Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 182 (всего у книги 227 страниц)

Глава 15

Я уже совсем было подошёл к дверям переговорного пункта, как, вдруг не дойдя до них совсем чуть – чуть резко затормозил, услышав гремевший за ними голос полковника Тихоновского.

За успешное (безо всяких преувеличений) временное командование девятой отдельной танковой бригадой Тихоновский был щедро отмечен Ставкой. Получил повышение в звании и орден Ленина. Указ о его награждении орденом был напечатан на первой странице «Красной Звезды». Но надо сказать, что командиром он оказался действительно очень и очень толковым и инициативным. И, что самое главное способным принимать быстрые решения. Не всякий вот так, можно сказать «с хода» способен возглавить целую танковую бригаду, и так же «с хода» повести её в бой. И причём, в конечном итоге провести этот бой очень и очень успешно. В общем мне стало ясно, что у Тихоновского большое будущее. Это был действительно очень толковый и талантливый танковый командир. Причём талантливый в двух ипостасях, штабной и строевой. А такое в армии встречается совсем уж редко. Это я знаю исходя из своего многолетнего опыта армейской службы.

Воспользовавшись сложившейся ситуацией, новоявленный орденоносец и новоявленный полковник немедленно написал заявление командующему фронтом, то есть мне с просьбой оставить его на должности командира бригады. Я в принципе был не против, хороший комбриг – танкист – это всегда очень нужная вещь, но совершенно неожиданно взвился генерал Маландин. Оказывается, Тихоновский был позарез необходим ему в оперативном управлении штаба фронта. Герман Капитонович просто ложился костьми и не отпускал Тихоновского на строевую службу.

– Я без него как без рук, Иван Степанович, это очень нужный и ценный командир, – говорил он мне, – как хотите, но отпускать его решительно нельзя. Да он очень непрост в общении, слишком хорошо знает себе цену, от него просто стонут подчинённые, но поверьте мне, в оперативном управлении он просто незаменим. Незаменим!

– Так-таки незаменим? -спросил я Маландина.

– Вот от всего сердца говорю, что незаменим.

– А подчинённые от него почему стонут?

Маландин задумался, а потом ответил:

– Очень требователен. До чрезвычайности!

– Но это же хорошо!

– Хорошо то, хорошо, не спорю. Я и сам требователен. Но тут понимаете какое дело…Очень любит унижать людей. Оскорблять и унижать. И делает это весьма тонко. Он очень умный. Этого у него не отнимешь. И умеет он так тонко поддеть человека, задеть его. В прежние времена его точно на дуэли бы убили. Не простили бы ему такого отношения.

– Ну в Красной Армии дуэли запрещены.

– Ну его только это и спасает.

– Ну а, что же ты, Герман Капитонович, разрешаешь своему подчинённому так вести себя с людьми?

– Да как тебе сказать, Иван Степанович…

– Как ни будь уж скажи.

– Как ни будь скажу. Понимаешь он очень и очень нужный и толковый командир. При этом мнения о себе ого-го. И вот он почти всегда дело умеет повернуть таким образом, что он всегда и во всём прав. Так дело может повернуть. Его не подденешь.

Выслушав Маландина, я откинулся на спинку стула и сказал:

– В общем, как вижу, ты не вполне можешь контролировать такого своего, как я понял весьма своенравного своего подчинённого. А ты, не боишься часом, что этот самый Тихоновский, тебя, Герман Капитонович, в один прекрасный день за нос водить начнёт?

На это Маландин лишь пожал плечами добавив в завершение:

– Я так скажу тебе, Иван Степанович, из оперативного отдела штаба фронта я его никуда не отпущу. Тихоновский нужен мне в нём. Без него я как без рук. Нечего ему делать на строевой! Там и без него людей хватает! А у меня каждый грамотный штабной командир на вес золота!

Теперь стоя под дверью, я слышал, как Тихоновский разносит Марину. На мой взгляд от боевого командира и прекрасного штабного работника в нём не было ничего. Буквально ничего! Я слышал только распоясавшегося хама.

– Как вы смели явится на дежурство накрасившись, сержант Четович? – орал он Вы выглядите как последняя шлюха! Да, вы похожи на проститутку, а не на бойца Красной Армии! Вам понятно?

– Как вы смеете оскорблять меня, услышал я голос Марины, товарищ полковник, как вы смеете оскорблять меня?

