Текст книги ""Фантастика 2026-163". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Кружевский

Пространство распускалось, пока не превратилось в нечто невообразимое, – бесконечномерное, дробно-размерное, причем сама его размерность постоянно флуктуировала, менялась, – она стала виртуальной, и уже никто не мог её определить.

В этой абсолютной бесформенности, большей, чем просто хаос, ничто не могло существовать. Анмай не мог понять, почему он ещё жив, – то ли его мыслящая структура утвердилась в том уровне бытия, где само понятие об измерениях и хаосе теряет смысл, то ли он попросту не был подвержен смерти.

Тогда он понял, что его превращение завершилось.

* * *

Он застыл в изумлении, не сразу осознав, что остановился, – впервые за несчетное множество лет, поняв, что выход совсем рядом… наверху. Просто там не было ничего, что он мог увидеть или почувствовать. Там не было даже понятия о времени, – не безвременье, но всевременье. Именно так должен был выглядеть настоящий Край Мира.

В сознании скользнула непрошеная мысль: ты достиг цели, увидел, что и у Бесконечности есть край, – а что дальше?

В самом деле? Анмай неожиданно понял, – что дальше. Он должен выйти за пределы времени, встать на очередную ступень Бесконечной Лестницы, – и уйти в иную, непредставимую форму существования. Он не знал, что произойдет, перейди он эту границу, – он знал лишь, что будет жить, останется собой, но в форме, которую даже сейчас не сможет представить. Здесь был инкубатор Реальностей, а там, – подлинная Бесконечность, не знающая никаких границ. Очередная ступень на его бесконечном пути… но он решил остановиться. У него ещё осталось тут дело.

* * *

Анмай застыл, пока его чувства ощупывали окружающую его бездну. Сейчас его интересовало лишь одно, – сможет ли он извлечь очередной сгусток Реальности из этой пустоты, столь отличной от той, которую он знал? Да. Но мир сперва надо было придумать, а это оказалось совсем не так просто. Вдобавок, Анмай понимал, что на сам процесс творения он сможет воздействовать лишь очень малое время, – он только давал первый толчок, а дальнейшее определяли физические законы. Выйти за пределы известной ему физики он не мог.

Как он вдруг понял, созданная им Вселенная будет очень похожа на ту, которую он покинул, – с учетом её невероятного многообразия даже слишком похожа. Придумать нечто принципиально новое он просто не мог – пока. Но потом, когда он вырастет, и сможет изменять Бесконечность, ему станет доступно и это…

Анмай прогнал эти мысли. Всё, что он сможет здесь сделать, – это немного, совсем чуть-чуть подправить знакомые черты мироздания… если очень постарается. Но для этого ему придется выводить всё из самых простых, основополагающих принципов…

Еще никогда ему не приходилось столько думать. Ни одна машина не справилась бы с таким объемом вычислений, – но он не был машиной. Он множество раз ошибался, и был вынужден начинать всё сначала. Это заняло время, – очень много времени, но тут его ничто не ограничивало, – впереди целая вечность…

Наконец, придуманный им мир стал жить своей, относительно независимой жизнью в его сознании. Анмай в своем воображении смог путешествовать по нему. Главного он так и не смог изменить, – в его мире тоже будет бессчетное множество Вселенных с невообразимо разными физиками, и Листы между ними. Будут всесжигающие Стены Света, и будет разбегание галактик, которое приливом безвременья, рано или поздно, положит конец существованию его мира. Но это будет ещё совсем не скоро, – вся его бесконечно долгая жизнь была ничем по сравнению с этим временем. В этом мире будет и смерть, как Анмай ни старался устранить её. Правда, он мог сделать так, чтобы никто не умирал совсем, чтобы их сознания становились его подобиями… лишенными всякой возможности общаться с реальностью и обреченные вечно биться о стенки погружающегося в бездну безвременья мира. Он знал, что его проклянут за этот дар, и знал, что даже это будет всё же лучше полного небытия.

Анмай очень хотел, чтобы хоть один, а лучше – все обитатели его мира вышли наружу, к нему. Но они никогда не смогут этого сделать, если он изначально не оставит им выход, – не создаст Звезду Бесконечности.

