Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 170 (всего у книги 227 страниц)

ШАПОШНИКОВ: Ставка требует удерживать оборонительный рубеж по Днепру как можно дольше.

КОНЕВ: Понятно.

ШАПОШНИКОВ: У меня всё. До свидания.

КОНЕВ: До свидания.

– Летит, товарищ командующий армией, – сказал Лукину комбриг.

Лукин прислушался. Действительно, теперь уже совершенно уверенно был слышен звук работающего двигателя приближающегося самолёта.

– Ну,что комбриг, мужик, как я посмотрю, ты дельный, поэтому оставляю командование сводной группой на тебя, – сказал Лукин вполголоса, – уверен, выведешь людей к нашим. Тем более,что недолго идти осталось. А уж меня извини. Приказ командующего фронтом!

– Я всё понимаю, товарищ командующий. Что поделаешь? Приказ есть приказ. Да и говоря по совести, с вашим ранением вам в госпиталь срочно надо.

Между тем двигатель самолёта зазвучал уже совсем рядом.

– Садится, – сказал комбриг.

Самолёт действительно стал заходить на импровизированный аэродром, который представлял из себя сжатое поле с разведёнными на нём кострами.

Наконец ему удалось сесть. Лукин повернулся к комбригу, обнял его одной рукой и произнёс:

– До встречи, полковник! Выйди живой сам и выведи людей. Как можно больше!

– Чёрт, как рука-то болит, – подумал Лукин, – и температура похоже здорово поднялась!

В сопровождении адъютанта он зашагал по направлению к полю на которое сел самолёт.

Выскочивший из кабины пилот представился:

– Старший лейтенант Коробейников. Залезайте, товарищ командующий.

Морщась от подступающей боли, Лукин при помощи адъютанта полез в самолёт.

Наконец он более или менее устроился, и самолёт начал взлетать.

Лукину показалось, что у пилота ничего не получится, самолёт уже докатился до край поля, но в самый последний момент сумел оторваться от земли и стал набирать высоту. Последний раз внизу мелькнул импровизированный аэродром с горящими на нём кострами, и вот под крыльями машины потянулся густой и тёмный лес. Впереди по курсу была линия фронта, которая обозначала себя не затухающим даже ночью заревом.

От автора:1995 год. Полковник КГБ в теле опера ФСБ ломает уральские ОПГ и агентуру ЦРУ. Матчасть спецслужб, суровый реализм 90-х. Никаких компромиссов. /reader/614778/5869645

Глава 16

Дневник генерал – фельдмаршала Бока.

Запись от 12 октября 1941 года.

Гудериан застрял на месте; он как и Вейхс (2-я армия), вынужден сражаться на участке Брянских котлов…

Вечером обсуждаю свои намерения с Браухичем,который не возражает против моего плана дальнейшего наступления группы армий.

Для окружения Москвы Браухич избрал линию,расположенную примерно в 45 километрах от городского центра. Предупреждаю его,что у меня уже нет войск для широкого блокирования и что в связи с этим противник получит слишком много свободы, поэтому предлагаю до минимума сузить кольцо окружения. Фюрер запретил войскам входить в Москву.

Наконец самолёт прекратил свой бег по взлётной полосе. Лукин кряхтя стал вылезать наружу. Первым снаружи оказался адъютант который сделал попытку помочь ему вылезти из самолёта.

– Не красна девица, сам вылезу,– сказал ему на это Лукин,– ну,что смотришь? Сказал сам значит сам.

Когда он оказался на земле к нему подошёл человек, который судя по знакам различия на петлицах имел звание воен– врача третьего ранга.

– Товарищ генерал – лейтенант, по приказу командующего фронтом вас ждёт машина, что бы немедленно доставить в госпиталь.

– Ну веди меня,– сказал ему в ответ Лукин.

– Товарищ генерал – лейтенант, командующий фронтом обещал лично заехать в госпиталь. Как только сможет освободится.

Когда я прибыл в госпиталь, то узнал от вышедшего ко мне военврача второго ранга о том,что Михаила Фёдоровича уже начали готовить к срочной операции.

