Текст книги ""Фантастика 2026-163". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Кружевский

Охэйо выбрал соседнюю комнату, на взгляд Лэйми ничем не отличавшуюся от его собственной – разве что немного другой формы.

– Со временем у вас разовьется чувство направления, – предупредил Мэтлай, – но пока вам лучше найти провожатых. Заблудиться здесь очень легко. Это не опасно, просто каждый из нас привязан к какому-то определенному месту. Сейчас я пришлю к вам своих друзей – они объяснят остальное. Эти тонкости не особенно важны, но их много. Охэйо, ты ничего не имеешь против Маулы?

– Что? А, нет.

– Хорошо. Тебе, Лэйми, я тоже подберу кого-нибудь.

– Ещё одно, – спросил Охэйо. – Сколько здесь можно... существовать?

Мэтлай заморгал. Было видно, что вопрос неприятен ему.

– Это зависит от того, как часто ты будешь погружаться в Море Снов, – осторожно ответил он. – Если никогда – то, наверное, вечно. Но такая жизнь довольно скучна. Её многие пробовали, но никто не выдерживал долго. И потом, эти перемены естественны. Знания – слишком тяжелый груз. В конце хочется стать кем-то другим и начать всё сначала. В среднем здесь живут лет по двести. Событиями в Море Снов можно управлять – в несколько большей степени, чем обычными снами. Вероятность превращения зависит от того, как хорошо ты это умеешь. Но там бывает всякое. Несчастные случаи в том числе. Некоторые не дотягивают и до двадцати пяти. Но ещё никто не прожил в одном теле больше восьмисот лет.

– Восемьсот лет... – медленно повторил Охэйо. – Но конец всё равно неизбежен.

– Не конец. Ни одна кроха твоей памяти не исчезнет. Она станет частью нескольких новых существ, появившихся вместе – вместе с памятью многих других. Мы называем такие появления вспышками. Те, кто возник в одной вспышке – братья и сестры, потому что и внешне они похожи.

– Но я смогу вновь осознать себя?

– Такое случалось. Но я не слышал, чтобы больше одного раза.

– Я не хочу умирать, – упрямо заявил Охэйо. – И я найду выход.

3.

Провожатый, которого нашел Лэйми Мэтлай, оказался девушкой. Симала Нариммай была красивой, но слишком хмурой, словно постоянно размышляла над вещами, которые ей не нравились. Лэйми заметил это выражение на лицах многих обитателей Хары. Она принесла тунику и украшения, и начала с того, что заставила его надеть всё это.

Туника оказалась очень удобной, но браслеты немного его напугали – если с силой нажать на их внутреннюю поверхность, они мгновенно становились больше примерно раза в два, а потом так же мгновенно сжимались, плотно, но не туго обхватывая руку. Таким же был и пояс: эти устройства помогали удерживать тело на неизменном расстоянии от стен, что необычайно облегчало движение, особенно среди Решеток, – он мог скользить вдоль труб, как на магнитных рельсах, лишь издерка отталкиваясь ногами. Обитатели Хары часто играли среди них в «догони – поймай» – когда не занимались более важными вещами.

Когда вид Лэйми пришел в соответствие с местной модой (Симала с неудовольствием смотрела на его золотистую кожу, но поделать с ней ничего не могла), они сели на пятки, друг против друга.

– Можешь спрашивать, – предложила она. – Мне нет нужды торопиться. Здесь, в Харе, у нас – всё время мира.

Лэйми подумал. Ему не хотелось едва раскрыв рот выставить себя идиотом. Особенно перед девушкой.

– Здесь есть... опасные места, в которые не стоит заходить? – наконец спросил он.

– Таких мест нет. Куда бы ты ни пошел – везде тебя будут рады видеть. Хотя бы потому, что ты – нечто новое.

– А Море Снов?

– Сверху там просто вода. В ней можно захлебнуться, но ты не умрешь, хотя это очень неприятно. Но раз нам не надо дышать, то можно вообще задержать дыхание. Это немного трудно, по крайней мере поначалу.

– А сны? Какие они?

