Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 227 страниц)

В это же время, запад Германии, несколько километров южнее развалин города Падерборн

Пара потрёпанных бронетранспортёров вермахта, заполненных одетыми в форму парашютистов СС автоматчиками, ползла через бесконечный густой лес, и стоящий в кузове головного БТР рядом с пулемётом офицер-эсэсовец разглядывал в бинокль массивный разрушенный замок, возвышавшийся вдали за верхушками деревьев.

– Мы в заданном районе, – негромко произнёс офицер, опуская бинокль. – Где именно начинается тайная дорога, герр Миллер?

– Я не знаю точно, я же объяснял, – тихо ответил стоящий позади него немолодой чернявый мужчина в поношенном фермерском комбинезоне. – Нас везли туда с завязанными глазами. Я пытался подсматривать, когда делал вид, что сплю, сидя на лавке. Для этого мне удалось прокусить в надетом на голову мешке небольшое отверстие. Но видно через него было очень плохо.

– Но вы достаточно точно указали это место на карте, – нахмурился офицер.

– Да, конечно, это же замок Вевельсбург, тут сложно ошибиться! – всё также тихо воскликнул мужчина, невольно ёжась от страха. – Воистину жуткое место!

– Не такое уж и жуткое, – в голосе офицера мелькнула ирония. Он протянул мужчине бинокль: – Авиация союзников превратила его в руины. Взгляните, герр Миллер, возможно, вы увидите среди окрестностей что-нибудь знакомое.

– Спасибо, – мужчина поднёс бинокль к глазам. – Разбомбили его действительно сильно. Пожалуй, сейчас я впервые рад увидеть последствия бомбардировки. – Он бросил на офицера косой взгляд: – Неужели так необходимо было разрушать Падерборн до основания? Погибли тысячи ни в чём не повинных людей!

– Не знаю, герр Миллер. – Офицер неопределённо пожал плечами. – Мирные города бомбит авиация США, разместившаяся на английских и французских аэродромах. Этот вопрос нужно адресовать им. Вы узнаёте хоть что-нибудь?

– Нет, герр гауптштурмфюрер, – Миллер напряжённо всматривался в лес. – Но везли нас явно по этой дороге. Через прокушенную дыру я видел Вевельсбург именно с этой стороны. Секретный поворот к подземному лифту должен быть где-то дальше, вон за теми деревьями, что на пригорке вдали.

Бронетранспортёры проползли по лесной дороге пару километров, и всё это время находившиеся в них солдаты стояли спиной к спине, лицами к лесным обочинам, ощетинившись автоматными стволами. Никто не проронил ни звука, все сообщения передавались друг другу короткими заранее проработанными жестами.

– Это точно где-то здесь, герр гауптштурмфюрер, – шёпотом произнёс Миллер, в который раз прильнув к биноклю. – Я помню этот пригорок! Вот обломок сосны, в неё попала авиабомба! Грузовики остановились тут! Дальше я ничего не видел, нам надели на головы поверх мешков ещё что-то. Пропала не только видимость, но и слышимость. Мы были привязаны к общей верёвке и шли наугад. Люди часто падали. Я тоже споткнулся, за это меня ударили автоматным стволом в почку…

Миллер болезненно скривился. Офицер снял с плеча автомат и трижды коротко ударил рукоятью по кабине бронетранспортёра. Получив условный сигнал, водитель остановился, следом за ним замерла вторая машина, и офицер сделал жест своим солдатам. Автоматчики покинули бронетранспортёры, и оставшиеся в кузовах пулемётчики развернули пулемётные стволы в направлении леса, беря на прицел противоположные стороны лесной чащи.

– Странно, но здесь нет ни перекрёстка, ни даже тропинки, – Миллер сконфуженно разглядывал обочину дороги. – Я хорошо запомнил этот пригорок и обломок дерева, но я уверен, что нас не вели напролом через кусты… Как же это так…

– Не исключено, что не все из этих кустов или деревьев растут здесь по-настоящему, – офицер окинул окрестности внимательным взглядом. – Если это искусная маскировка, то дороги просто так не увидеть. Как долго вы сидели в машинах, прежде чем вас повели дальше?