– Ранение очень опасное,– с озабоченным видом сказал он мне,– раздроблена кость, судя по всему в рану попала инфекция, есть опасность развития гангрены. В общем необходима срочная операция.

Судя по его словам Лукин надолго вышел из строя. Жаль, очень жаль. Сейчас он очень бы пригодился мне. Но, что делать? Война есть война. На ней убивают и ранят всех. В том числе и генералов. Главное,чтобы дальше у Михаила Фёдоровича было всё хорошо.

Мне бы поговорить с ним пять минут. Буквально пять минут. Это возможно? – спросил я военврача.

Он с сомнением посмотрел на меня, подумал, а потом сказал:

– Сейчас я узнаю.

Ожидая ответа я думал о том,что мне в этой реальности всё же удалось изменить судьбу генерала Лукина. В немецкий плен он теперь точно не попадёт. По крайней мере здесь и сейчас. В октябре 1941 года.

Наконец военврач вышел ко мне и сказал:

– Сейчас Михаила Фёдоровича осматривает главный хирург фронта. После смотра может появится время для вашей с ним беседы. Но только очень недолгой. Поймите правильно, товарищ командующий!

– Я всё понимаю. Здесь ваша епархия и я в неё не лезу. Так,что подожду пока закончится осмотр.

– Из Москвы звонили,– почему -то шепотом сказал мне военврач,– с самого верха. Интересовались состоянием генерала Лукина. Предложили сразу же доставить его в Москву. Но мы решили прооперировать Михаила Фёдоровича здесь. Ранение такое, что дорог каждый час. Сделаем операцию, а потом уже в Москву!

– Да, похоже, что я и фон Бок произвели размен,– подумалось мне,– я его лишил Гота, а он меня Лукина.

– Хорошо, я подожду,– сказал я военврачу.

Осмотр окончился, где -то минут через двадцать. Я прошёл в палату, в которой на койке лежал Михаил Фёдорович. Увидев меня он попытался встать.

– Лежи, Михаил Фёдорович,– сказал я ему,– лежи. Теперь твоя задача лежать и слушаться врачей.

– Как обстановка на фронте? – спросил меня Лукин.

– Тяжёлая обстановка, что там скрывать,– ответил я ему,– Холм – Жирковский захвачен врагом. Немцы вышли к Днепру. На левом крыле рвутся к Угре и Юхнову.

– А отход как? Успеваем?

– По всем признакам,да. Успеваем.

– А как у Рокоссовского?

– Фактически в окружении. Пробивается на соединение с главными силами фронта.

– Удержимся, как думаешь?

– Какое -то время да. А потом новый отход. На этот раз на Можайскую линию. Но главного похоже добились. План фон Бока устроить нам очередные Канны, рухнул. Я думаю теперь это понимает и он сам.

– Москва то совсем близко! – озабоченно сказал Лукин.

– Близко. Но главного мы добились. В том числе и с твоей, Михаил Фёдорович, помощью. С твоей и с помощью твоей армии. Не дали войскам фронта погибнуть в очередном котле. А оставленную территорию вернём. Были бы войска. А они сейчас у нас есть.

– Да какой я сейчас командарм,– с горестью в голосе произнёс Лукин,– от всей моей армии, рожки да ножки остались. За четыре дня фашист разгромил. Мы бы удержались если бы не их авиация. Я за всю войну такого количества их самолётов не видел. Понимаешь, Иван Степанович, головы поднять не давали! Всё бомбами засыпали. Живого места не осталось!

– Ничего. Зато ты отвлёк на себя их главные силы. И продержался целых четыре дня. Не дал немцу быстро прорваться. Это главное. Кровью они умылись прорывая оборону твоей армии.

– А как Собенников?

– Лихой командарм оказался. Воюет. От армии тоже мало,что осталось, но держится. Немцы по Варшавскому шоссе еле ползут. Мы им, Михаил Фёдорович, с самого начала не дали набрать высокий темп наступления. Сбили его. Теперь у них ничего не выйдет. Трудности у нас ещё будут, но главного мы добились. Похерили все их планы и намерения, быстро выйти к Вязьме. По сути темп немецкого наступления определяем теперь мы.

Выйдя от Лукина я направился на КП тридцать второй армии.