– Миры, Лэйми. Это миры. Глубокие, темные воды, – а в них миры. Они светятся. И они громадные – метров по десять, иногда больше. Как планеты, только немного смутные – поверхность нельзя толком разглядеть. Но каждый мир можно узнать. Если коснуться его – ты окажешься внутри.

– А как выйти?

– По своему желанию – выйти нельзя. Сам сон должен подойти к концу. Но это может занять много времени. Иногда месяцы. Или годы. Или много лет.

– Но Мэтлай говорил, что сон можно менять.

– Не сон, Лэйми. Реальность. Если мы что-то меняем там – то это меняется и в реальном мире.

– То есть вы... можете влиять на события?

– Да. Не всегда так, как нам хочется, но можем. Понимаешь, мы сливаемся с сознаниями людей, которые живут сейчас, на самом деле, только очень далеко отсюда. Чаще всего – с теми, кто похож на нас внешне и по складу ума, и с детьми чаще, чем со взрослыми. Обычно мы лишь смотрим, как во сне. Их мысли – наши мысли, но их поступки – только их поступки. Лишь иногда, если нам удается полностью осознать себя, мы можем управлять чужим телом, как своим. Но тогда мы не можем пользоваться его знаниями. И это не может продолжаться долго. Рано или поздно нас выбрасывает вон. И попасть второй раз в тело одного человека так же трудно, как увидеть вновь один и тот же сон. Теперь ты понимаешь суть Хары?

– Да. Но это... это отвратительно!

– Почему? Когда мы занимаем чье-то тело, мы всегда стараемся помочь. Кое-кто, правда, начинает вести себя безрассудно, но так бывает редко. И потом, эта единственная реальность, которая нам дана. И там мы можем умереть. Если смерть человека, с которым мы... слились, будет слишком жестокой, то нашу сущность может разбить на части, которые соединятся потом с другими в совершенно произвольном порядке. Наши знания не пропадают и то, что начал один, продолжают другие, но это слабое утешение.

– А... а сколько там миров? В Море Снов?

– Все, какие охватила Сеть Хары. Но она не простирается на всю Вселенную, Лэйми. Вселенная слишком велика. Сеть существует только там, где пространство было наделено сродством к жизни, к разуму, как в Мааналэйсе, а это преобразование неустойчиво. Оно склонно к распаду и такое случалось. Тогда Хара становилась замкнутой и все её обитатели погружались в долгий, долгий сон...

– Как это?

– На дне Моря Снов, на границе с Ядром, существует слой задержки: любой, кто попадает туда, погружается в оцепенение, подобное смерти. Обычно его быстро извергает наружу. Но когда Хара Отрезана, этого не происходит. Лишь когда Сети смыкаются, мы вновь получаем свободу. В последний раз нас Отрезали уже очень давно – триста миллионов лет назад. А потом, девяносто миллионов лет назад, Манцибурны изменили мир, и мы проснулись – и старые обитатели, и новые, души которых были уловлены в период молчания.

– Манцибурны?..

– Похитители Сути. Строители Мааналэйсы. У них много имен. Но так они называют себя сами.

– И вы боретесь с ними?

– Да. Но наши силы – только те, какие уже есть в других руках. Люди слишком разобщены, Лэйми. Даже ни одной единой планеты – кроме Империи Джангра. Везде ссоры, распри, войны, которые не в наших силах прекратить. Хара – единственное, что объединяет человеческий род. Его часть, по крайней мере. Мне кажется, для этого она и была создана.

– Ты знаешь – кем?

– Я думаю, что это Тэйариин. Те, самые первые, у которых не было противников и которые подняли мироздание из начального хаоса. Они присутствовали при рождении первых людей и предвидели, каким станет их будущее. И они создали Хару. Без неё всё было бы гораздо хуже. Но всё же, наша помощь слишком мала.

– Но Мэтлай говорил нам иное...

– Здесь каждый говорит то, что думает, Лэйми. Он думает так, я – иначе. Всё равно, нельзя сказать, что – правда.

– Значит, внезапные озарения, внезапные подвиги людей, которых нельзя назвать храбрыми, – это всё вы?