– Точно не помню, – с сожалением вздохнул Миллер. – Я же говорил, нам сделали какие-то уколы перед погрузкой, всё было как в тумане, течение времени воспринималось как-то странно… Но выгрузили из машин нас не сразу, это точно. Но сказать, как долго мы сидели или шли потом, я не могу. Иногда мне кажется, что нас вели через лес часа два. Но в следующую секунду я уверен, что не более десяти минут. Я хорошо запомнил сам лифт, вот эти воспоминания сохранились очень отчётливо!

– Это когда с вас сняли мешки? – уточнил офицер.

– Да, совершенно верно! – Миллер невольно вздрогнул. – Это была совершенно жуткая стальная коробка! Очень большая, нас было не меньше сотни, и мы все в ней уместились! Освещения почти не было, лишь тусклый свет от едва светящих ламп, укреплённых на стенах лифтовой шахты. Лифт был открытым, он шёл вниз, лампы уплывали вверх, и мы то оказывались в кромешной тьме, то снова могли разглядеть стены. На них были изображены изуверские картины: черепа с костьми, какие-то чудовища с крыльями и оскаленными пастями, и от стен этих постоянно шёл какой-то низкий, едва слышный угрожающий рёв. Он словно в кости проникал, тело потряхивало мелкой дрожью, и люди испытывали сковывающий ужас! С тех пор этот кошмар преследует меня во сне!

– Как только мы найдём этот лифт, кошмарам придёт конец, – пообещал офицер. – Нам бы только туда попасть! Вы уверены, что проведёте нас от лифта к железнодорожной станции?

– Думаю, да, герр гауптштурмфюрер, – кивнул Миллер, тщетно пытаясь определить, какие же из окружающих деревьев являются маскировкой. – Этот путь я запомнил очень хорошо. Мы всегда ходили в кромешной темноте, не видно было ничего, даже идущего впереди. Двигаться было положено строго вдоль правой стороны лабиринта, положа руку на стену, где-то на уровне плеча. На стене было выбито больше десятка путеводных желобов, каждый из них различался наощупь. Время от времени стена прерывалась, образуя боковые ходы. Доходя до такого хода, желоб либо сворачивал в него, либо переходил в канат, пересекающий поворот, и продолжался на другой стороне. В случае, если путеводный желоб переходил в канат, надо было идти вдоль него дальше. Если же желоб сворачивал в проход, надлежало поднырнуть под другими канатами, зайти в проход, нащупать там на стене свой желоб и идти в новом направлении. Первую неделю у меня ныло плечо от постоянного хождения с поднятой рукой. Потом привык.

– Как-то всё это слишком сложно, – оценил офицер.

– Наоборот, – тихо возразил Миллер, – всё просто. Лабиринт большой, разные желоба ведут в разные его части. Работники идут в полной темноте, каждый знает только свой желоб, но ничего не видит, значит, рассказать ничего не сможет. Когда мы стали не нужны, желоба поменяли местами, и все сами пришли к пропасти и упали в неё. Я спасся лишь потому, что в тот день почувствовал, что мой желоб оказался на одну позицию выше, чем обычно. Я понял, что грязные работы завершены, и в чернорабочих подземный завод больше не нуждается. Накануне из Берлина как раз пришёл приказ провести очередную чистку. О шпионах, предателях и пятой колонне нам говорили постоянно, так что не удивлюсь, если уничтожили только таких, как я, плохо вписывающихся в расовые стандарты.

– Как вам удалось выжить? – офицер с интересом посмотрел на Миллера.