Генерал Вишневский несмотря на поздний (или наоборот ранний час) тем не менее бодрствовал. Совещался со своим начальником штаба.

– Ну,что, Сергей Владимирович,– сказал я после того как поздоровался с Вишневским,– рассказывай, что у тебя. Какая обстановка? Не подготовил ты мне ещё сюрпризов?

– Обстановка нормальная, товарищ командующий, фронт по Днепру держим крепко.

– Сто сороковая оборонительный рубеж полностью заняла?

– Полностью. Все окопы и все огневые точки.

– Комдив смещён?

– Да. Смещён. Он пьющий оказался.

– Вот как? Пьющий значит. Тогда под трибунал его, причём немедленно.

– Есть.

– Ну,что, Сергей Владимирович, не пустишь немца через Днепр? Как мыслишь?

– Удержим. Сил у меня теперь достаточно. С учётом подмоги от сорок девятой армии. Только бы ПВО нам подбросить ещё и авиацией пособить. А то чую немец скоро бомбить начнёт.

– Подбросим. Как ни крути, а твоя и армия и твоё направление у нас теперь в приоритете. Немца к Вязьме пустить нельзя. Ни в коем случае! Понял меня?

– Понял, товарищ командующий фронтом.

В Вязьме на улицах было полно войск. Я не без труда добрался до здания горкома партии.

Дмитрий Михайлович Попов находился в своём кабинете. Войдя в него я поморщился и произнёс:

– Ну у тебя и накурено, хоть топор вешай! Ты хоть форточку иногда открываешь,чтобы проветрить? Или так этим дымом и не дышишь?

– Как обстановка? – спросил меня Попов,– скоро немца в Вязьме ждать?

– Обстановка серьёзная, но управляемая. Я только,что от Вишневского. Тридцать вторая армия надёжно держит рубеж Днепра. Прежде чем немцы прорвут его, им придётся изрядно попотеть для этого.

– Всё – таки значит прорвут?

– Увы, но это так. К сожалению сил у них пока значительно больше чем у нас. Ты сам это должен понимать, Дмитрий Михайлович.

– Значит оставим Вязьму?

За Вязьму будем драться. Ершакова видел?

– Да, видел. У него КП здесь в городе.

– А Никитин, где сейчас?

– Я полагаю, что у себя.

За окном завыли сирены.

– Опять станцию бомбят! – воскликнул Попов.

Начальником гарнизона города Вязьмы был генерал – майор Никитин. Сейчас я находился в его кабинете.

– Гарнизон у меня очень небольшой, товарищ командующий, если не будет подкрепления то город я долго не удержу,– говорил он мне.

– Получишь подкрепление. Иван Фёдорович, не волнуйся, ободрил его я,– на Вязьму отходит много войск. Так,что насчёт подкрепления не волнуйся. Будет тебе подкрепление. Вязьму надо удерживать до последней возможности. Немцы к ней рвутся с двух сторон. Ещё бы! Важный узел дорог! Держи постоянную связь с Вишневским и Ракутиным. Понял? Их войска прикрывают город с обеих сторон.

Услышав о возможном подкреплении Никитин явно повеселел. А я вдруг подумал о том,что далеко ещё не завершена эвакуация как промышленных предприятий Вязьмы, так и её гражданского населения. Дмитрий Михайлович Попов разводил руками и жаловался на нехватку подвижного состава. Да, его сейчас действительно не хватает. И многие жители города несмотря на строгий приказ об эвакуации не торопятся его выполнять. И я их понимаю. Трудно вот так. Стронутся с места и поехать за тридевять земель. А здесь всё своё и всё привычное. И всегда есть надежда на лучшее.

Так не уезжали из Ленинграда летом 1941 года. Не уезжали до последнего надеясь на лучшее. Не уезжали, чтобы потом зимой вместе всей семьёй погибнуть от голода. То же самое происходило сейчас в Вязьме и её окрестностях. Люди до последнего надеялись на то, что немцев остановят, отгонят,что Красная Армия именно здесь, от этого рубежа начнёт гнать немцев. И в итоге оставались в оккупации, со всем и вытекающими из этого последствиями.