Было адски сложно изменить начальные условия так, чтобы мертвые флуктуации породили конкретную и притом очень сложную конструкцию. Но он это сделал, хотя и дорогой ценой, – он должен был создать отражение своего сознания, – его части, – и бросить его внутрь, так, чтобы оно, вынырнув из начального хаоса, само послужило принципом формы для рождающейся Звезды. В противном случае она бы превратилась в очередное скопление мертвой материи. Но он не хотел, чтобы эта часть его разума, воплощенная в его творении, делилась и дальше, чтобы её части разлетались по его миру, желая лишь одного, – вырваться обратно, сюда, и соединиться с целым.

Он не хотел, чтобы на свет появился очередной Анмай Вэру, одержимый желаниями, которые он сам не может понять, – желаниями, разрушающими всё на его пути. Он не хотел, чтобы в разум очередного страдающего, запертого в подвале, сходящего с ума мальчишки, одержимого мечтой о лучшем мире, проникла такая частица, избрав его своим орудием… пусть даже это породит новый мир. Он не хотел, чтобы ещё кто-то повторил его жизнь. Но он пересилил себя, – хотя это оказалось едва ли не сложнее, чем придумать, – придумать в мельчайших подробностях, от первой вспышки света до морозного узора на стекле, – целое мироздание.

Постепенно Анмай понял, что всё больше думает об одной из Вселенных своего мира, – Вселенной, похожей на его собственную, предоставив остальным свободу саморазвития. И тут он тоже почти ничего не мог изменить. Он, правда, мог сделать невозможным Эвергет… но не мог дать её обитателям иной, более безвредный способ выбраться сюда, к нему. Любую из сил, над рождением которых он был властен, можно было с равным успехом обратить и на добро, и на зло, – и добро всегда оказывалось важнее.

Он не хотел повторять свой родной мир, но что он мог улучшить? Теперь-то он знал, что именно самые благие пожелания, великие труды ради всеобщего счастья могут с поразительной легкостью обернуться адским кошмаром. Но он уже мог предвидеть и предначертать, – от самого Творящего Взрыва до первого младенческого крика, – что где-то в этой Вселенной появиться раса, очень похожая на его народ, или, быть может, они будут похожи на людей, – тех людей, которых он так и не смог понять. Пусть всесильных файа и золотых айа не будет рядом с ними. Впрочем, тут в игру вступали неподвластные никому случайности, и представить, что произведет на свет их непредставимая игра, он просто не мог. Он мог лишь представить, – и постараться, чтобы это стало реальностью, – что в его мире будет множество обитаемых планет, на которых будут плыть тучи и зеленеть листва. Пусть там будут звезды, и множество мечтательных юных глаз, смотрящих на них с тоской, радостью, любопытством… и с любовью, конечно. Пусть там будут города, – огромные, кипящие жизнью, и таинственные, заброшенные. Пусть будут чудесные открытия и грозные опасности, преодоление которых делает всех мечтателей мудрее…

Анмай мог проследить любую из ветвей развития придуманного им мира, включая самые невероятные, но их было слишком много, чтобы он смог просмотреть их все. И слишком многое зависело от случайностей, неподвластных никому, даже ему, придумавшему их. В конечном счете, он не знал, что у него получится, – не мог же он заставить придуманную им Вселенную жить двумя жизнями сразу, – в реальности и в его воображении? Для этого надо было стать целой Вселенной, а такое было ему не по силам. Лишь теперь он начал понимать всю несоразмерность творения и творца, – но совсем не так, как полагали древние.

По сравнению с придуманным им миром он был песчинкой, – но песчинкой, без которой всё это безмерно превосходящее его величие никогда не появилось бы на свет. В конечном счете, силы творения дремали в каждой точке пустоты. Он должен лишь освободить их, и указать им путь. Всё остальное они сделают сами. А он… Что ж, он сотворит вместе со светом и мрак, и страдания, и горе, но он этого не хотел. Не хотел, но не мог ничего изменить. Ведь это всего лишь первый созданный им мир…

Он надеялся, что там, внутри его творения, родится кто-то, кто сможет вновь пройти его Путешествие Вверх, достичь Звезды Бесконечности, – и выйти сюда. Анмай понимал, что бессчетное множество жизней угаснет прежде, чем это случится… но он должен был создать Реальность. Иначе все придуманные им жизни просто никогда не смогут начаться.

