председателя Директории Хониар. Прежде всего, дворец был огромен. Над высоким цоколем поднималось шесть этажей, увенчанных фантастическим архитравом – он сам был высотой этажа в два. Облицованная вертикальными полосами мрамора и темно-зеленого малахита стена дворца влажно отблескивала, в разноцветных же переплетениях архитрава глаз просто тонул, путался в невероятном множестве причудливых цветов, узоров, статуй, пилястров и розеток. Над этим основным массивом в чистую синеву неба вонзался золотой шпиль.

Когда голова закружилась, юноша вздохнул и отвернулся, осматриваясь. Позади дворца, за чугунной оградой, лежал просторный двор, сейчас пустой – вокруг вообще не было видно ни души.

Всю дворцовую площадь обрамляли кварталы аккуратных четырехэтажек – желтых, с белыми карнизами, – а здесь, сбоку, тоже была небольшая, гладко мощеная площадь. Разноцветные каменные плиты складывались в причудливые узоры, похожие на узоры громадного ковра.

К громаде дворца Лэйми подходил с бессознательной опаской – архитрав далеко выступал над стеной и ему вовсе не хотелось, чтобы кусок мрамора свалился на голову. Волнуясь, он покосился на себя – в честь праздника Вершины Лета его пригласили на Большой Прием Председателя и он нарядился в блестящую зеленую куртку, обшитую шелком и украшенную золотой тесьмой. Её дополняли свободные черные штаны и сандалии на босу ногу – странноватый наряд, но так тут было принято.

Обогнув угол дворца, юноша пошел к центральному подъезду – его отмечала громадная, во всю высоту здания, колоннада. Здесь, между дворцом и площадью, тянулся небольшой сквер и возле него, в прохладной тени, собралась небольшая толпа других приглашенных.

Среди прочих, Лэйми поднялся на высокое крыльцо, и, миновав огромные двери, вступил в исполинский вестибюль – обрамлявшие его террасы, ярус за ярусом, поднимались к самой крыше. Напротив входа начиналась широченная мраморная лестница – она тоже, ярус за ярусом, поднималась к Купольному Залу, венчавшему массив дворца, и занимала отдельный длинный зал с террасами вдоль стен – к ним от её площадок вели короткие мостики.

Лэйми замер, едва ли не разинув рот, глазея на это архитектурное чудо, потом, избегая толчеи, отошел в сторону. Огромный зал, обрамленный исполинскими темно-красными колоннами и пятью ярусами украшенных лепниной зелено-золотых галерей с массивными балюстрадами, был полон народа – в висевшем в нем ровном, мощном гуле совершенно тонули отдельные голоса. На вкус Лэйми тут было темновато – но потолок парил так высоко, был так просторен и покрыт таким количеством лепнины, что походил на неизведанную страну. Запрокинув голову, юноша разглядывал его, словно небо. Там в сложных, запутанных сочетаниях сплетались темно-красные, коричневые, зеленые, белые цвета. Особенно впечатлял массивный карниз – слегка уменьшенная копия наружного архитрава. Вокруг огромной розетки, основания исполинской люстры, шли дополнительные пояса украшений и всё вместе напоминало фантастический город или цитадель с кольцами причудливых укреплений.

Лэйми уже успел придумать несколько историй, относившихся к этой стране, когда его окликнул какой-то парень, показавшийся ему вдруг знакомым. Кажется, он видел его раньше... во сне. Довольно странный способ знакомства, но, тем не менее, он счел его почти другом и потому подошел.

– Ну?

Незнакомец улыбнулся. Он тоже был молод – лет так двадцати пяти. В сером, отлично пригнанном по ладной фигуре комбине-зоне, какие носят техники. На ногах легкие сандалии. Рослый, гибкий, крепкий. Длин-ные черные волосы, длинные зеленые глаза. Светлая кожа, высо-кие скулы, по-мальчишески пухлые губы. Красивый юноша. На лице – выражение снисходительной ироничной ленцы. Не спеша, он обошел Лэйми, словно ёлку, – ловкий, с отточенными движениями. Не хочешь, залюбуешься.

– Не бойся. Я хочу только поговорить.

– Я не боюсь! – тут же возмутился Лэйми.

Юноша улыбнулся.

– Я вижу. Я просто должен тебе кое-что рассказать. О тех вещах, которые ты уже знал... Извини, над которыми думал, но так и не сумел понять. А между тем, знать их тебе необходимо.

– Как тебя зовут? – перебил Лэйми. – Не терплю обращаться неизвестно к кому.