Генерал Ракутин собиралась в войска когда я появился на его КП. Увидев меня он не смог скрыть выражения досады на своём лице. Очевидно Константин Иванович так и не забыл своего стояния по стойке смирно, как и моих накачек по телефону.

– Ну как, Константин Иванович, в каком состоянии у тебя войска? – спросил я его,– как думаешь удерживать Угру?

– Войск, что -то не особенно много,– ответил мне Ракутин,– вы у меня вон сколько забрали! Особенно артиллерии.

– Не кряхти Константин Иванович, войска у тебя забрали по делу. А сейчас если надо будет подбросим. Что у тебя лицо такое хмурое? Не рад мне?

– Да,что вы,товарищ командующий, как можно! Рад конечно.

– То то вижу как рад. На моё место Жукова надо, тогда вы вспомните какой у вас добрый командующий фронтом был. Да поздно будет.

Судя по выражению лица Ракутина Жукова в командующие фронтом он не хотел.

От армии по сути одни обломки остались,– сказал глухим голосос Собенников.

Ничего, Пётр Петрович, твоя армия полностью исполнила свой долг. Мы восстановим её. Как и армию Михаила Фёдоровича.

– Как у него, кстати дела? – спросил меня Собенников.

– Ранен в руку. Ранение судя по всему тяжёлое. Михаила Фёдоровича согласно моего приказа эвакуировали в тыл на самолёте. Я навещал его сегодня в госпитале. Видимо его после операции срочно отправят в Москву. В общем Михаил Фёдорович похоже надолго выбыл из строя. Точный срок теперь медики определять будут. Ну и его организм естественно.

– Сила у них огромная,– задумчиво произнёс Собенников,– прут и прут. Как мы столько дней продержались уму непостижимо!

– Ну.что ты, Пётр Петрович,хочешь? Гитлер для этого наступления собрал всё, что можно и, что нельзя. Сейчас решается судьба всей войны. Все понимают это. Надеюсь, что и ты тоже. Так, что рассматривай потери понесённые твоей армией и под таким углом зрения.

Я подошёл к телефону и позвонил в штаб фронта. Трубку взял Соколовский.

– Василий Данилович, что у Рокоссовского? Перебросили ему по воздуху боеприпасы?

– Перебросили. Далеко не всё, но перебросили. Рокоссовскому предстоит переправляться через Днепр и выходить на соединение с тридцать второй армией.

– Как там Вишневский?

– Сегодня с утра в войсках. Но на связь выходит переодически.

– Комдива – сто сорок арестовали?

– Да. Арестовали.

– Немедленно этого мерзавца в трибунал! Слышишь, Василий Данилович, немедленно!

– Слушаюсь.

Закончив разговор, я вдруг задумался, а не слишком ли жестоко поступаю с бывшим командиром сто сороковой дивизией? Подумав, подумав я решил, что нет, не жестоко. Из– за своего пристрастия к зелёному змию, из-за своего раздолбайства этот человек едва не допустил катастрофы. Трибунал, как раз самая достойная награду этому человеку за «подвиги» подобного рода. Я уже начинал понимать это страшное и жестокое время. Хотя родился, вырос, и начал свой путь офицера во времени совсем другом. С другим отношением к людям. Но случай с комдивов сто сороковой дивизии был настолько вопиющ, что трибунал был самой заслуженной мерой для этого человека. Всё равно расстрелять его не расстреляют. Сейчас не 1937 год. Комдивы вот так запросто на улице не валяются. Понизят в звании и должности, дадут срок с отбытием после окончания войны, и в итоге отправится бывший комдив обратно на фронт, командовать бригадой или самое малое полком. Искупать свою вину кровью. Если за разум возьмётся и правильные выводы сделает, глядишь быстро на прежнюю должность вернётся.

Обратно на КП фронта я возвращался уже, практически ночью. Войдя в свой кабинет (хотя какой там кабинет! Обычная комната, в обычном деревенском доме!) я сразу же позвонил Соколовскому. Тот почти сразу же огорошил меня новостью:

– К нам прибыл Лев Захарович Мехлис.

Вот тебе и сюрприз! И зачем это начальник ПУРККА и грозный нарком госконтроля пожаловал ко мне?

– Где он сейчас?