– Нет. Посчитай сам: в Море Снов примерно четыре миллиона миров. В большей их части царит каменный век; цивилизации там возникнут через сотни тысяч лет, и не в наших силах приблизить это. Планет с высокими культурами примерно восемьдесят тысяч; большей частью, это колонии Мааналэйсы. Население каждой в среднем около трех миллиардов. А теперь подумай: многое ли может изменить в таком мире тысяча человек, если каждый проводит в одном теле всего несколько часов, и где он окажется вновь – неизвестно? Мы не можем выбирать, кем мы там станем; а у обычного человека, каких большинство, нет никакой возможности изменить что-либо. И даже если мы проникаем в тело правителя, возможность действовать предоставляется нам очень редко: не чаще, чем управлять обычным сном. Конечно, если сосредоточить все силы на каком-то одном мире, то можно добиться многого. Но все изменения к лучшему, которые у нас получаются, – не более чем счастливые случайности. Чаще всего мы получаем лишь знания, которые не можем использовать. Если бы мы могли действовать там в своем истинном облике, не подверженном физическому разрушению, всё было бы совершенно иначе. Но это невозможно. У нас нет никакой власти над Харой: она владеет нами. Если мы за два миллиарда лет не смогли изменить такое положение вещей, то глупо думать, что оно вообще когда-либо изменится. Она наделена разумом, Лэйми, и я сомневаюсь, что она может сделать больше, чем уже делает.

– А когда я смогу войти в Море Снов? Это требует длительной подготовки?

– Нет. Все, кто попадают сюда, уже обладают необходимыми способностями. Да и в любом случае, вряд ли от обучения был бы толк: в Море Снов мысль – наше единственное оружие, а трудно научить человека думать – или НЕ думать каким-то определенным образом. Когда мы сливаемся с миром-сном, наше тело перестает существовать, и когда мы выходим, формируется заново; даже если мы войдем туда вместе, рука в руке, мы окажемся в разных местах, и я не смогу показать тебе, что надо делать и как. Даже вероятность того, что мы отыщем друг друга там ничтожно мала. Несмотря на то, что там мы всегда узнаем других харранцев – хотя как, мне трудно объяснить. Но раз почувствовав, ты не ошибешься. Это редкость и большая удача.

– Значит, я могу войти в Море Снов даже сейчас?

– Да. Но я бы не советовала, Лэйми. Сначала нужно познакомиться с Харой, узнать, что мы делаем и где. Без этого твои действия принесут ничтожную пользу. Или даже вред – не тебе, разумеется, а тому, с чьим сознанием ты сольешься. В каждом мире – свои правила, и нарушение их может стоить тебе очень дорого. Там всё настоящее. Все ощущения. Если тебя вздернут на дыбу, тебе придется терпеть – по крайней мере до тех пор, пока не потеряешь сознания. От боли можно сойти с ума, а если ты сойдешь с ума в Море Снов – твоя сущность распадется на части. Помни, что выйти по желанию нельзя! И помни, что каждая смерть, которую ты переживаешь там, – это реальная смерть человека. Если ты приведешь его к гибели – то это будет лишь твоя вина и ничья больше.

– Хорошо, я не буду спешить. А как устроено ваше общество?

– Какой-то единой власти у нас нет. Мы делимся на группы: каждая занимается каким-либо одним миром. Но эти группы – образования не постоянные: люди часто переходят из одних в другие, туда, где им интереснее. Некоторые не входят ни в какие группы вообще: они проводят время в размышлениях. Группы часто встречаются и обмениваются полученной информацией. Можно сказать, что здесь, наверху, это главное наше занятие. Мы строим цельную картину Вселенной – по крайней мере, её человеческой части. В координации действий нет особого смысла, потому что связь между человеческими мирами отсутствует. Они не образуют единой империи, как Манцибурны или Инарра. Мы, то есть группа Мэтлая, занимаемся Мааналэйсой, точнеё её северной частью: там человечество осталось на уровне каменного века и во вмешательстве нет особой нужды. Поэтому нас не так много. И мы знаем язык леров. Они пришли оттуда. Север – их родина.