– Я понял, что мой желоб подменили, и попытался идти не вдоль него, а вдоль того, к которому я тактильно привык, – объяснил тот. – В результате я вышел к железнодорожной станции, там меня заметила охрана. Солдаты начали стрелять, пуля пробила меня насквозь, я упал и подумал, что умираю. Очнулся от того, что вдруг стало очень холодно и нечем дышать. Я открыл глаза и понял, что закопан заживо вместе с множеством трупов. Меня охватил панический ужас, и я забился от отчаяния. К счастью, захоронение оказалось неглубоким, трупы едва присыпали землёй. Я сумел выбраться и увидел, что вокруг горит лес, а сам я на дне оврага. Плохо помню, как добрёл до деревни. Оттуда меня отвезли в город, в больницу. Тогда его ещё не разбомбили полностью, и больница частично функционировала. Дальше вы знаете.

– Обе пули прошли навылет через мягкие ткани, – объяснил офицер. – Вам повезло, что охрана сочла вас мёртвым и не стала добивать. Видимо, они очень торопились. Трупы в овраге не столько хоронили, сколько прятали от посторонних глаз. Лес горел после бомбёжки, думаю, она-то их и спугнула. Всех ликвидированных, включая вас, просто наспех присыпали грунтом, чтобы не демаскировало, и всё.

– Наверное, вы правы, – вздохнул Миллер, беспомощно озираясь. – Как только мы попадём под землю, я выведу вас к станции. Но я решительно не понимаю, куда идти сейчас и в какой стороне находится лифт.

Несколько автоматчиков, углубившихся в лес, вернулись обратно, и офицер бросил на возглавляющего их солдата вопросительный взгляд. Тот отрицательно покачал головой. Спустя минуту вернулась вторая группа, осматривающая лес правее первой, и их старший повторил жест предшественника.

– Ничего? – понял Миллер, проследив взгляд офицера. – Что же делать?

– Проедем по дороге ещё километр, – решил офицер, – остановимся, развернёмся в цепь и двинемся через лес в обратную сторону. Будем осматривать каждый куст. Если ничего не найдём, зайдём глубже и повторим всё заново. Пока есть возможность, будем искать.

Он молча подал знак своим людям, и автоматчики погрузились на машины. Бронетранспортёры продолжили движение, но проехать запланированный километр не удалось. Метров через пятьсот дорога сделала очередной поворот, и головной бронетранспортёр остановился. Впереди, посреди дороги, закрывая проезд, стоял немецкий армейский грузовик со снятым передним колесом, возле которого возились несколько солдат со слесарным инструментом в руках. Рядом с ними стоял майор вермахта и с крайне недовольным видом требовал от солдат работать быстрее. Увидев останавливающиеся бронетранспортёры, он нашёл взглядом их командира и заторопился к нему.

– Господин гауптштурмфюрер! – требовательно произнёс майор. – Мне требуется срочная помощь! У меня секретный приказ командующего западной группировкой!

Майор извлёк из кармана сложенный вчетверо лист гербовой бумаги и вперил в офицера СС требовательный взгляд. Тот покинул бронетранспортёр, коротко отсалютовал майору и развернул протянутую бумагу. Приказ был подписан высокими чинами и предписывал всякому оказывать подателю сего любое содействие.

– Как я могу вам помочь, господин майор? – гауптштурмфюрер вернул ему бумагу.

– Я везу срочный груз на подземный завод! – раздражённо ответил майор. – Но мой болван-водитель умудрился угодить колесом в воронку на дороге! В результате повредилась колёсная ось. Я рассчитывал, что дотяну до лифта, но удача оказалась не на моей стороне. Ось всё-таки лопнула, и мы застряли на дороге, не дотянув до цели совсем немного! Вы должны помочь мне доставить груз на завод! Мы перегрузим ящик на ваш бронетранспортёр, и вы отвезёте нас к лифту!

– Яволь! – козырнул эсэсовец. – Грузите!

Майор отдал своим солдатам команду, те побросали инструмент и с виноватым видом принялись выволакивать из грузовика большой деревянный ящик с нацистскими эмблемами и штампами «Совершенно секретно», «Соблюдать осторожность» и «Не переворачивать». Солдаты майора, пыхтя и отдуваясь, вчетвером подтащили ящик к головному бронетранспортёру, автоматчики СС открыли створки заднего люка и загрузили его в десантное отделение. Майорские солдаты кое-как примостились на броне, сам майор следом за гауптштурмфюрером влез в бронетранспортёр и заявил:

– Мы можем оправляться! Грузовик останется здесь, мы заберем его позже!