Он ещё раз проверил все детали своего мира, и больше не нашел ошибок. Настал срок воплотить его. Создать. Он направил все свои силы на бесконечно малую точку внутри себя, стремясь вложить в неё всё, о чем думал. Полыхнул взрыв. Ничтожное мгновение он ещё чувствовал его, – крохотный, невообразимо яростный огненный шар, ослепительную дыру между Реальностью и Бесконечностью. Этот миг творения стал самым лучшим, что он испытывал в жизни. Затем дыра столь же мгновенно затянулась, а шар… шар развернулся во Вселенную, – в бессчетные Вселенные, – и навечно исчез из пределов его восприятия.

Теперь оставалось только ждать. Анмай очень волновался, боясь, что совершил непоправимую уже ошибку. Не найдя её, он погрузился в полузабытье ожидания. Двойник его тела в его сознании положил голову и руки на колени и прикрыл глаза. Он знал, что разнообразие созданной им Реальности конечно, – а раз так, то где-то, когда-то, в ней возникнет его Хьютай, – та самая, с которой он расстался, – и потерянная его часть отыщет её, и приведет сюда… сколько бы времени это не заняло. Он будет ждать её очень терпеливо, и не покинет своё творение, как покинули его. Если даже у него ничего не выйдет, – он повторит всё, и будет повторять вновь и вновь, пока не добьется успеха. Пустота грани ждала рядом, и он пересечет её… но не сейчас.

Терпение, Анмай, – подумал он, – и ты уже никогда не будешь один. И пусть хоть кто-то попробует сказать, что я не стал взрослым!

Он окончательно погрузился в то подобие сна, что было ему доступно, свернувшись вокруг своего, уже неощутимого мира. Там, рано или поздно, Хьютай, мечтательная и отважная, пройдет его путь. Они вновь встретятся, – чтобы уже никогда не расстаться.

 
   И у них, конечно, будут дети.
   Не было тогда не-сущего, и не было сущего.
   Не было ни пространства воздуха, ни неба над ним.
   Что двигалось чередой своей? Где? Под чьей защитой?
   Что за вода тогда была – глубокая бездна?
   Не было тогда ни смерти, ни бессмертия.
   Не было признака дня или ночи.
   Нечто одно дышало, воздуха не колебля, по своему закону,
   И не было ничего другого, кроме него.
   Мрак был вначале, сокрытый мраком.
   Все это было неразличимой пучиной:
   Возникающее, прикрытое пустотой, —
   Оно одно порождено было силою жара.
 

Ригведа Гимн о сотворении мира

Аннит Охэйо
Племя вихреногих

Глава 1: В поход!

 
Трубачи на заре поднимают отряд,
Просыпается дремлющий город…
В путь собрался отряд, и вернется назад
Он не скоро, не скоро, не скоро…
 
 
В путь собрался отряд, и в далеком пути
Будут радости, будут тревоги.
Золотые просторы лежат впереди,
И дороги, дороги, дороги…
 
 
Нас любые преграды в пути не страшат, —
Пионер никогда не сдается!
В путь собрался отряд, и сквозь сотни преград
Он пробьется, пробьется, пробьется…
 

Из кинофильма «Отряд Трубачева сражается».

Сл. М. Львовского. Муз. М. Зива.

Димка проснулся на самом рассвете длинного июньского дня, когда солнце только-только показалось из-за горизонта, – словно первый алый луч толкнул его теплой дружеской рукой. Открыв глаза, мальчишка с наслаждением потянулся. Счастье захлестнуло его стремительно и неотвратимо. Сегодня! Сегодня они отправляются в первый самостоятельный поход! Сколько дней прошло в нетерпеливом ожидании этого утра, – и вот оно наступило, наконец.