– Что???– буквально заревел Тихонович, – вы посмели возразить мне?

– Я посмела лишь спросить…

– Встать!

– Я уже стою перед вами!

– Шлюха, как ты шлюха, посмела возразить мне!! Думаешь я не знаю к кому ты мечтаешь залезть в постель! К этому мерзавцу Янченко из службы тыла! Учти и ты и он могут мигом оказаться на передовой. Вылетишь с этого тёплого местечка! Поняла?

– А я с самого начала просилась на передовую. И я была совсем не рада, когда меня распределили именно сюда.

– А лицо у него, наверное, совсем налилось кровью, и слюна летит в разные стороны, – почему -то подумал я и резко толкнул входную дверь.

Первым, что я увидел было лицо Тихоновского, стремительно обернувшегося на звук открываемой двери. Я ошибся оно было не красным, а бледным. Слюны тоже не было заметно. И вообще его физиономия выглядела даже не перекошенной, а вполне себе спокойной. Как видно, новоиспечённый товарищ полковник вполне владел своей мимикой.

– А он очень опасный человек, – вдруг подумалось мне, – в приступе гнева не краснеет, а бледнеет. Либо он испытывает одновременно гнев и страх, либо он на, что -то решился. Как бы с дуру наш новый орденоносец не начал хвататься за пистолет. Похоже я пришёл очень вовремя!

– Товарищ генерал – полковник, – обратился ко мне Тихоновский, – хочу доложить вам, что сержант Четович, явилась на дежурство накрашенной!

– Он ещё, похоже ничего не знает, – подумал я, а в слух сказал, – с начала поздоровайтесь со старшим по званию, товарищ полковник!

– Здравия желаю, товарищ генерал – полковник, – произнёс Тихоновский вытянувшись, что называется в струнку. Нд-а. Строевая выправка у него конечно, что надо. Разносторонний товарищ что и говорить.

– Я в курсе того, что здесь происходит, – произнёс я, – я слышал, как вы грязно, едва ли не матерно оскорбляли мало того девушку,а к тому же девушку военнослужащую. Военнослужащую Красной Армии, между прочим. Имеющую звание сержант. В чём дело полковник? Что происходит? Вы у нас, конечно, герой спора нет, но кто вам дал право вести себя подобным образом?

Глаза Тихоновского сузились буквально в щель. А лицо стало под цвет снега.

– Осмелюсь возразить, товарищ генерал – полковник, – произнёс он хриплым голосом, -военнослужащим Красной Армии женского пола категорически запрещено заступать на дежурство, с макияжем на лице. А эта…

– А теперь я осмелюсь возразить вам, – сказал я ему в ответ и посмотрел прямо в глаза Тихоновскому, – согласно лично моему приказу от двадцать седьмого сентября сего тысяча девятьсот сорок первого года, в соответствующих условиях женщинам – военнослужащим разрешено заступать на боевое и иные виды дежурства, а равно в соответствующие наряды имея на лице лёгкий макияж. Что мы и видим на лице сержанта Четович. Так, что как автор данного приказа, я не нахожу здесь никакого нарушения. Понимаете, товарищ полковник, не вижу! Макияж на своё лицо товарищ сержант нанесла вполне себе лёгкий ну да, немного брызнулась духами, но опять – таки на мой взгляд здесь нет нарушения. Я этот приказ составлял и подписывал лично. Понимаете – лично? И как автор прекрасно его помню. А вы как штабной командир должны прекрасно знать все приказы и все документы, которые регламентируют порядок внутренней службы личного состава. В том числе и личного состава штаба и управления фронта. И вы его знаете. А, что вместо этого слышу я? Сплошной поток оскорблений в адрес, товарища сержанта. Вы понимаете, что, выражаясь подобным образом, а вы оскорбляете, причём совершенно безосновательно, не только сержанта Четович, но и в её лице всех женщин военнослужащих Красной Армии. Вам – это понятно, товарищ полковник?

Этот приказ я действительно прекрасно помнил. И как составлял его, под свои и Соколовского шуточки и прибауточки. Как запомнил и точное число его подписания.

Похоже, что я попал прямо в точку. Лицо у Тихоновского, кажется, побледнело ещё больше (хотя куда уж больше, итак, практически как снег), он раскрыл было рот, но так ничего и не сказал мне в ответ. В ответ раздался лишь какой -то скрип.