– Как хотите, господин майор, – ответил гауптштурмфюрер. – Куда направляться?

– К подземному лифту! – скомандовал тот.

– Яволь! – невозмутимо ответил гауптштурмфюрер. – Указывайте дорогу, майор!

– Может быть, прикажете мне ещё за руль сесть?! – возмутился майор. – Начинайте движение, гауптштурмфюрер, мы теряем время! В любой момент в небе могут появиться бомбардировщики американцев!

– Подземный завод, – эсэсовец был по-прежнему невозмутим, – есть сверхсекретное предприятие, на котором куётся оружие возмездия. Это последняя надежда рейха и его величайший триумф. Поэтому мы будем оборонять его до последнего вздоха. Я не могу подвергать завод даже малейшему риску. Указывайте дорогу, господин майор! Если вы остались без транспорта, я довезу ваш груз до цели. Но я не имею права разглашать кому бы то ни было маршрут в святая святых нашей победы! Либо показывайте дорогу, либо вылезайте и оставайтесь здесь! Я доставлю ваш груз без вас и ваших людей! Таков приказ рейхсфюрера!

– Гауптштурмфюрер, – майор устало вздохнул, всем своим видом демонстрируя утомлённость от бесконечной твердолобости деревянных по пояс солдафонов из СС, – у меня есть абсолютно аналогичный приказ фельдмаршала. Но я не буду тратить время на соревнования в предъявлении полномочий. Не имею права подвергать сверхсекретный и сверхважный груз опасности попасть под бомбы американцев! Поэтому я остаюсь здесь. Главное – довезите груз как можно скорее. А сейчас прошу вас выйти из машины. Я должен объяснить вам, куда и кому именно отдать груз. Это совершенно секретная информация, её не должен слышать никто, кроме вас! – Он скользнул взглядом по своим людям: – Выходим!

С этими словами майор полез к выходу, и гауптштурмфюрер последовал за ним. Оба вылезли из БТР, майор отошёл подальше и поманил к себе эсэсовца. Эсэсовский офицер не стал спорить и подошёл к нему. Майор дождался, когда его люди отойдут от бронетранспортёров, оказываясь поблизости, и достал из кармана ещё один документ.

– Здесь указаны фамилии офицеров, которые имеют право принять груз! – Майор развернул бумагу и вручил её эсэсовцу: – Прочтите и запомните наизусть!

Эсэсовец взял документ, опуская взгляд на его строки, и в следующую секунду майор резким движением ударил его по голове зажатой в кулаке яварой. В этот же миг оставленный внутри БТР ящик взорвался, разлетаясь на куски и расшвыривая оставшихся в бронетранспортёре автоматчиков. Одновременно со взрывом майорские солдаты ринулись на гауптштурмфюрера, планируя схватить его за руки и за ноги.

Но неожиданно всё пошло иначе. В последний миг эсэсовский офицер выверенным боксёрским нырком избежал атаки яварой и на выходе из нырка нанёс майору точный боковой удар. Майор рухнул, теряя сознание, и гауптштурмфюрер резким прыжком ушёл от бросившихся на него майорских солдат. Эсэсовец отлетел в сторону, падая на спину, и, не обращая внимания на боль, рванул болтающийся на шее автомат. Очередь в упор срезала ближайшего майорского солдата, остальные попадали наземь, и один из них громко выкрикнул:

– Хэлп!