– А Хониар? Вы о нем знаете?

– Долгое время он был загадкой. Мы не могли проникнуть под Зеркало: оно непроницаемо даже в Море Снов. Могу тебя успокоить: сейчас там всё хорошо. Более того, это самый счастливый мир, который нам только известен. И в этом – заслуга исключительно Охэйо. Жаль, что он оказался здесь. Там, наверху, он мог сделать куда больше.

– Наверху?..

– В космосе нет направлений, но принято считать, что Хара находится на самом дне мироздания. Вместо «как далеко» мы говорим «как высоко». А состояние миров не зависит от того, как далеко они от Хары. «Выше» – не значит «лучше».

– Я бы считал, что Хара находится на самом верху. Это гораздо приятнее.

– Мертвым должно находиться внизу. А мы мертвые, Лэйми. Разве мы едим? Разве у нас бывают дети? Наши тела – не более, чем имитация плоти, за время существования одной личности не подверженная каким-либо изменениям. В сущности, мы все не более чем призраки: в своих мирах мы умерли давным-давным давно. Но нам дали второе бытие – и мы благодарны за это.

– С детства ненавидел метафизику, – Лэйми поёжился. – Какой толк в этих рассуждениях? Вы здесь – и вы живые. Разве не так?

Симала рассмеялась.

– Так, разумеется. Хара – престранный мир, но у нас было время привыкнуть. Я возрождалась два миллиона раз. И я помню фрагменты, относящиеся к каждой из этих жизней. К каждой, Лэйми!

– И ты помнишь, что происходило в течение двух миллиардов лет?

– Нет, разумеется. Память и так сохраняет далеко не всё. К тому же, почти половину этих двух миллиардов лет Хара была Отрезана, погружена в сон, и я не застала её Начала. И потом, чем дальше в прошлое – тем дольше нужно вспоминать. То, что относится к этой моей жизни, вспоминается сразу, но чем дальше в прошлое – тем больше нужно времени. Это как разматывать клубок – всё вглубь и вглубь. Чтобы добраться до самых первых воспоминаний, мне нужен день упорных размышлений. Тут нет суток, но мы ощущаем течение времени. Это дар Хары – как и абсолютная память.

– И что там, в самом низу?

Симала какое-то время молчала.

– Мне не хочется вспоминать об этом, Лэйми. И никому из нас не хочется. Там страдание и тьма. Мир тогда был совершенно другим. Власть Тэйариин не распространялась на все его области. У каждой было свое начало. У нас всё началось во тьме. Долгая, долгая ночь – дольше, чем ты можешь представить себе...

– Я могу представить, – Лэйми смотрел ей в глаза. – Я был в этой тьме. Она до сих пор существует.

– Теперь уже нет, – глаза Сималы, громадные, казались темным пламенем. – Падение Хониара уничтожило и её. Но сколько ещё осталось таких напоминаний о прошлом? Много, слишком много. Ты был во мраке недолго – а я прожила в нем тысячи жизней. Если я дам волю этим воспоминаниям, они уничтожат меня. Большая часть обитателей Хары помнит об этом. Некоторые даже могут вспоминать. Мэтлай, например. Спроси его – и он тебе расскажет. Но это будет слишком длинный рассказ.

Лэйми почувствовал озноб. Теперь он понимал, почему жители Хары так часто выглядят хмурыми; удивительно, что они вообще не разучились улыбаться. Однако же – не разучились, а раз так – то мрак не в силах был их одолеть. Но всё же...

– Тут есть... существа из тьмы?

– Мроо? Нет. Они все не имеют душ; по крайней мере, им нет сюда входа. Хара очень придирчива. Она не допускает ошибок.

– И леров... подмененных, тоже нет?

– На этот вопрос я не могу тебе ответить. Подмененные – такие же люди, как и мы с тобой. Пока они живы – подмена никак не проявляется. Впрочем, Харе видней...

– Она... говорит с вами?

– Нет. Она делает то, что делает. Не больше, и не меньше. Может быть, в будущем это изменится, но вот когда – я не знаю. Ты хочешь ещё что-то знать?