Я помолчал минуты две. Затем вновь поднял взгляд на полковника чётко и размерено спросил его:

– Ну я жду ваших объяснений и разъяснений, товарищ полковник. Что подвигнуло вас на оскорбления подобного рода? Вы вообще в своём уме сейчас? Или вы переборщили, отмечая присвоение вам очередного звания? И награждение орденом? Вы часом не пьяны полковник?

– Товарищ генерал – полковник, произнёс каким -то свистящим шепотом Тихоновский, я вообще не пью. Не употребляю алкоголь. Ни грамма!

– Да? Странно? А когда я вошёл сюда мне показалось, что вы совершенно пьяны! – произнеся это я покачал головой и усмехнулся, – но если вы не пьёте, как вы говорите ни грамма, то пожалуй, что правильно делаете. Если вы способны на такое будучи трезвым, то представляю, что вы можете вытворять, будучи под шофе. У вас имеется семья?

– Имеется. Жена и двое детей.

– И вы вот так орёте на свою жену? Обзываете её проституткой и шлюхой если она хотя бы чуть – чуть переборщит с макияжем? Или, к примеру чуть сильнее чем надо побрызгается духами? Вы очень ревнивы Тихоновский? Вы ревнуете свою жену к посторонним мужчинам?

Тихоновский сильно и заметно дёрнулся. Я понял, что попал в самую точку. Ревнив, ревнив, товарищ полковник. А себе наверняка позволяет очень и очень многое. А вот жену непрерывно ревнует. Шага ей ступить не даёт без постоянного и жёсткого контроля.

– Я считаю, что во всём должен быть порядок, и в семейных отношениях тоже, – тихо произнёс, почти прошептал Тихоновский.

– Порядок? Я тоже за порядок. Куда же без него? Только зачем так и таким образом оскорблять и причём такими грязными словами молодую девушку? Безо всяких оснований заметьте!

Я вплотную подошёл к Тихоновскому и пристально посмотрел ему в глаза. Он сразу же вперил в меня свой безо всякого преувеличений свирепый взгляд. Надо же не боится вести себя подобным образом с командующим фронтом! Рисковый, очень рисковый мужик! И мнения о себе действительно очень и очень высокого. Но я тоже как говорят не пальцем деланный! Выдерживал взгляды Сталина и Жукова! А до них Тихоновскому ещё очень и очень далеко! Хотя он и пыжится изо всех сил. Вообразил о себе много ты, товарищ полковник!

– Ну, я жду, – поторопил я полковника, не сводя с него взгляд.

На щеках Тихоновского набухли желваки. Он закашлялся и отвёл свой взгляд в сторону.

– Вы мне объясните всё то, что произошло здесь?

– Я не знал об этом вашем приказе, товарищ генерал – полковник.

– И?

– Я вошёл в переговорный пункт и увидел макияж на лице товарища сержанта…

– И, что? Положим, что даже сержант Четович нанесла этот самый макияж совершенно незаконно. Это разве основание оскорблять её подобными словами? Молодую девушку! Сержанта! Вы вели себя как распоясавшийся хам, полковник! Командир Красной Армии никогда, я подчёркиваю это, никогда не должен вести себя подобным образом! А вы мало, что командир. Вы орденоносец! Почти Герой Советского Союза! Вы награждены высшим орденом нашей страны! И что я вижу? Орденоносца – хама? То есть, когда будут призывать брать с вас пример во всём, то и вот это ваше безобразное поведение, так же должно будет служить образцом для поведения для миллионов людей?

Желваки на щеках Тихоновского набухли ещё сильнее. У меня вдруг возникло ощущение, что он с трудом сдерживает своё жгучее желание бросится на меня с кулаками.

– Психопат, – вдруг подумалось мне, – умный, чертовски талантливый, но психопат. Не терпит отказа. Просто не переносит его. Но как всякий психопат очень искусен в маскировке своих негативных качеств. Поэтому и сделал такую карьеру. Тем более есть способности. И, судя по всему, немалые. За счёт них и вылезал всегда. А вот на Марине сорвался. Да-а дилемма. Что же с вами делать, товарищ полковник? Вас и здесь, в штабе фронта, оставлять, пожалуй, нельзя, и на танковую бригаду, как вы сами хотите ставить как -то боязно.