Из леса ударил ружейно-пулемётный огонь, и вокруг гауптштурмфюрера густо заплясали фонтанчики земли, выбиваемой десятками пуль. Кинжальный огонь прижал эсэсовца к земле, и он рывком перекатился за ближайший куст, быстро сползая в первую попавшуюся рытвину. Пока невидимая засада осыпала пулями бронетранспортёры, оставшаяся тройка майорских солдат не рискнула лезть за гауптштурмфюрером, схватила своего майора и бегом бросилась в лес. Второй БТР взревел двигателем, рванул вперёд и ударил по тормозам, останавливаясь между бьющими из леса очередями и залёгшим эсэсовским офицером. Укрывшиеся в десантном отделении автоматчики метнули в лес десяток гранат, и пулемётчик открыл подавляющий огонь, вспарывая лес длинными очередями. Автоматчики распахнули задние двери, прикрываясь их створками от пуль, покинули БТР и залегли под защитой обеих машин, переходя на прицельную стрельбу. Засада не стала рисковать, продолжая бой, и ведущийся из леса огонь прекратился.

На минуту в лесу воцарилась тишина, прерываемая испуганными криками испуганной стаи мелких птиц, и вскоре всё стихло окончательно. Эсэсовский офицер выбрался из своего нехитрого укрытия, перепаханного пулями вдоль и поперёк, и подошёл к убитому им майорскому солдату.

– Уроды! – процедил он сквозь зубы по-русски. – Поздно я догадался, мать вашу!

– Товарищ старший лейтенант! – От второго БТР к нему спешил немолодой солдат в форме обершарфюрера. – Александр Иванович! Вы целы?

– Цел я, Михалыч, что со мной будет, – раздосадованно поморщился офицер, стирая тонкую струйку крови, стекающую из царапины на виске в пересекающий щеку старый шрам. – Да только поздно сообразил, что не фашисты это! Какие у нас потери?

– Четверо убитых, шестеро раненых, – нахмурился Михалыч. – Миллер погиб, его снайпер снял, прицельно, в лоб. БТР на ходу, но приборную панель осколками побило сильно. – Он стёр со лба земляное крошево: – Я уж думал, не успею к вам! Или убьют вас, или утащат, супостаты заокеанские! Как вы их вычислили?

– Рожи у его солдат ни хрена не немецкие, – скривился Кузнецов, в сердцах пиная сапог американского диверсанта. – Союзнички, мать вашу! Столько людей погубили, и вся операция коту под хвост! Уходим, Михалыч, да поскорее, скоро здесь будут либо настоящие эсэсовцы, либо американские бомбардировщики.

– А эти как же? – Михалыч зло кивнул в сторону леса.

– Эти уже далеко, – вздохнул Кузнецов. – Уносят ноги подобру-поздорову. Не хуже нашего знают, что сейчас начнётся. – Он кивнул на труп американского диверсанта: – Этого – с собой. Сдадим командованию в своё оправдание. Не то ещё сделают виноватыми, у нас это запросто.

Двое суток спустя, Москва, Кремль, экстренное совещание у Сталина

Рабочий кабинет Сталина оказался точно таким же, каким был на пропагандистских фотографиях, известных всему Советскому Союзу. Место Сеченова за длинным столом, занимающим добрую половину кабинета, находилось почти в самом углу, и общую обстановку помещения отсюда было видно особенно хорошо. Про себя он отметил, что кремлёвский фотограф либо действительно не лукавил, либо у Сталина имелось больше одного кабинета. Потому что прежний руководитель НИИ мозга ещё до своего ареста и последующего расстрела не раз упоминал, будто настоящий кабинет вождя народов спрятан где-то в Кремле и из ложного кабинета туда якобы ведёт тайный ход, хитроумно скрытый в двойной стене.

Насколько это правда, Сеченова не интересовало абсолютно. Тем более сейчас, когда всю его научную когорту срочно собрали воедино и привезли в Кремль. Самого Сеченова офицеры НКВД вытащили прямо из операционной, и на все его протесты прямо заявили, что судьба лежащего на операционном столе раненого солдата ничто в сравнении с судьбой всего советского народа, которая решается прямо сейчас. И если Сеченов откажется покидать операционную, то они будут вынуждены застрелить больного, а самого Сеченова в любом случае доставят в Кремль, даже если для этого его придётся нести на руках. Пришлось подчиниться.