– Уф! Нет. Я устал.

Лэйми и в самом деле устал – не физически, но ему очень хотелось полежать и обдумать услышанное. Симала не собиралась мешать ему.

– Возможно, мы ближе друг другу, чем думаем, – тихо сказала она, обернувшись у входа. – Мы встретимся вновь, когда ты пожелаешь этого.

Глава 3: Нэйит и Олько

1.

Лэйми лежал, растянувшись на животе, и, положив голову на скрещенные руки, угрюмо смотрел на выход из своей комнаты. У него было скверное настроение. После той первой встречи Симала куда-то исчезла и он сомневался, что сможет увидеть её вновь; он чувствовал себя обманутым, даже преданным, а после разговора с группой, занимавшейся Джангром, – ещё и совершенно выжатым. Ему не хотелось ничего делать.

Он не закрыл входа и потому не удивился, когда Охэйо ловко, одним движением, проскользнул внутрь. Аннит был в своей обычной одежде – он не хотел походить на обитателей Хары. Его густые волосы были спутаны и влажно блестели. Его глаза блестели тоже; гораздо ярче.

– Ты был в Море Снов? – спросил Лэйми, не изменяя позы.

– Был, – слабо улыбаясь, ответил Охэйо. – Я купался. Вода, кстати, теплая.

– Купался?

– В этом есть что-то странное? Входя в Море Снов вовсе не обязательно касаться их. Можно просто поплавать. Между прочим, меня пригласили харранцы. Они часто так делают. Советую попробовать. Я даже немного подремал на плаву.

– Приснилось что-нибудь?

– Так, ничего важного, – Охэйо встряхнул волосами, потом достал из кармана на рукаве гребень с ручкой и стал причесываться. – Мэтлай похож на меня. Я словно в зеркало смотрелся. И не только снаружи. Внутри тоже. Мы с ним как братья – даже не скажешь, кто старший.

– Тебе здесь нравится?

– Здесь, наверху, можно летать. Точно отталкиваясь, набирать очень большую скорость. Даже если во что-то врежешься – с тобой ничего не будет, разве что искры из глаз посыплются и в голове зазвенит, но это быстро проходит. И они все тут красивые. Почему бы и нет?

Лэйми невольно улыбнулся, встал, и, пользуясь небольшой силой тяжести, одним громадным прыжком подплыл к нему. Они сели на пятки, друг против друга.

– Они создали специальную группу для изучения моего архива, – убрав гребень в карман, сказал Охэйо. – Хорошо хоть, мне позволили решать, что им показывать, а что – нет. А вот все драгоценности я раздарил. Сомневаюсь, что они когда-либо пригодятся мне... Они радовались, как дети. Ещё больше они радовались моему архиву – он поможет закрыть сразу множество пробелов в их познаниях. А многое в нем, как мне объяснили, – просто чушь. Короче, было интересно.

– А леры? Куда они делись?

– Унвин и Сарини уединились – кажется, они без ума от того, что здесь мальчики и девочки уравнены в некоторых... возможностях. Впрочем, когда я в последний раз их видел, это занятие уже успело им надоесть. Маахис почти всё время был со мной. Он изо всех сил старался быть полезным, но толку от него немного. Он хороший боец, но никудышный ученый. Всё время пребывает в мрачных размышлениях. Должно быть, жалеет о том, что не сможет меня замучить, – здесь можно чувствовать боль, только недолго и несильную. Если это его огорчает, он делает вид, что ни о чем таком даже не думает. Может, он и не так плох, как старается выглядеть.

– А Маула?

– Она умная девушка. Нет, в самом деле. Умнее я ещё не встречал. Она даже умнее меня. Рядом с ней я иногда чувствую себя мальчишкой, – Аннит смущенно рассмеялся. – А иногда наоборот, потому что математика у неё скверная. Но это я могу исправить. У неё есть несколько интересных идей...

– Вы занимаетесь с ней математикой? Ничем больше?