Димка подтянул пятки к заду, – и вскочил одним упругим рывком, словно нырнул во втекавшие в распахнутое окно волны влажного, очень теплого воздуха. Там радостно пересвистывались птицы, мягко колыхались верхушки тополей, мягко розовел и сверкал окнами верх новенькой восьмиэтажки, в которой жил Сережка, его лучший друг. Он уже наверняка тоже проснулся…

Подумав это, Димка ощутил нетерпеливый зуд в пятках: он расстался с друзьями вчера в школе, поздно вечером, но уже успел соскучиться, – словно целая вечность прошла. Сердце его пело в нетерпеливом ожидании Большого Дела – и он, ещё раз потянувшись, помчался в душ.

Дома царила непривычная тишина – мама и папа уехали на юг, на целый месяц. Димке тоже хотелось поехать, – в памяти сразу вставали золотые пляжи Черного Моря и белые горы Грузии – но желание впервые в жизни стать САМОСТОЯТЕЛЬНЫМ перевесило. Ну и ещё, конечно, Большой Поход. Целых две недели без взрослых, в близких, но таких незнакомых горах!..

Если бы кто-нибудь спросил его, что есть счастье, – он ответил бы, что это именно оно. Класс у них дружный, но туристский клуб – это самые лучшие, самые верные друзья. И Машка…

При мысли, что они с Машкой целых две недели будут рядом, в груди что-то ёкнуло, и Димка недовольно помотал головой. С Машкой всё, увы, очень сложно. Ну почему девчонки всегда такие… раздвоенные? Вроде бы, она не отрицает, что он, Димка, ей нравится. Но зачем тогда постоянно поддевать и дразнить его? Нет, это никак невозможно понять…

Вновь недовольно помотав головой, Димка сбросил трусы и залез в ванную. Холодная вода обожгла кожу, смывая оставшийся после жаркой летней ночи пот и словно заряжая тело нетерпеливой бодростью. Димка выпрыгнул из ванны, отряхнулся, как кот, и до жара растерся полотенцем.

Вихрем промчавшись в свою комнату, он начал торопливо натягивать аккуратно сложенную с вечера одежду. Новенькие пёстрые плавки, привезенные мамой из Болгарии, тренировочные штаны, синяя футболка…

Кеды Димка натянул уже в прихожей. Там же стоял и рюкзак – собранный ещё пять дней назад, с тех пор многократно перебранный и перепроверенный. Мальчишка крякнул, забросив его за спину – двенадцать килограммов, не шутка! – потом невольно передернул плечами, вспомнив, что ему придется таскать эту тяжесть целых две недели, – и засмеялся. Такая трудность ему даже нравилась, – тренированное тело само просило нагрузки.

В прихожей висело большое прямоугольное зеркало, и он замер, с сомнением глядя на себя, – обычный сибирский мальчишка, стройный, со светло-золотистым загаром, но далеко не такой крепкий, каким он сейчас чувствовал себя. Потянет ли он, не подведет ли товарищей?.. А, ладно, не хватит силы мышц, – поедем на силе воли…

Димка отпер дверь и шагнул в прохладный полумрак лестничной площадки. Вновь замер, глядя в уютное тепло квартиры, – сюда он вернется лишь через полмесяца. Стало грустно, – но Димка вновь встряхнул головой, отбросив назад падающие на глаза светло-русые волосы, и решительно захлопнул дверь. Щелкнул замком, потом вторым, – обычно им не пользовались, но сейчас… мало ли что?..

Пряча ключи в карман, мальчишка ощутил веское чувство Хозяина, ответственного за Дом. Это чувство ему нравилось. Всё же, быть взрослым, наверное, не так и плохо…

Улыбаясь от предвкушения новых впечатлений, он упруго скатился по лестнице и, толкнув тяжелую, с тугой пружиной дверь, вылетел на улицу, словно нырнув в утренний сумрак совершенно пустого в этот час двора. Казалось, что он совсем один в городе, словно попал в какую-то сказку, – такого с ним не случалось уже с ранних детсадовских лет.

Он вновь изо всех сил потянулся, поднявшись на носки, потом быстро и упруго зашагал к школе, – туда подойдет автобус, который отвезет их за город, к началу маршрута, и место их сбора – там.