Машина НКВД, отвозившая его на аэродром, мчалась, словно водитель обезумел. Насколько быстрее положенного летел военный самолёт, доставивший его из прифронтового госпиталя в Москву, Сеченов определить не мог, не будучи лётчиком. Но за пять часов полёта никто из сопровождавших его офицеров НКВД не проронил и десятка фраз, все сидели молча, выглядели сурово, хмуро и крайне озабоченно. Потом автомобильная гонка повторилась, только мчащийся по Москве автомобиль НКВД уже был не один – его сопровождал кортеж автоматчиков на мотоциклах и пара точно таких же зловещих чёрных воронков, похожих друг на друга как две капли воды. Кортеж въехал в Кремль, не останавливаясь, для чего въездные ворота в кремлёвской башне заранее распахнули при их приближении.

Когда Сеченова завели в просторное помещение с длинным рабочим столом и широкими окнами, наглухо зашторенными тяжёлыми толстыми портьерами, он был очень удивлён увидеть там своих товарищей по научной когорте. К тому моменту в кабинете уже находились Павлов, Курчатов и Челомей. Лебедева с Филимоненко завели следом за Сеченовым, ещё спустя десять минут привели Захарова. Обычно Сеченов и Захаров работали вместе, но за день до этого он отправил Харитона в центральный госпиталь в Москве, забрать экспериментальные данные свежих опытов, поставленных по его указанию. Офицеры НКВД забрали Захарова прямо из лаборатории и привезли его в Кремль в лабораторном халате, с рабочей папкой в руках.

Никаких объяснений сотрудники НКВД никому не дали, поэтому никто ничего не знал, и в первые минуты каждый подумал, что арестован и сейчас будет подвергнут репрессиям. Оказавшись в кремлёвском кабинете, когорта немедленно принялась обсуждать общие исследования, и создавшаяся картина выглядела удручающе: нужды военного производства отнимали все силы, учёные работали по восемнадцать – двадцать часов в сутки, на собственные исследования время удавалось находить крайне редко, а чаще не удавалось вообще. Фактически общее дело почти не продвинулось за эти годы, лишь частные эксперименты Сеченова и Захарова, напрямую связанные с военной медициной, могли продемонстрировать хоть что-то новое. Да и на них времени оставалось в обрез, и потому результаты оставляли желать много более лучшего.

Спустя полчаса в кабинет начали заходить первые лица партии и правительства, и научная беседа стихла сама собой. Потом появились представители высшего военного командования, последним в помещение вошёл Сталин. Последний раз Сеченов видел Сталина месяц назад, в феврале, во время внепланового медосмотра. Вождь народов пожаловался на сильное мозговое напряжение, и Сеченов провёл ему трёхчасовой сеанс полимерных процедур собственного изобретения. Результатом Сталин остался доволен. После процедур Сеченова отвели к Молотову и наркому Ванникову, где ему задали несколько вопросов на тему легированных сталей. Он переадресовал их Челомею и Королёву, надеясь, что это хоть как-то повлияет на судьбу последнего.

Как только что выяснилось из рассказа Челомея, ни Королёва, ни Вавилова на свободу так и не выпустили. Но вроде бы перевели в какую-то спецтюрьму, где режим много мягче, и велели разбираться в устройстве новых боевых ракет вермахта. Иной информации об их судьбе не имелось, и слабая надежда Сеченова на то, что обоих тоже доставят сюда, вскоре сошла на нет.

Войдя в кабинет, Сталин коротко поздоровался со всеми и негромко заявил:

– Товарищи! Партия собрала вас здесь, потому что над Советским Союзом и всем миром нависла чрезвычайная угроза! Мир на грани гибели, и это не преувеличение. Наши разведчики, пробравшиеся в самое сердце гитлеровского логова, двое суток назад раскрыли чудовищную тайну нацистов: гитлеровские учёные создали атомную бомбу! Точных данных добыть не удалось, но однозначно известно, что фашисты уже приготовили к пуску сто ракет «Фау-2», и в настоящее время завершается изготовление ста атомных зарядов.