– Нам это нравиться. Потом, быть может. Сейчас у нас есть более интересные занятия. Мы исследуем производство вещей; Хара создает только то, что не повредит ей или кому-то из её обитателей. Каждый на протяжении жизни получает только одну вещь, с которой рождается; если кто-то гибнет в Море Снов, то его вещи гибнут вместе с ним. Обычно их оставляют наверху – тогда они переживают хозяина и в Харе накопилось множество довольно интересных штуковин. Назначение некоторых никому не понятно. Плохо то, что Хара работает уже на пределе возможностей: я не представляю, что здесь можно улучшить... – Охэйо вдруг замолчал и прислушался.

Лэйми тоже повернул голову. Из коридора доносился шум: кто-то громко призывал всех идти на собрание.

– Что-то случилось, – Охэйо ловко поднялся на ноги. – И наверняка скверное.

– Нападение?

– Нет, вряд ли. За всю её историю на Хару нападали восемь раз. Как видишь, она до сих пор существует. Ладно, хватит гадать. Пошли!

2.

Они собрались в общем зале: пятьдесят восемь харранцев и трое чужаков. Сарини и Унвин отсутствовали. Впрочем, едва ли кто-либо обратил на это внимание.

– Плохие новости, – говорил Мэтлай. Он сидел в центре зала, привычно скрестив босые ноги. – На планету Лахха, населенную людьми, проникли Мроо – из какого-то другого мира, подобного Джангру, через квантовые ворота, оставшиеся после колонизации в работоспособном состоянии, но с Мааналэйсой уже не связанные. Похоже, это какая-то экспериментальная модель, недостаточно эффективная, чтобы перебрасывать материальные предметы, однако способная воссоздавать заново те паутины энергии, которые составляют разумные сущности Мроо. Они открыты уже давно, – он говорил это, очевидно, специально для пришельцев. Остальные, судя по скучающим лицам, всё это знали. – Мроо, в их естественной форме, не способны обращаться с предметами, но зато могут вселяться в тела людей и полностью подчинять их. Сейчас этот процесс идет чрезвычайно активно. Жертвы очень большие. Группа, которая занимается Лаххой, просит нас вмешатся и помочь – их сил не хватает. Впрочем, их всегда недостаточно. Отправляемся немедленно. Вопросы есть?

– Есть, – Охэйо поднялся. – Что нам там делать?

– Постараться организовать сопротивление. При возможности – спасти как можно больше людей. Но главное – найти эти ворота и уничтожить их. Это понятно?

– Вполне.

3.

Они двигались безмолвно и быстро, вниз, всё время вниз. Группы, которые занимались каким-либо миром-сном, жили, обычно, прямо над ним; это упрощало ориентацию и сокращало время вмешательства, если оно требовалось. Но здесь не было прямого пути: туннели извивались, суживались, вновь расширялись... Почти темные участки чередовались с ярко освещёнными. Таинственное самосвечение меха сменялось озерцами застывшего солнца, разбросанными в хаотическом беспорядке. Лэйми едва поспевал за отрядом, но на сей раз двигался самостоятельно. Его уже не нужно было подталкивать.

Путешествие заняло, наверное, больше часа – настолько извилист был путь. К тому же, сила тяжести всё время возрастала и лететь здесь уже не получалось – приходилось идти, а в узких местах – ползти на четвереньках. Строители Хары не позаботились об удобном транспорте.

Лэйми с облегчением перевел дух, когда они достигли Моря – больше похожего на бассейн. Покрытые длинным мехом покатые своды круглого, громадного помещения были расчерчены множеством хаотично пересекавшихся зеленовато-белых светящихся полос. Под ними едва заметно колыхалась темная, глубокая вода, окаймленная покато уходящей вниз террасой. Её покрывало что-то вроде мокрой травы.

Он вздрогнул, когда перед ним вдруг появилась Симала.

– Задержи дыхание, – сказала она, – и постарайся понять, что можешь вообще не дышать. Тогда нам не придется трясти тебя за ноги, чтобы вода вылилась из легких.

Лэйми подчинился. Ему хотелось дышать – но не сильнее, чем когда он задерживал дыхание под Зеркалом. Между тем, прошла уже минута... вторая... Ничего не менялось.