Наверху едва слышно зазвенел будильник, и Димка невольно улыбнулся напрасной бдительности глупого механизма. Чтобы он, Димка Светлов, проспал самое важное дело в своей жизни? Да никогда!..

* * *

Путь до школы был знаком Димке, как свои пять пальцев. На углу мальчишка задержался на миг, решая, идти ли по улице, – потом решительно нырнул в полумрак соседнего двора: попав в сказку, он решил побыть в ней подольше. Тут какой-то старичок выгуливал собаку, но его Димка старательно не замечал: он словно попал в один из странных своих снов, где все люди исчезали непонятно куда, и он мог делать, что угодно. Жаль даже, что дорога до школы короткая – один квартал, точнее, даже двор квартала. Справа длинная пятиэтажка, слева – ограда детского сада, в котором учился… тьфу, в нем когда-то был Сережка. Жаль, что они не встретились ещё тогда, – нет, конечно, друзей у Димки и так хватало, но всё же, такой друг, как Сергей – один…

Возле самого забора уютно устроилась построенная отцом Борьки Стеклова голубятня – её светло-синяя, обитая крашеным железом коробка стояла на аккуратном дощатом кубе. В этом полуигрушечном домике мальчишки провели немало интересных часов, фантазируя о путешествиях в дальние страны. Борька с отцом ездил аж в Югославию, и потом долго рассказывал о Белграде и пляжах Дубровника. А вот Димке не повезло, – дальше обычного для всех юга он не бывал. Ну, ещё в Ленинград летал, к бабушке, – но разве ж это приключение? Отец обещал свозить его на Алтай и на Камчатку, – но следующим летом, а это же значит – через целую вечность…

Димка вздохнул. Впервые этот, знакомый до последней травинки двор показался ему каким-то… игрушечным. Наверное, он и в самом деле вырос…

При этой мысли мальчишка усмехнулся и вновь передернул плечами, поправляя рюкзак. Всего два года назад такой же рюкзак казался ему неподъемным, – Димка помнил, как ворочал его, сопя от натуги. А теперь он не кажется ему таким уж тяжелым. Всё-таки, плавание – великая вещь. Медалей он так и не завоевал ни одной, но снять футболку ему теперь не стыдно, не то, что Витьке Парамонову, – тот худобой и бледностью кожи походил на глиста, а от физры бежал, как черт от ладана…

Ещё один поворот, пустынная улица – и Димка вступил в негромко шумящий школьный сквер. Окна серой кирпичной четырехэтажки мягко розовели. Мальчишка сразу нашел на третьем этаже окна родного 7 «Г» класса, и снова вздохнул, – этой осенью он пойдет уже в восьмой класс, и станет невероятно взрослым. Это, конечно, не так страшно, как идти в девятый, – там вообще уже одни старики, – но всё же…

Дошагав до поворота, мальчишка на миг замер. Здесь, во дворе между его родной четвертой и соседней, седьмой школой всегда тихо – но, если прислушаться, в воздухе висит некий глухой, отдаленный гул, словно исходящий откуда-то из бесконечного пространства, – это по Транссибирской дороге шли поезда. Димке тоже хотелось поехать туда, на восток, – там новые города, там Владивосток и Тихий океан. Он мечтал стать моряком – как отец, служивший срочную на крейсере «Кутузов», или как дядя Миша, до сих пор служащий офицером на самой настоящей атомной подводной лодке. Вот это – настоящая служба, а не то, что в пехоте, с автоматом по грязи бегать!.. Ещё, правда, хотелось стать летчиком, но Димка сам понимал, что его мечта призрачна, – отец и мать говорили, что в летчики берут только круглых отличников, а с этим у него… Нет, он не какой-нибудь троечник, конечно, но четверки в его дневнике появлялись всё же чаще пятерок, и за это ему иногда доставалось – на словах, но тоже обидно. С другой стороны – ну нельзя же киснуть над уроками, когда друзья бегут кататься на лыжах или просто с горки на санках! А особенно тяжело было в мае, когда за окном уже шелестит листва, и душа просит пляжа и вольных прогулок. Тем не менее, Димка, как настоящий мужчина, успешно сдал все контрольные, и сейчас наслаждался заслуженной свободой…

Быстро обогнув школу, он вышел к главному входу, – и сердце на миг замерло. Там уже стоял желтый городской автобус, – и возле него несколько его товарищей.