Вождь народов обвёл учёных суровым взглядом:

– Атомные заряды будут установлены на ракеты и выпущены по Советской Армии и по крупным городам СССР и его союзников. Запуск ракет состоится самое позднее через пять недель, а возможно, и раньше. После этого нацисты произведут ещё больше атомных ракет. Гитлер объявил своим приспешникам, что атомная война будет вестись до полного уничтожения врагов фашизма.

Сталин сделал паузу и с нажимом произнёс:

– В эти тяжёлые дни Советский Союз как никогда раньше нуждается в вас, товарищи учёные! В вашем научном гении, производственной смекалке и коммунистической сознательности! Нам нечего противопоставить атомным ракетам нацистов. Мир на пороге гибели. Вы должны спасти его. Спасти всех, не только советских граждан, все народы планеты!

Вождь народов кивнул, и несколько генералов разложили перед учёными гербовые папки с секретными документами.

– Ознакомьтесь, – велел Сталин. – Это подробная информация, добытая нашей резидентурой. Наши друзья-подпольщики из германской компартии и разведка союзников подтверждают эти данные.

Сеченов открыл папку и углубился в чтении совсем небольшого количества машинописных листов. Перед глазами учёного быстро возникала ужасающая картина происходящих событий. Решение о вступлении в войну с Германией было принято спонтанно, далеко не в лучший для СССР период. В количественном плане армия СССР значительно превосходила фашистов в численности как живой силы, так и боевой техники различных видов. Но имеющееся у СССР вооружение в основной своей массе являлось давно устаревшим и неэффективным, безнадёжно отставая от современных стандартов военного дела. Громкие победы, спасение Европы от фашистской угрозы, освобождение Польши, Румынии, Болгарии и других стран – всё это было достигнуто ценой огромных людских потерь.

На мгновение Сеченов закрыл глаза. Это действительно так. С первых месяцев войны он, будучи врачом и нейрохирургом, всю свою деятельность посвятил военной медицине. На его глазах сначала прифронтовые, а после и тыловые госпиталя заполнились сотнями тысяч раненых советских солдат. Ежесуточно во всех госпиталях СССР находилось от пятисот до шестисот тысяч раненых, и далеко не каждого из них удавалось спасти. Понять точное количество погибших было невозможно, официальные сводки занижались в несколько раз, и цифры потерь, выдаваемые правительством и официальными инстанциями, разительно отличались от рассказов искалеченных фронтовиков, умиравших в переполненных госпитальных палатах на его глазах.

Не единожды раненные офицеры, попавшие к нему на операционный стол, прямо говорили, что официальные сводки потерь нужно умножать на десять, и это будет минимально реалистичная картина, ибо в действительности убитых ещё больше. Но, вставая на ноги, вчерашние пациенты становились хмурыми и молчаливыми. На вопросы о потерях они больше не отвечали, ибо за теми, кто продолжал говорить на эту тему, очень быстро приезжал точно такой же чёрный воронок, что доставил Сеченова сюда. Как врач, лично оперирующий в разных прифронтовых госпиталях, Сеченов видел, что, в отличие от официальных документов, не всегда досконально согласованных меж собой, очевидцы кровопролитных боёв не лгут. Любое наступление сопровождается лавинообразным притоком раненых, и он мчался туда, где его помощь была нужнее всего. Разницу между официальными цифрами и реальностью он видел собственными глазами.

Всё это было ужасно, но неизбежно. Изо всех сил стараясь облегчить страдания раненых и спасти как можно большее количество таковых, Сеченов искренне надеялся, что это неизбежное зло поможет уничтожить зло ещё большее. Пусть ценой высоких потерь, пусть огромной кровью, но Советская Армия всё-таки переломила ход войны и вышвырнула фашистов обратно в Германию. Оставалось разбить врага в его собственном логове, и чудовищно кровавое время закончится. Ради этого стоило терпеть страдания, и он терпел вместе со всеми.