– Хорошо. Теперь для тебя главное – не отстать. И постарайся не натолкнуться случайно на какой-нибудь другой мир-сон, потому что никто не успеет тебя предупредить. Разговаривать под водой, как ты знаешь, нельзя.

Харранцы начали раздеваться, аккуратно складывая вещи. Стыдливости в них не оказалось ни капли и это Лэйми мог понять – они все были мускулистые, гибкие и очень красивые, хотя и по-разному. Друг на друга они, правда, почти не смотрели. Одетыми остались всего двое – они должны были сторожить вещи остальных.

Раздевшись, юноши и девушки связывали друг другу волосы в тугие узлы на затылке, чтобы они не мешали плыть. Лэйми помогла Симала, Охэйо – Маула. Всё было сделано меньше, чем за минуту, с хорошей армейской четкостью. Едва все были готовы, харранцы стали бросаться в воду и нырять. Лэйми оставалось лишь нырнуть за ними.

Вода и впрямь оказалась теплой и совершенно не щипала глаз. Он всегда неплохо плавал и нырял, и теперь сразу ушел в глубину, стараясь не потерять из виду Маахиса и Охэйо – они плыли чуть впереди. Симала держалась сбоку.

Свет, падавший сверху, быстро мерк. Лэйми ощутил, как вода сжимает его тело, весьма неприятно, но боли он не чувствовал. Чуть больше его беспокоили инстинктивные попытки его тела дышать, но они вовсе не были настойчивыми.

На глубине метров в тридцать он наткнулся на что-то, похожее на упругую пленку; она мгновенно обволокла его тело и почти выбросила его на ту сторону. Это была уже не вода: плотная, текучая среда, в которой он мог плыть, но похожая скорее на очень густой газ, а не на жидкость. Быстрые мурашки пробежали по его коже, тотчас исчезнув. Немного опомнившись, Лэйми осмотрелся.

Море Снов пронизывали колоссальные – четыре его роста в диаметре – вертикальные и горизонтальные колонны. Они составляли такую же кристаллическую решетку, как и наверху, но только громадную, с ячейками метров в пятьдесят. И в центре каждой...

Это мало походило на миры – скорее, на сюрреалистические круглые фонари, покрытые красновато-желтыми узорами, – так могли бы выглядеть настоящие планеты в инфракрасном свете. Вода казалась совершенно темной; множество разнокалиберных сфер тлело в ней, словно облака ярких лун или солнц, видимых сквозь темное стекло.

Впрочем, Лэйми некогда было смотреть на них, – он напрягал все силы, стараясь не отстать от харранцев. Они плыли как-то странно, по-дельфиньи изгибая тела, но при том – очень быстро. Он старался подражать им, и это мало-помалу удавалось всё лучше.

Мэтлай вел отряд. Харранцы почти вертикально уходили вниз, пробиваясь сквозь теплые потоки, поднимавшиеся из бездны под ними, – не особенно сильные, они всё же досаждали Лэйми, мешая сохранять ориентацию.

Им пришлось погрузиться на глубину почти мили; это заняло ещё один час. Лэйми совершенно потерял ощущение реальности; ему казалось, что всё это происходит во сне, и он реагировал на всё чисто механически. Он устал, все мускулы ныли, но тело подчинялось ему по-прежнему.

Вдруг Мэтлай повернул в сторону. Сфера, к которой он плыл, была немного меньше остальных, но светилась более ярким зеленовато-желтым. Это могло означать угрожаемое положение. А могло и ничего не означать.

Мэтлай же первым проник внутрь: просто коснулся рукой сферы и исчез, не оставив ничего, кроме мгновенной вспышки. За ним последовали остальные. У Лэйми зарябило в глазах, но он плыл так же быстро.

Вблизи сфера утратила всякое сходство с планетой – жидкий шар света с удивительно тонкими, текучими зелеными и желтыми прожилками. Будь у него время, Лэйми непременно полюбовался бы им, но времени не было – уже почти все оказались внутри. Здесь осталась лишь Симала, с видимым нетерпением наблюдавшая за ним.

Лэйми ещё пару раз толкнулся ногами, и, протянув руку, коснулся сферы. Вспышка...