Димка испуганно взглянул на часы – что, неужели всё же опоздал? – и с облегчением перевел дух. Всего-то четыре сорок, – а отъезд у них ровно в пять, чтобы по утреннему холодку пройти хотя бы самое начало маршрута. Похоже, не ему одному не сиделось на месте…

Торопливо поправив рюкзак, он побежал к ребятам.

– Светлов! Явился, наконец-то! – с ходу заявила Аглая Марецкая, вожатая их пионерского отряда – рослая, крепкого сложения девчонка, одетая, как и все они, в футболку и штаны от спортивного костюма. На ногах у Аглаи были китайские[23] кеды тридцать восьмого размера, а на груди пламенел пионерский галстук. На взгляд Димки, сочетание забавное, но свои мысли он оставил при себе. Характер у Аглаи был, как у танка, и дураков перечить ей давно не находилось. Именно она «пробила» этот поход, когда Игорь Васильевич, руководитель кружка, вдруг срочно уехал по каким-то семейным делам, за что мальчишка почти готов был её расцеловать. Она да Сергей – душа и сердце их туристского клуба.

Рядом с Аглаей стояла Танька Ковалева, её лучшая подруга, и Андрей Гаюнов, её, так сказать, друг. Димка не знал, восхищаться ли его смелостью или считать его просто дураком. Он-то уважал Аглаю – но дружить с ней не стал бы ни за какие коврижки. Это же всё равно, что дружить с тигром, – не знаешь, то ли он тебя оближет, то ли съест. Взрывалась Аглая не хуже водородной бомбы, и все, кто попадал ей под горячую руку, икали потом очень долго. Сам Димка до сих пор с содроганием вспоминал последний Новый Год, – он всего-то уронил один шар для школьной елки, а Аглая разоралась так, словно он звезду для верхушки разбил. Даже из пионеров угрожала выгнать, хотя и прав-то таких не имела!..

Скандал, к счастью, оказался короткий, – Аглая как быстро взрывалась, так и быстро отходила, но новогоднее настроение она ему испортила. Ненадолго, конечно, – но всё равно обидно, хотя и шар жалко, его тоже люди делали…

Чуть в стороне, на составленных в рядок рюкзаках, сидели закадычные дружки – Борька Стеклов и Юрка Головин, и как всегда, о чем-то бодро трепались. Они прервались лишь на секунду, взглянув на мальчишку.

– Всем привет! – Димка вскинул руку в пионерском салюте.

– Ты б ещё честь им отдал, – тут же съязвила Танька, и Аглая зло фыркнула. Насмешек над пионерией она не терпела, даже от лучшей подруги.

– А что? До отъезда ещё двадцать минут, – удивился Димка. – Да и наших пока почти никого нет.

– Сережка уже здесь, и Машка твоя тоже, – немедленно пояснила Аглая. – Они в автобусе сидят.

– Машка не моя, – пробормотал Димка, чувствуя, как непонятно почему краснеют уши. Нет, всё же все девчонки – язвы. Вот нечего им делать, кроме как об этом самом языками трепать, невесты недоделанные! Ну, кроме Машки, понятно.

Подбросив рюкзак на плече, Димка бодро залез в теплый, пахнущий маслом салон. Сергей и Машка сидели над задним колесом, как обычно. Он помахал им рукой и плюхнулся в кресло у окна напротив, – любимое своё место, по пути пожав руку Сережки. Пожатие было крепкое, почти как железное, – Сережка Малыхин, сын офицера, мечтал стать космонавтом, и спортом занимался очень серьёзно, да и выглядел подтянуто – короткие русые волосы, густой загар, майка-тельняшка. Глаза серые, большие и внимательные, а лицо – твердое, то ли помора, то ли уже викинга. Он и в самом деле был с тех северных краев, чуть ли не из Мурманска.