Наверное, кому-то может показаться, что судьбу врача, оперирующего в тылу, тяжёлой не назовёшь. Да, это не то, что ползти под гусеницы фашистских танков со связкой устаревших гранат, взрыв которых оставляет для бросающего совсем крохотные шансы выжить. Но только практикующий врач может понять, что чувствует хирург, пациент которого умирает на операционном столе, истерзанный жуткими ранами, и всё твоё умение оказывается бессильно его спасти. Сколько за прошедший год было таких случаев? Тридцать? Пятьдесят? Семьдесят? Он старался считать только удачные операции, таких были тысячи, но память упрямо считала не эти тысячи, а те десятки…

Однако несколько месяцев назад всё в одночасье стало гораздо более жутким. Советская Армия под предлогом реформы сделала передышку в непрерывных наступательных действиях. К этому времени промышленность СССР начала выходить на серьёзные обороты, всё производство было подчинено ведению войны, и армия получила свежие полки и новую боевую технику. Форсирование Одера и последующее взятие Берлина виделись всем делом пары месяцев, и оптимизм советского народа сильно возрос. В решающий день Советская Армия начала масштабное наступление на едином фронте от Балтики до Померании, сосредоточив для этого на указанных рубежах до трёх миллионов солдат, десятки тысяч орудий, танков и самолётов. Противостоящая им группировка вермахта имела численность, едва превышавшую полмиллиона, при этом количество танков и самолётов противника было мизерным.

Но вместо разгрома последних сил нацистов Советская Армия столкнулась с секретным детищем германских учёных, ракетами «Фау-5». Пока весь мир считал, что, оставшись без нефти, а следовательно, без авиации и бронетанковых клиньев, немецкая военная машина обречена, гитлеровцы верно оценили сложившиеся перспективы и сделали ставку на ракетное оружие. Этого не ожидал никто. Потери мгновенно возросли в воистину ураганных пропорциях. За последние несколько месяцев личный состав войск, гибнущих под ударами «Фау-5», сменился полностью. О потерях убитыми можно было лишь догадываться, все данные были мгновенно засекречены, генералы, наркомы и прочие официальные лица все как один называли настолько заниженные цифры, что поверить в них Сеченову не удавалось при всём желании.

Госпиталей, хирургов, медперсонала и медикаментов стало остро не хватать не только в прифронтовой зоне, а просто везде. Количество раненых, одновременно находящихся на лечении, выросло с шестисот тысяч до трёх миллионов и продолжало расти. Подавляющее их количество имело черепно-мозговые травмы, потому что «Фау-5» могли взрываться не только от удара об землю, но и прямо в воздухе, находясь в десятке метров над головами атакующих советских подразделений. Количество осколочных ранений мозга резко стало запредельным, нейрохирургов не хватало катастрофически, быть сразу везде невозможно, и раненые умирали сначала десятками, а теперь сотнями.

Сеченов с Захаровым метались по прифронтовым госпиталям во главе созданных из наиболее перспективных хирургов нейрохирургических медотрядов, но полсотни утомлённых от бесконечного недосыпа врачей не могут встать за тысячу операционных столов. Единственное, что придавало ему сил, – это сознание того, что вскоре последние остатки фашистских войск захлебнутся в крови советских солдат. Жестокая кровопролитная война закончится, и подобный ужас более не повторится никогда. И вот сейчас оказывается, что миллионы смертей привели лишь к тому, что за ними последуют миллиарды смертей.

Закончив читать правительственные документы, Сеченов несколько мгновений не мог заставить себя погрузиться в раздумья. Столько крови, столько смертей, половина мира будет отравлена на сотни лет, скольким удастся выжить? И всё ради чего? Ради власти, которую не могут поделить несколько кучек мировых воротил. Ради каких-то мелких принципов, субъективных взглядов, свойственных тем или иным людям… которые не могут отринуть эгоистичные стремления ради всеобщего объединения в единое и процветающее целое… Неужели понять это столь сложно?