– Аннит. Аннит Охэйо анта Хилайа, если хочешь.

– Откуда ты меня знаешь?

– Наверное, ты мне приснился, – Охэйо взял его за руку и потянул из людного зала куда-то налево. Лэйми было попробовал вырваться, но у него не хватило сил. Впрочем, Аннит тут же отпустил его.

– Послушай, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты просто кое-что узнал. Настаивать я не буду. Так что, если ты хочешь умереть от невежества, убирайся. Не держу.

Лэйми сложил руки на груди.

– Ну? Что я должен знать?

– Не здесь. Иди за мной.

Миновав очередную роскошную дверь, они попали в просторное Т-образное помещение, залитое ярким желтым светом, и, за исключением пары не замечавших их служителей, совершенно пустое. Полы тут были паркетные, до потолков – добрых метров шесть. Между кофейными панелями облицованных деревом стен зияли ниши громадных витрин. В них, на литых стеклянных полках, стояли огромные роскошные вазы из золота и хрусталя, а в боковинах основания «Т» – оно вело к очередной лестнице, правда, поменьше центральной, – Лэйми увидел две фантастических многослойных конструкций из странного полупрозрачного стекла. Подсвеченные изнутри множеством разноцветных ламп, они походили сразу на башни и на цветы, высотой метра по четыре. Юноша замер перед одной из них, удивленно приоткрыв рот, – невероятная красота многоцветного застывшего сияния будоражила душу, вызывая непонятную, совершенно необъяснимую тоску по какому-то высшему, нездешнему миру...

Аннит прислонился к стене, насмешливо посматривая на него. Лэйми отвернулся от витрины – в конце концов, ему вовсе не хотелось выглядеть глупым провинциалом.

– Ну? – наконец сказал он. – Что я должен узнать?

– Историю войны света и тьмы, – невозмутимо ответил Охэйо. – Люди редко представляют себе всю продолжительность времени, Лэйми. Ты хотя бы раз думал, сколько лет этой земле, по которой бегают наши дети и на которой стоят наши дома? Что было на этом вот месте, скажем, тысячу лет назад?

– Нет. А что? Лес, наверное...

– Не только, – Охэйо прислонился к стене и прикрыл глаза. – История мироздания уходит в прошлое бесконечно далеко. У неё не было начала, но изначально в мире царила тьма. Очаги жизни были тогда великой редкостью, и она, возникнув, была обречена на прозябание в темноте, исключающей даже самое понятие о свете. Некоторые смирялись с этим и приучались любить тьму... а некоторые – нет. Ты думаешь, то, что мы называем светом, существовало всегда? Нет. Изначально это была мечта тех, кто не хотел жить во мраке. И между теми, кто любил тьму, и теми, кто ненавидел её, началась война – почти бесконечная по своей длительности. Нам не дано представить ни накала, ни отчаяния, ни жестокости этой борьбы, ни того страшного мира, в котором она шла. Не дано даже представить, как самая идея света могла зародиться в душах тех, кто знал только тьму. Они победили – но разве мы знаем, какой ценой? Сколько страданий и жертв потребовала эта победа? Сколь ужасна оказалась плата за неё? Но, когда она произошла, это случилось везде. Моментально. Величайшие миры Вселенной мгновенно исполнились света – это наши солнца и звёзды, а миры поменьше – как тот, на котором мы стоим – только озарились им. Суть их осталась в тени... В тот миг история мироздания разорвалась надвое – огромнейший её пласт обратился в неосязаемую пыль. Легионы и легионы тех, кто любил тьму, исчезли в огне. Навсегда. Но некоторые – а их много, Лэйми, – смогли уцелеть. Ведь свет не в силах проникнуть в глубь косной материи... И мир – все миры – разделились. Те, кто избрали свет, исполнились огня и сейчас живут в океанах солнечного пламени. Меньшие миры были ими оставлены. И постепенно на них зародилась новая жизнь, новые племена, которые даже не подозревали об этом бесконечном мрачном прошлом. А те, из мрака – они ждали, Лэйми. Природа мироздания такова, что никто не может победить в нем совсем, навсегда, ибо неизменного, вечного в нем нет. Любое пламя – даже если это пламя звезды – рано или поздно гаснет. Мир, который мы знаем, не вечен. Он обречен на разрушение, хотя оно придет ещё через эоны и эоны. И каким будет конец – погрузится ли мироздание в изначальный мрак, когда погаснут последние звёзды, или, напротив, исчезнет во вспышке пламени, чтобы дать начало непредставимому новому миру – никто не может знать. Исход этой борьбы скрыт в бесконечно далеком грядущем, но она идет и сейчас, да. Взрывы звёзд, разгоняющие межзвездную тьму, и темные туманности, пожирающие звёзды – лишь отголоски этой борьбы – те, что нам дано увидеть. Наше счастье в том, Лэйми, что мы оказались в стороне от неё. Иначе нам бы пришлось познать ужас, который не вынести смертному человеку. Но время отсрочки неумолимо истекает...