Машка Орехова казалась чуть ли не его негативом, – невысокая, гибкая, с круглым и невероятно симпатичным лицом коренной сибирячки. Год назад её родители переехали из Ачинска, и едва увидев её, Димка ощутил какой-то толчок в сердце. Правда, подружиться с Машкой оказалось ой как непросто, – слишком уж сурово она, на взгляд Димки, относилась к парням, – но всё-таки удалось, и теперь, сидя с ней рядом, он ощущал в груди приятное тепло. Стало так хорошо, что дальше, казалось, уже некуда. Вот если бы эта язва Аглая ещё не называла их в глаза женихом и невестой и не говорила, что не об этом пионерам надо думать…

– Ничего не забыл? – сразу же спросила Машка с чисто женской заботливостью.

– Обижаешь, – проворчал Димка. – Я свой рюкзак на десять раз перебрал.

– Всё равно, самого нужного там не окажется, – спокойно заметил Сережка. – Закон жизни.

– Да ну тебя, – проворчал Димка. Про себя он порадовался, что родители уехали, – в прошлые разы мама набивала в его рюкзак столько теплых вещей, что места для другого просто не оставалось. А кому, скажите, нужны куртки и свитеры в июне? – Сам-то ничего не забыл?

– Обижаешь, – в тон ему протянул друг, и мальчишки рассмеялись. Вот уж у Сережки наверняка всё в порядке, – его отец, матерый турист, чуть ли не мастер спорта, бывал даже на плато Путорана. Рюкзак друга аккуратно стоял на заднем сидении – меньше, чем у Димки, но наверняка тяжелее: вещи там уложены так плотно, что дальше некуда. У самого Димки на такое не хватало терпения, – из-за одной вещи весь рюкзак каждый раз перекладывать? Ну, пусть пучит его – это не смертельно, главное, чтобы ничего не гремело и не звякало, – когда идешь час за часом, это здорово раздражает, и тебя, и соседей…

– Ой, смотрите, Эдик идет, – заметила Машка, и Димка повернулся к окну. В самом деле, к автобусу деловито топал Эдик Скобелев, – он придерживал свой рюкзак за лямки двумя руками, и явно сопел от натуги. Сам он походил на хомяка, – и фигурой, и толстощеким лицом. Турист из него был так себе, – но Эдик упорно таскался в походы в напрасной надежде похудеть.

– Наверное, опять рюкзак едой забил, – заметила Машка, и Димка хихикнул. Он помнил, как в самый первый раз Игорь Васильевич, заподозрив неладное, попросту вывернул рюкзак Эдика наизнанку. Там оказалось штук двадцать шоколадок и – офигеть! – настоящий торт! Того, что Игорь Васильевич выдал потом, было лучше не слышать, – несчастный Эдик стоял красный, словно рак, и покорно отправился домой…

Димка думал, что он не вернется, – но упрямства Эдику занимать не пришлось. Он казался идеальным объектом для насмешек, – но попавшие под его тяжелую руку быстро проникались к нему уважением. А уж для поддевок Эдик был непробиваем, чем и заработал совсем немалый авторитет среди мальчишек.

Димка с интересом выслушал дежурное «Скобелев! Явился!» Аглаи. Эдик что-то проворчал, но в салон не полез, – грузно свалил рюкзак наземь и сразу же сел на него, отдуваясь. По виду тот тянул пуда на два.

– Вот жиртрест, – проворчал Сережка. – Лучше бы он дома остался, опять весь отряд тормозить будет.

Димка вздохнул. На самом деле друг преувеличивал, – Эдик был упорен, как вол, хотя и тащился, пыхтя, в самом хвосте группы. Иногда, он, правда, отставал, и его приходилось ждать, – но это же иногда! Не гнать же за это человека, вон как старается, аж вспотел весь…

Почти сразу же показались Ирка Семецкая и Антон Овчинников – ещё одна парочка, служившая мишенью для постоянных насмешек Аглаи. Рюкзачок у Ирки был почти игрушечный, и Антон тащил его на плече, в дополнение к своему, вовсе немаленькому. Аглая тут же уперла руки в бока и выдала длинную тираду – что-то насчет «ты весь поход чужую кашу жрать будешь?», на что Ирка ответила не менее длинной речью – что-то насчет казармы и унтер-фельдфебелей. На самом деле, Ирка слыла у мальчишек первой красавицей в классе – смуглая, с черными волосами, совсем как француженка, так что причина возмущения Аглаи была ясна, как день.