4.

Олько очнулся и пару секунд удивленно смотрел в потолок. Ему приснился странный сон – о месте, где люди парят в воздухе, пронизанном бесконечной решеткой из стальных прутьев, но деталей он не мог вспомнить. Такое случалось уже не в первый раз; подобная история приснилась ему однажды, давно, но лишь сейчас ему пришло в голову вспомнить её.

Всё это было очень странно. Юноша помотал головой, потом упруго вскочил, отбросив одеяло. Его родители уехали, а сам он заболел – короче, должен был провести несколько дней дома, совершенно один. Впрочем, его болезнь называлась на деле воспалением хитрости: её вызвало знакомство с очень симпатичной девчонкой, которая сейчас потягивалась, насмешливо глядя на него – точнее, их давнее желание провести в уединении хотя бы пару дней.

Теперь, на второй день этого уединения, Олько с самого утра почувствовал, что им нужно отдохнуть друг от друга: быть вместе, конечно, замечательно – но сколько раз можно повторять одно и то же? Да и узнали они друг о друге так много, что ему невыносимо захотелось погулять и разложить всё по полочкам. Он очень любил, рассуждая, бродить в одиночестве по улицам города, забираясь порой на удивление далеко.

Зевая, Олько подошел к окну – и от этого зрелища у него буквально перехватило дух. Вид в окне дома подруги был похож на вид из окна самолета и юноша, словно зачарованный, прошел босиком по ковру, по прохладному цементу террасы – и замер у самых перил.

Перед ним до самого горизонта простиралось ослепительное, сверкающее поле облаков. Из него вдали, словно невероятный остров, выступал ещё более ослепительный, белый от снегов, рассевшийся конус горы Разрушения. Лишь теперь Олько смог оценить её размеры: даже с расстояния в двадцать миль она напоминала грозовое облако. Белый шлейф пара над её провалившейся вершиной резко склонялся к западу – должно быть, на высоте дул очень сильный ветер. Картина была невыносимо красивая – из тех, что за одно мгновение врезаются в память навсегда – и юноша, вздохнув, отвернулся.

Он вспомнил, как смотрел на неё вчера – после их второго, очень обстоятельного слияния, плавая в томной, счастливой усталости. Тогда он видел то же бесконечное, слегка всхолмленное поле облаков, залитое холодным свинцово-серебристым светом летней белой ночи. Посреди него возвышался заснеженный массив горы Разрушения – и над её вершиной вздымался такой же серовато-серебристый дымный столб. Зрелище было совершенно невероятное – и только легкий звон в ушах и слишком частое дыхание убеждали его, что это вовсе не сон и он в самом деле стоит почти в двух километрах над уровнем моря – это, да ещё горевшие на непривычно темном для таких светлых сумерек небе звезды...

Он не сразу заметил, что Нэйит стоит рядом с ним, положив ладони на перила и слабо улыбаясь. Она была красивой девчонкой с высокими скулами и насмешливым блеском длинных зеленых глаз. Очень светлую кожу за эти дни покрыл густой загар, тяжелая грива черных блестящих волос пришла в симпатичный естественный беспорядок и сильный ветер трепал эту её единственную, в данный момент, одежду. Олько покосился на неё, потом, смутившись, перевел взгляд, – и, перегнувшись через перила, посмотрел вниз.

Прямо под ними, на глубине десяти этажей, был чахлый скверик – а дальше, за кромкой обрыва, вниз косо убегал могучий зеленый склон, густо усыпанный крохотными отсюда кристалликами одноэтажных домишек. Параллелельно ему протянулся второй склон, пониже – и в распадке между ними было видно, где земля смыкается с облаками. Олько на минуту подумалось, каково жить там, где половину года ползут тучи, – но эта мысль недолго занимала его. Пахнущий солнцем жаркий ветер овеял его, окутал запахом травы, вызвав странное, необъяснимое чувство, иногда возникавшее у него в предчувствии одиноких прогулок, – и юноша с неожиданной остротой почувствовал своё сильное, мускулистое, нагое сейчас тело...