– Я не знал об этом вашем приказе, товарищ командующий фронтом, выдавил наконец из себя Тихоновский.

– Какая разница, товарищ полковник, знали или вы не знали о нём! Вы в любом случае должны уважительно относится к женщине. А крыть её подобными словами, которые я только, что услышал. А у вас этого уважения похоже… Скажите Тихоновский вы к своей жене и матери точно так же относитесь? И если они чем -то, по вашему мнению провинятся перед вами, то крестите их точно так же?

Не дожидаясь ответа, я произнёс:

– Полковник Тихоновский! Как старший по званию приказываю вам, немедленно извинится перед сержантом Четович!

Тихоновского будто кнутом ударили. Он вздрогнул, поднял свою опущенную голову (он опустил её, не выдержав «поединка взглядов») и я прочёл выступившее на его лице самое настоящее страдание.

– Я не смогу, товарищ командующий, – почти прошептал он.

– Сможете.

– Лучше накажите.

– Ну кто же накажет героя, орденоносца! Так, что извиняйтесь Тихоновский. Не тяните время. Самому же хуже.

Наступила длительная пауза. Наконец Тихоновский как -то сморщился, сморщился будто набрал полный рот хины и произнёс прерывающимся голосом:

– Сержант Четович! Прошу простить меня за недостойное звания советского командира поведение.

Марина в ответ лишь кивнула головой. Я отошёл на пару шагов назад и сказал:

– Знаете, а мне кажется, что дело совсем не в незнании вами моего приказа. А в том, что вы оказывали товарищу сержанту знаки внимания, но увы не получили в ответ взаимности. Это вас и бесит. Только ором и хамством вы девушку себе не заполучите. Вам понятно, товарищ полковник?

– Зря вы ему сказали ему эти свои последние слова, – сказала мне Марина после того, как Тихоновский вышел из переговорной комнаты.

– Это почему?

– Такие люди как он, бывают очень злопамятны. И очень опасны.

В ответ я лишь махнул рукой.

– Ну ещё бы он решился мстить комфронта.

– Честно говоря, я сегодня была уверена, что он не удержится и выхватит пистолет. Так он был взбешён.

Сказав это, Марина зябко повела плечами.

– Спасибо тебе – вам, – сказала она.

Закончив переговоры, я вернулся в свой кабинет. Усевшись за свой стол, я задумался. Подумав, я позвонил Соколовскому и вызвал его к себе. Когда он пришёл в мой кабинет я прямо спросил его:

– Василий Данилович, а какого ты мнения о полковнике Тихоновском? Герман Капитонович вон за него горой стоит. Ни за что не хочет его из своего управления в строевые отдавать. А сам товарищ полковник просится. Хочет танковой бригадой командовать.

Соколовский лишь поморщился в ответ на мой вопрос.

– Смотрю, судя по выражению твоего лица ты жалуешь этого нового орденоносца.

– Не жалую. И жаловать не собираюсь.

– А что так?

– Специалист он, конечно, хороший. Даже очень. Просто прекрасный. Тут как говорится любо – дорого. А как человек говно. Причём полное. Ты уж извини меня, Иван Степанович, за такую характеристику. Но я готов под ней подписаться собственноручно. Как бы Герман Капитонович не раскаялся впоследствии в своей этой симпатии.

– А что так? Что в нём такого плохого?

– Людей он не за что держит. Люди для него так пыль, мусор. И влюблён в самого себя. Очень так почтительно влюблён. Не знаю как ты, но я таким людям не доверяю.

Я задумался. А подумав спросил.

– А специалист говоришь очень хороший?

– Практически бесценный. Но вот с людьми он совсем не считается. И это все его деловые качества полностью перечеркивает. Честно говоря, на мой взгляд этот самый Тихоновский рано или поздно дел наворочает.

Да-а сложный выбор. Но было понятно, что держать товарища полковника в штабе фронта больше было нельзя. Тем более, что он и сам в строевые просился.

– Ну вот он в комбриги просится. Надо, наверное, удовлетворить эту его просьбу. Тем более орденоносцу как -то неудобно отказывать. Что на это скажешь, Василий Данилович?

Соколовский помотал головой.