Сейчас, в дополнение к кедам, Ирка была в болгарском спортивном костюме, с волосами, собранными в пышный хвост, и Аглая опять отпустила что-то ядовитое – уже насчет буржуазного разложения. Ирка не осталась в долгу, и вокруг парочки сразу же собрался кружок – споры между Иркой и Аглаей стали осью классной «светской жизни». Антон стоял рядом, снисходительно ухмыляясь, – как звезда школьного театра, он мог позволить себе не бояться какой-то отрядной вожатой. Правда, Аглая метила в председатели их школьной дружины, а тогда Тошке могло прийтись кисло – двум мальчишкам, имевшим глупость всерьёз с ней повздорить, пришлось переводиться в другой класс, а Димку Ткаченко Аглая даже выжила из пионеров за любовь к буржуазной музыке, не поленившись дойти аж до совета дружины…

В самый разгар спора появился Максим Потапов – самый крепкий мальчишка в классе. Светловолосый, похожий на былинного отрока – хоть бери его в фильм «Детство Ильи Муромца», на главную роль. Рюкзак он тащил, как пушинку, под короткими рукавами футболки бугрились твердые бицепсы. Едва он подошел к друзьям, спор прекратился, и Аглая загнала всех в автобус, тут же устроив перекличку, – словно не видела, что нет только Сашки Колтакова. Димка начал злиться, – в самом деле, кому охота сидеть в душном салоне, когда уже можно ехать? Всё же, нехорошо это, когда все ждут кого-то одного… Нет, понятно, что Аглая ждать не будет, и они уедут ровно в пять, как и решили, – но до пяти-то ещё десять минут, и высиживать их не очень-то приятно…

Вполуха слушая дружеский треп, Димка нетерпеливо вертелся в кресле. Всё же, обидно будет, если Сашка опоздает. Пусть и странный он, – молчит всё время, – но всё же свой, турист и пионер. Сам Димка тоже как-то опоздал на автобус, – пусть дядя Валера, друг отца, подбросил его на маршрут на своей машине, всё равно, было очень обидно…

Сашка появился всего минут через пять. Молча забрался в салон – и так же молча плюхнулся на сиденье. Мест в автобусе хватало, так что все расселись, как хотели. Водитель закрыл дверь, и за спиной Димки заурчал двигатель. Автобус мягко тронулся, и сердце мальчишки запело: Большой Поход начался. Тогда ещё никто из них не знал, – насколько он окажется БОЛЬШИМ…

* * *

 
Ещё в лесу не просыпались птицы,
Ещё не время солнечным лучам.
И только трубачам уже не спится,
Не спится на рассвете трубачам.
 
 
Им тоже спать, наверное, охота,
В подушки спрятать хочется носы.
У трубачей – особая работа,
У них всегда вперед идут часы.
 
 
И потому встают они до света,
И строятся у ночи на краю.
Трубят горнисты в сторону рассвета,
И выдувают красную зарю.
 
 
Уже звезда прощально замигала,
Горят на трубах жаркие лучи…
Чтоб мы смогли подняться по сигналу,
Сперва должны подняться трубачи…
 

Петь в несущемся во весь опор автобусе здорово. Они уже давно выехали за город, и сейчас за окнами величаво проплывали сосны, такие громадные, что иногда казалось, – дорога идет по дну какого-то каньона. Всё чаще среди леса мелькал серый гранит скал, а за ними уже поднимался сизый хребет гор. Димке хотелось, чтобы дорога тянулась бесконечно, – но всё когда-нибудь кончается. Автобус мягко затормозил и повернул к обочине. Молча, похватав рюкзаки, ребята посыпались наружу.

Ступив на землю, Димка глубоко вздохнул и осмотрелся. Небо затянуто тонкими, высокими облаками, сквозь них лишь изредка просвечивает солнце, – самая лучшая погода для летнего похода, не холодно, ни жарко…

Прямо перед ребятами в лес уходила узкая проселочная дорога – начало маршрута. К вечеру они уже должны оказаться в горах, – там будет первая ночевка. А потом… потом…