– Сейчас? Сейчас он беседует с Булганиным.

Понятно. Куда ещё мог направится главный комиссар всей Красной армии, как не к Булганину?

– Давно он приехал?

– Часа полтора назад. Но он приехал не один.

– А кто с ним ещё?

– Корреспонденты. Два человека.

– Откуда?

Один наш. Из «Красноармейской правды» А второй от Совинформбюро.

– И,что им нужно?

– Хотят побеседовать с вами.

– Ты им сказал, что у меня нет времени, для них?

– Сказал.

– Ну и что?

– Ну они клятвенно заверили меня, что не отнимут его много. Там ещё Мехлис настаивает на твоей встречи с ними. Сам понимаешь. Я ничего сделать не мог. Так вот запросто корреспондента от самого Совинформбюро не завернёшь. Особенно если за его спиной сам товарищ Мехлис стоит.

– Ладно понял тебя. Пусть они руки в ноги и бегут ко мне. Так уж и быть уделю им двадцать минут. Но не больше! Как кстати зовут этих корреспондентов?

– Сурков и Петров.

От автора:1995 год. Полковник КГБ в теле опера ФСБ ломает уральские ОПГ и агентуру ЦРУ. Матчасть спецслужб, суровый реализм 90-х. Никаких компромиссов. /reader/614778/5869645

Глава 17

Услышав эти слова я буквально застыл как вкопанный. Ещё бы! Ко мне пожаловал автор воистину бессмертной «Землянки», и соавтор не менее претендующих на бессмертие романов «Двенадцать стульев» и «Золотого телёнка»! Нет. Не смотря на свою занятость и загруженность я пожалуй всё же уделю время. Не каждый раз к тебе в гости жалуют фактически классики советской литературы!

Однако внешне я не подал никакого вида. Сдержанным голосом я спросил Соколовского:

– Ну и где они эти писатели?

– Сейчас по моему в политотделе.

– Пусть идут ко мне по -быстрее! Ноги в руки! Понятно?

– Понятно, Иван Степанович. Сейчас я позвоню Николаю Александровичу.

Закончив разговор с Соколовским я по – быстрому навёл порядок на своём столе. Затем выглянув в соседнюю комнату сказал Никодимову:

– Игорь, сейчас ко мне придут корреспонденты. Как появятся сразу ко мне. Понял?

– Понял, товарищ командующий. Будет исполнено.

Я закрыл дверь, вернулся за стол и стал ожидать корреспондентов. Тут же зазвонил телефон.

Я поднял трубку. В ней раздался голос Бориса Михайловича Шапошникова.

– Здравствуйте, товарищ Конев.

– Здравствуйте, товарищ Шапошников,– ответил я и даже встал со стула. Всё – таки я разговаривал с самим начальником Генерального штаба! Тем более им на данный момент являлся маршал Шапошников! Фигура лично для меня очень и очень авторитетная! Его книга «Мозг армии» как – никак относилась к числу наиболее любимых мною.

– Товарищ Конев,– продолжил Шапошников, – в Подмосковье из под Новгорода прибыла триста шестнадцатая стрелковая дивизия, которой командует генерал Панфилов. На какой участок Западного фронта, по вашему мнению, лучше всего было бы перебросить её?

Триста шестнадцатая стрелковая! Будущая восьмая гвардейская! Будущая легендарная «панфиловская дивизия»! Во всей этой суматохе я решительно, совершенно решительно забыл о том, что мне предстоит встретится с этой дивизией, и, что самое главное принять участие в её истории! И вот такое напоминание! Сам маршал Шапошников напомнил мне о ней. Бывают же такие случаи!

– Триста шестнадцатая? Из под Новгорода? А какова её численность?

– Ну из-под Новгорода она несколько номинально. Она там находилась во втором эшелоне. А так дивизия сформирована в Казахстане этим летом. Три полка. Общий состав одиннадцать тысяч человек. Имеется много семиречинских казаков. Есть мнение усилить эту дивизию тремя полками АРВГК.

– Семиречинские казаки? А,что это пожалуй неплохо! Комдив вы говорите Панфилов?

– Да, Панфилов Иван Васильевич. Бывший военный комиссар Киргизской ССР.