– Я бы будь моя воля и на бригаду не поставил бы. Да, что на бригаду! Даже на роту. Ты видел, как он орёт на людей? Даже не орёт, а ядовито так с грязью мешает? Как будто перед ним не человек, а мешок с говном стоит. Жуков человека страшно разносит, но он за дело разносит. А этот только своё Я таким образом утверждает. На других людях. В грязь их втаптывая. Я же тебе говорю, для него люди никто, пыль! Такого вообще из армии гнать надо!

– Но мы его из армии никак выгнать не можем. Согласись с этим! Он сейчас герой, орденоносец! На него обратил внимание сам, товарищ Сталин.

– Делай, что знаешь. Только учти, что Герман Капитонович сильно недоволен будет. У него чуть что: – «Тихоновский то, Тихоновский сё». Он прямо влюблён в него. Честное слово!

– Ну ничего немного огорчим его.

Я покопался в бумагах на своём столе и скоро нашёл заявление Тихоновского с просьбой о его переводе на должность командира девятой отдельной танковой бригады. Прочитав его ещё раз, я с удовольствием поставил на нём свою одобрительную резолюцию.

Глава 16

Глава 16.

Дневник генерал – фельдмаршала Бока.

Запись от 3 декабря 1941 года.

Мне не даёт покоя вопрос, действительно ли до фюрера доходит вся без прикрас правда о ситуации в моей группе армий…Как известно приказ о наступлении по всему фронту никто не отменял, однако уже несколько дней я пытаюсь объяснить, что недалёк тот час, когда войска полностью исчерпают свои силы и возможности. Если мы будем вынуждены остановить наступление, то перейти к обороне будет весьма не просто. Именно переход к обороне наших немногочисленных сил и возможные последствия этого шага служат причиной тому, что я до сих пор продолжаю выступать за это наступление…В полдень получаю поздравительную телеграмму от фюрера по случаю моего дня рождения.

Генерал– фельдмаршал Фёдор фон Бок предавался тягостным раздумьям. Сегодня, именно сегодня в день его рожденья, в день, когда ему исполнился шестьдесят один год, стало окончательно ясно, что наступление на Москву полностью провалилось. С самого утра на него посыпался прямо ворох новостей, одна неприятнее другой. С начала Клюге известил его о полной остановке наступления и о том, что он готовит отвод войск. Причём отвод сразу на нескольких участках полосы действия подчинённой ему четвёртой армии. Затем ему позвонил Гёпнер и известил о том факте, что успехи вверенной ему танковой группы слишком малозначительны, добавив при этом, что, по его мнению, о том, что наступательный потенциал операции в целом исчерпан. При этом обрушив лично на него целый шквал просьб и претензий. Гудериан всё та же пытается захватить Тулу и на этом направлении он добился определённых успехов, но его недавнее поражение под Каширой яснее ясного говорит о том, что и вторая танковая армия практически полностью исчерпала свои ресурсы. Ко всему прочему своим правым флангом он залез далеко на северо – восток и переход к обороне может стать для его армии поистине фатальным решением! По данным, полученным авиаразведкой русские концентрируют крупные силы в районе Рязани. Да и под Каширой у них оказалась на редкость крупная и, что самое главное, очень боеспособная группировка. В этих условиях отвод правого фланга второй танковой армии может стать самой настоящей проблемой! Проклятые русские! Только откуда они вновь и вновь берут резервы? Сколько их дивизий и корпусов за пять с половиной месяцев войны разгромила вверенная ему группа армий! Но всякий раз большевики как из ничего подтягивали новые резервы и быстро закрывали очередной прорыв в своей обороне. Эта война всё больше и больше напоминала фон Боку, бой с самой настоящей гидрой. Сколько бы русских дивизий не разгромили германские войска, на их смену вводились в бой всё новые и новые!

– В такой войне, в конце концов, будут исчерпаны силы даже самых боеспособных войск, – мрачно размышлял фон Бок, – и похоже этот момент настал.

Что и говорить, лично он, не хотел этого второго наступления на Москву. Но политические последствия отказа от этой операции перевешивали все – чисто военные выгоды. Об этом ему прожужжал все уши Гитлер. Зимовка немецких войск в ста километрах от не взятой столицы большевиков означала только одно– стратегическое поражение Вермахта. Срыв всей восточной кампании. И уже вторую подряд неудачу стратегического характера во всей этой войне. Похоже, что фортуна, которая столь долго благоволила Гитлеру, начинает по-настоящему отворачиваться от него.