– А мы, люди? – перебил Лэйми. Он был заинтригован до кончиков волос и потому уже не думал о приличиях. – Как к нам относятся те и другие?

Аннит вновь усмехнулся – очевидно, непосредственность юноши ему нравилась.

– Мы – дети света, но дети непредвиденные и побочные. Наша жизнь питается светом, но мы не можем жить в нем. Зато можем жить во мраке... хотя это страшно для нас и тяжело. Те, из света, редко покидают свои сияющие миры. Да и зачем? Свет – это их зрение, их речь, а он почти повсюду. Но когда ты видишь блеск молнии в грозовой туче, или таинственный огонь, летящий в небе ночи, то знай – они здесь.

– А те, из тьмы?

Аннит пожал плечами.

– Они живут в тени земли и в её недрах... и ждут. Но многие из них ходят среди нас, Лэйми. Их трудно отличить. У них нет никаких сверхъестественных способностей – вроде громадной силы или умения летать по воздуху, какие были, говорят, у первых людей. Но обитатели мрака могут проникать в душу человека и пожирать её, а потом жить в его теле и смотреть его глазами на солнечный свет...

– Даже здесь? – Лэйми вдруг вспомнилась странная история, случившаяся с ним пару дней назад. Он вдруг проснулся ночью – словно кто-то толкнул его – и увидел в углу сгусток живой тьмы – нечто вроде осьминога без глаз, с длинными извивающимися щупальцами. Одно из них тянулось к его лбу и он вдруг понял, что если оно коснется его – он умрет. Не физически, а просто перестанет осознавать себя. Тогда он заорал и запустил в бесформенное нечто подушкой – она прошла через призрак насквозь – а потом догадался включить свет.

Он был готов поклясться – когда вспыхнула лампа, «осьминог» ещё какое-то мгновение оставался бесформенным, усаженным щупальцами сгустком тьмы. Потом этот сгусток съежился и с едва уловимой быстротой канул в непроглядном мраке за окном. Лэйми не мог ни уснуть, ни погасить свет до утра. Вплоть до рассвета его била крупная дрожь. Ему казалось, что он сходит с ума. Но при первых же проблесках зари он уснул – а выспавшись решил, что видел жуткий сон. Зато теперь...

– Даже здесь. Хониар был построен двести лет назад, этот дворец – примерно пятьдесят. Но разве кто-то помнит, что было здесь раньше? Тысячу лет назад? Две? В те времена, когда не всходило солнце? Здесь есть потаенные разветвления, уходящие в глубину земной коры, – а над ними живут люди, которые люди лишь наполовину – по своему телу и языку, не более. Разве не замечал ты, какая безмолвная враждебность окружает тебя в старых районах нашего города? Какая странная царит там тишина и чьими глазами смотрят на тебя редкие прохожие?

– Замечал, – сказал юноша. – Но я думал, это просто... ну, вроде как мальчишки смотрят на чужаков в своем дворе. А это... прогрессирует? ИХ... становится больше?

Аннит отвернул голову. Лэйми больше не видел его глаз.

– Трудно сказать... Больше – нет, вряд ли. Меньше? Тоже нет. Я же сказал тебе – они ждут.

– Чего?

– Изменения... времени? реальности? Они могут ждать столько, сколько не сможет представить себе ни один человек.

– Они... вечны?

– Некоторые из них. Не все.

– ИХ можно убить?

Аннит ещё раз усмехнулся.

– «ТЕ», о ком ты говоришь – бестелесные сущности. Но они нуждаются в телах, в воплощениях... на больший или меньший срок. А эти тела, конечно, можно убить. Как и всякие другие. Но может статься так, что сущность просто сменит разрушенное тело на тело его разрушителя. Они все боятся... боятся света. Правда, не всюду и не всякого. Свет огня, даже самый яркий, как и обычный электрический свет, может лишь отпугнуть их, не больше. Даже солнечный свет не всегда для них смертелен. Настоящим оружием может служить только свет, не видимый нашим глазам, – который лежит за фиолетовым. Ртутные лампы дают его, поэтому их свечение кажется нам таким таинственным и тусклым...