Всё– таки и в этой реальности Ставка очень и очень беспокоилась за Москву. Её напряжённое внимание я ощущал буквально каждую секунду! Один приезд Жукова чего стоил!( после меня Георгий Константинович направился наводить порядок на Брянский фронт). Хотя я и не допустил окружения войск фронта (по крайней мере пока) Сталин буквально не сводил с меня своих очень внимательных глаз. С определённой точки зрения это было не очень комфортно.

– Так куда её перебросить? – спросил меня Шапошников,– на каком направлении вам лучше всего вам использовать её? Тридцать вторую стрелковую дивизию, как мне помнится вы решили использовать в районе Юхнова.

Всё – таки мой авторитет в Генеральном штабе видимо заметно вырос, раз его начальник вот так обсуждает со мной такие вот вещи!

– Я думаю, Борис Михайлович, что лучше всего пока подержать эту дивизию про запас. В резерве командующего фронтом. А вот где? Наверное лучше всего где– нибудь на Можайском направлении. Скажем районе Кубинки.

– В районе Кубинки?Хорошо. Триста шестнадцатая дивизия будет в самое ближайшее время перевезена туда. Когда вы начнёте передислокацию КП фронта?

– Планирую начать сегодня ночью.

О приезде ко мне товарища Мехлиса, Борис Михайлович ничего не сказал мне. Видимо он был уже тоже извещён о его визите в штаб Западного фронта.

Моё отношение ко Льву Захаровичу Мехлису было сложным и неоднозначным. Говоря вот так банально.

Когда в моё время началась реабилитация Сталина и всей сталинской эпохи, её оценки для истории страны в целом, то это пожалуй совсем не коснулось фигуры Льва Захаровича Мехлиса. Он по прежнему оценивался как совершенно зловещая и кровавая фигура. Как некий «опричник Сталина». Всё это было разительным контрастом по сравнению с теми дифирамбами какие например лились, например в адрес того же Берия.

Я же помнил своё крайне противоречивое ощущение которое осталось у меня после прочтения книги мемуаров генерала армии Горбатова «Годы и войны». Александру Васильевичу приходилось неоднократно сталкиваться с Мехлисом, как в годы войны, так и после её окончания. И он в конечном итоге составил весьма и весьма противоречивый отзыв об этом человеке. Он отмечал его неутомимость в работе, целеустремлённость, энергичность,но при этом указывал на его суровость, недоверчивость и негибкость. Кроме того мне приходилось изучать архивные материалы касающиеся катастрофы войск Крымского фронта, в мае 1942 года и не снимая ответственности за произошедшее с Мехлиса, я пришёл к выводу,что равную долю этой самой ответственности наряду с ним несёт и командование этого фронта. А наибольшая вина Льва Захаровича заключается, пожалуй в том, что он не сумел найти достаточно аргументов для Сталина и добиться снятия с должности никуда негодного командующего фронтом генерала Козлова. Вот такой, на мой взгляд, сложный и неоднозначный человек был Мехлис. Было конечно в нём,что -то и от «дуролома». Крайняя недоверчивость в сочетании с редкой неутомимостью в работе и желанию влезть во все щели далеко не всегда приводят только к хорошим последствиям.

Теперь мне предстояло встретится с Мехлисом лицом к лицу. Вряд ли он уедет, ограничившись только беседой с Булганиным. Но мне нечего боятся этой встречи. Своё дело я делаю честно. Совесть моя чиста. Да и честно говоря не думаю,что сейчас, в такой обстановке, найдётся много желающих занять мою должность. Разве, что только Жуков, который в обстановке кризиса чувствовал себя как рыба в воде. В той иной реальности, именно Георгий Константинович, сумел в кратчайшие сроки преодолеть все последствия Вяземской катастрофы войск Западного и Резервного фронтов.

Мои размышления прервал Никодимов. Заглянув ко мне в кабинет он сказал:

– Товарищ генерал – полковник, корреспонденты прибыли.

– Пусть заходят.

В комнату вошли двое. Один из вошедших показался мне смутно знакомым. Приглядевшись я увидел, что он очень похож на Валентина Петровича Катаева. Значит это и был Евгений Петров, младший брат Валентина Катаева и соавтор Ильи Ильфа. А вторым соответственно был Алексей Сурков. В это момент он служил во фронтовой газете, в отличии от Евгения Петрова, который всё же был корреспондентом куда более высокого уровня.

– Здравствуйте, товарищ командующий,– обратился ко мне Петров.– а я зашёл в редакцию фронтовой газеты и встретил там Алексея,– и он кивнул головой на Суркова,– и знаете как оказалось, что он тоже не против увидеть командующего фронтом. И я подумал, подумал и решил захватить его с собой. Надеюсь вы не против?

– Ну, как же,Евгений Петрович, я могу быть против? Тем более видя в вашем лице такого знаменитого автора! Общению с прессой так же надо уделять время. К сожалению его, этого времени у меня не так много, а свободного и вовсе нет, но тем не менее, я лично очень польщён, что ко мне пожаловали два таких известных автора! Присаживайтесь, товарищи корреспонденты.

Сурков и Петров прошли поближе к моему столу и сели за приставной стол.

– Товарищ командующий,– начал Петров,– я как вы наверное знаете уже был на вашем фронте в самом начале сентября месяца. Тогда наши войска вели наступление и теснили фашистов на Запад. И вот спустя почти полтора месяца я опять здесь. Сейчас ситуация сильно изменилась. Вновь наступают немцы, а наши войска отходят. И я заметил, что очень сильно изменился сам дух, сам настрой наших войск. Я беседовал и с командирами и с рядовыми красноармейцами, поэтому знаю,что говорю.

– И как он изменился, в какую сторону? В худшую или нет? – спросил я его.

Петров задумался. Подумав о покачал головой и произнёс совершенно решительным тоном.

– Нет, не в худшую. Однозначно не в худшую. Я уверен в этот на все сто процентов.

– А от чего же не в худшую? – спросил я,– ведь полтора месяца назад фронт как вы говорите наступал. Хотя на местном уровне, но наступал. Фашисты оборонялись принуждены были рыть окопы, ставить проволочные заграждения, отбивать наши атаки, оставлять нам захваченные деревни, в общем не перелом конечно, но и не отступление. Понятно, что у войск был другой, более боевой дух. И иной командующий заметьте! Тогда фронтом командовал маршал Тимошенко, а теперь я.

– Дело даже не в командующем. И да мы сейчас отступаем, отдаём территорию. Но бойцы и командиры понимают, что каждый километр этой оставленной нами территории даётся немцам с очень большой кровью. Двигаться к Москве им всё труднее и труднее. Они ощущают себя сжатой пружиной. Да! Именно сжатой пружиной! На которую давят и давят с огромной силой. А она всё сжимается и сжимается, чтобы однажды разогнутся, распрямится и ударить! Вот какое ощущение я уловил у бойцов и командиров с которыми беседовал.

– А вы, что ощущаете, Алексей Александрович? – спросил я Суркова, – вы согласны с Евгением Петровичем?

– Совершенно согласен, товарищ командующий фронтом,– ответил мне на мой вопрос Сурков,– люди отступают, спора нет. Но при этом нет ни паники, растерянности нет ничего такого. Да, отступаем, но при этом сжимаем, стискиваем зубы. Видим, как хочет обойти, окружить нас немец и как у него не получается это сделать. Вдохновляет это бойцов. И отношение к вам в войсках хорошее. Уважают вас, товарищ генерал – полковник.

– Это отчего же меня уважают. Небось и смоленских в войсках полно. Их же землю отдавать под немца приходится. Фронт к Москве приближается. Вон, как сказал Евгений Петрович, полтора месяца назад наступали, теснили фашистов, а сейчас всё наоборот. Отступаем. Они нас теснят. За, что же уважать?

– Но этак, товарищ командующий, Евгений говорит всё верно. И отступаем мы– согласен. Но настроение у нас совсем иное. Не то, что в июне или июле,– с упорством в голосе возразил мне Сурков.

Тут я заметил, что Петров достал из планшета блокнот и карандаш и, что -то быстро набрасывает в нём.