– Так вот почему их так много тут, на улицах!

– Да. Это надежная защита... отчасти. Ведь электричество – это тоже ОНИ, из света... хотя бы иногда. И они тоже могут влиять на наши души. Скажи мне, ты не замечал, как ртутные лампы мерцают порой и перемигиваются, словно живые?

– Замечал. И мне... становилось жутко.

– Тебя тянуло смотреть на их свет?

– Да. И порой мне хотелось... когда я смотрел на их мерцание слишком долго... пойти в те места, где люди так странно смотрят на меня... пойти с огнем в руках и жечь их деревянные крыши. И... убивать. Я думал, что схожу с ума...

– Нет. Они пытались подчинить тебя, однако их уловки действуют только на слабый или одурманенный ум. Они – это чистая энергия, которая живет в металле... пока по нему бежит ток. Но некоторые подчиняются им. И убивают. И гибнут сами, разумеется.

– Но это же... мерзко! Я думал, мы союзники...

– Правда? Мы слишком разные. Посмотри на солнце, беспощадное в полноте своего блеска – и ты поймешь сам. Очень нелегко бывает достичь понимания...

– А ты – достиг?

Охэйо промолчал.

Лэйми задумался. Рассказанное ему походило, честно сказать, на бред. Но многое предстало теперь перед ним в новом свете – и дряхлые деревянные дома, лишенные электричества, и упорное нежелание их владельцев подводить его. И целые кварталы старинных каменных зданий в три этажа, залитых тусклым светом слепых ламп накаливания. И многочисленные случаи стрельбы из рогаток по уличным фонарям – только ртутным! – и бессмысленная порча электросети перестали казаться ему вдруг простым хулиганством. И неузнаваемые, обугленные тела тех, кто погиб, пытаясь испортить очередной трансформатор, не всегда были жертвами просто несчастного случая. И крепостная ограда похожей на таинственный храм громадной городской электростанции, и снисходительное немногословие людей, работающих там. И многочисленные пожары в старой части города – от молний, и не только...

– Знаешь, – вдруг сказал Охэйо, – дело, в общем, не в том, чтобы стать на чью-либо сторону, а в том, чтобы суметь остаться собой. Мы, люди – нечто новое, чего не было раньше во Вселенной. У нас – свой путь.

– Выходит, и те, и другие – наши враги?

– Не совсем так. Мроо поедают наши души, убивают нас, не убивая, – но они могут подарить тебе наслаждение, которое ты вряд ли сможешь получить... иным способом.

– В обмен на душу?

– Нет. В обмен на... определенные услуги. Видишь ли, не все годятся им в... обиталища. Таким они должны платить за их службу... и платят, не задумываясь. Я хочу, чтобы ты знал – на случай, если тебе предложат. Это, в общем, безвредно, – но те, кто хотя бы пару раз это попробовал, уже часто не могут без этого обойтись.

– А свет?

– Сам по себе свет – поток энергии, не больше. А тех, кто живет в нем, мы интересуем только как средство борьбы с их врагами. Положение, в общем, незавидное.

– Так что же нам делать?

Аннит страшновато улыбнулся.

– А разве обязательно что-нибудь делать?

– Ну... мне так кажется. Ведь нельзя, чтобы они... по-прежнему...

Лицо Охэйо вдруг стало серьёзным.

– Лэйми, я рад, что не ошибся в тебе. Но скоро нас ждет нашествие обитателей тьмы. Они прорвутся в эту Реальность повсюду и никакая сила не сможет помешать этому. Я хочу помочь тебе выжить. Но я не могу рассказать тебе всего – даже сейчас. Я просто прошу, чтобы ты мне поверил. У меня не так много времени, к сожалению.

– Я верю тебе, – тихо сказал юноша. – И, признаюсь, мне страшно. – С внезапной решимостью он рассказал о своем ночном столкновении.

– Я бы тоже испугался, – тихо сказал Аннит через минуту. – Это был один из НИХ. Если бы... но ты один из тех, кто ИМ не подходит, наверное, – будь иначе, они овладели бы тобой без препятствий. Возможно даже... – его глаза вдруг блеснули, но Аннит тут же опустил их.

– Что?

– В тебе есть изначальная кровь, – наконец сказал он. – Твои предки не были простыми людьми. В тебе возродилась их сила... возможно.