– Но всё – таки какое настроение? Нет я вижу, что войска дерутся упорно, контратакуют умело, регулярно запрашиваю сводки политотдела и в курсе происходящего, как вы видите регулярно выезжаю в войска, но всё же хотел узнать по подробнее о том, что чувствуют и думают солдаты и командиры. Тем более, как я понял, вы беседовали с ними буквально сегодня.

Петров оторвался от своих записей и сказал:

Да – отступаем – это верно. Но отступаем как это сказать поточнее – умно. Умно – отступаем, с умом. Бойцы и командиры это понимают. И даже отступают с радостью. Именно так! Понимают, товарищ командующий, что где -то вы немцам западню готовите. Поэтому радуются этому. Видят они, как стараюсь нас окружить немцы, а ничего у них не получается. Что не бежим мы, а отступаем. Мне один сержант сегодня так и сказал.

– Так и сказал. Раньше мы бежали от немцев, а теперь отступаем с умом. Хотя и отдаём свою землю, но с умом, вернём скоро.

– Значит с умом,– протянул я,– что же это приятно слышать. Приятно слышать о том, что смысл действий командования фронтом доходит до личного состава. В этом случае и командовать легче. А так вы всё верно подметили. Мы действительно отходим для того, что бы потом ударить. Ударить и победить. Немцы планировали устроить нам котёл, нам удалось разгадать их планы, причём разгадать своевременно, как вы должны понимать. Теперь мы отходим, сломать их планы. Отступая изматывая, выбиваем у них технику и личный состав. Отходим, чтобы разменять время и территорию на сохранение войск, не дать их окружить наши войска и уничтожить их. Придерживаемся принципа Кутузова. Меняем сдачу Москвы на сохранение армии, а значит России. Нет, Москву мы сдавать не намерены, поскольку она и есть их главная цель. Гитлеру нужны две вещи. Уничтожение наших войск и захват Москвы. Ему нужно на весь мир громогласно объявить о победе над нами. А это он может только захватив Москву. А, чтобы захватить Москву ему надо разгромить наш Западный фронт. Вот мы все, и я в качестве командующего и мой штаб и командиры на местах и красноармейцы пытаемся по мере сил предотвратить эти планы. Сорвать их реализацию. Я очень рад, что личный состав понял это. Красноармеец тем и отличается от солдата Старой, ещё царской армии, что он не автомат, не раб, которого взяли мобилизовали по непонятной какой причине, воевать непонятно с кем, непонятно за что. Вспомните хотя бы Русско – Японскую и Империалистическую войны. Я уж не говорю о других, ещё более ранних. Что простому крестьянину был тот Порт– Артур? Он и названия его не слышал прежде. Не говоря уже о Маньчжурии! Он и названия такого выговорить не мог!

Жил он в своей деревне и дальше уезда и не ездил, редко – редко приезжал в губернский город. А его раз в вагон, и в эту самую Маньчжурию! А в четырнадцатом году, что было? Царь с этим самим кайзером едва ли не родственники! Царица немка! А сербы, кто такие сербы! Простой мужик и не знал кто такие сербы, где они живут Про проливы и Дарданеллы ему и вовсе неведомо было! От земли его на убой посылают! Под немецкие пули и снаряды! Да ещё потом газами начинают травить! И всё непонятно за что и зачем! Вот и восстал солдат в 1917! А там потом он уже и узнал за что и против кого и за, что он воюет. Поэтому м победил в гражданской войне! Изгнал четырнадцать держав, что по нашу душу пришли. Выставил их вон! А потом было двадцать лет советской власти, которая ясно и понятно говорила, что она из себя представляет (тут я понятно несколько лукавил сердцем, но что поделаешь!). Тут уж наши красноармейцы знают и понимают за что. И за кого и с кем и за что они воюют. И говорить об этом, проводить с ним дополнительную разъяснительную работу не требуется!

Произнеся это я откинулся на спинку стула. Меня вдруг пронзила мысль, что в этой реальности Сурков не попадёт в немецкое окружение на КП полка и не напишет свою «землянку». Вот я так изменю ход событий. Про «Марш защитников Москвы» я почему -то не опасался. Был уверен, что в этом варианте истории он всё равно появится. Вот за «Землянку» испугался!

– Вот, товарищ Сурков вы насколько мне известно поэт? – спросил я его.