Тогда (в конце октября) после того, как его войска уперлись в Можайскую линию, занятую сумевшими избежать окружения под Вязьмой войсками Западного фронта русских, он много выезжал в боевые части, а ещё больше читал докладов написанных командирами этих самых частей, с которыми он прошёл боевой путь от западной границы России до Подмосковья.

И он видел (не мог не видеть), как измотаны эти части, какие они понесли потери, и насколько ослаблены. Особенно это касалось механизированных соединений. А главное заключалось в том, что восполнить, компенсировать эти потери, хотя бы частично не представлялось возможным. Те, прямо скажем, весьма скудные резервы, которые имелись в распоряжении группы армий «Центр» перед началом операции «Тайфун» растаяли как снег под лучами весеннего солнца. Было конечно какое -то маршевое пополнение, плюс раненые, возвращавшиеся в свои части из госпиталей, но это и всё! Вернувшись в свой штаб, из одной такой из поездок он вынужден был признаться самому себе в том, что полноценных дивизий в его распоряжении больше нет. И, судя по всему, в самое ближайшее время не будет. О второочередных дивизиях, которые могли хотя бы частично компенсировать потери немецких войск на Восточном фронте приходилось только мечтать. Когда планировалась и начиналась Восточная кампания о их формировании никто и не думал.

Но кроме потерь, которые нечем и некем было возместить надвигалась и ещё одна беда, ещё одно несчастье. Трудности, связанные со снабжением войск. К началу ноября кризис снабжения в полной мере накрыл его войска, и продолжал усиливаться день ото дня. На железных дорогах царил самый настоящий хаос. Там не хватало буквально всего. Локомотивов, подвижного состава, обслуживающего персонала, в общем всего. Во второй половине ноября в разгар наступления на Москву, бывали дни, когда вверенная ему группа армий получала, хорошо если половину от требующихся для неё грузов от ежесуточной нормы

. Из– за этого проклятого кризиса не удалось переодеть в зимнее обмундирование войска. Уже ударили морозы, а солдаты продолжали мёрзнуть в летней форме! Комплекты зимнего обмундирования лежали на тыловых складах в Польше и доставить их к передовой не представлялось никакой возможности.

Конечно, у Геббельса в выпусках «Ди Дойче Вохеншау» всё по-прежнему выглядело просто замечательно. В Рейхе прошла очередная (уже третья!) кампания зимней помощи. Средства массовой информации подконтрольные Министерству пропаганды очень широко освещали её. В регулярных выпусках фронтовой кинохроники бодрые немецкие солдаты, с довольными лицами примеряли присланные им из глубокого тыла тёплые вещи.Но пропаганда пропагандой, а он, как командующий прекрасно знал, как на самом деле обстоят дела. Эти самые тёплые вещи если и поступали на фронт, то только тонкой – очень тонкой струйкой. Насущных потребностей войск они удовлетворить не могли совсем. Проклятый паралич транспорта не давал сделать это. Основная часть собранных в ходе кампании зимней помощи вещей так же застряла глубоко в тылу. До передовой доезжала лишь их ничтожная часть. Поэтому солдатам приходилось обходится собственными усилиями, отбирая тёплые вещи как у пленных русских (которых на этот раз было совсем мало), так и у местного населения, вызывая у того дополнительную злобу и ненависть. Не то, чтобы фон Бок жалел этих русских, но он был прагматиком и предпочитал иметь спокойный тыл, нежели тыл, кишащий партизанами, которых и без того с каждым днём становилось всё больше и больше. Остатки разбитых летом русских частей сбивались в самые настоящие банды и предпринимали всё большее и большее количество диверсий на растянутых коммуникациях, затрудняя и без того плохое снабжение ушедших далеко на восток немецких войск.

– Сейчас, по сути, огромные пространства в нашем тылу мы не контролируем абсолютно, – мрачно думал фон Бок, – абсолютно! Русские партизаны чувствуют себя там полностью свободно. Они сбиваются в банды численностью уже в сотни человек! А дальше будет только хуже! Эти банды пополняются добровольцами из числа местного населения, которое весьма и весьма недовольно той политикой, которую проводят новые немецкие власти на оккупированных территориях, и растут как снежный ком! И, судя по всему, дальше будет только хуже. В Берлине не собираются хоть как -то менять эту свою глубоко порочную, на мой взгляд политику. А значит число озлобленных на нас немцев русских будет только расти. И соответственно будет расти и число, и численность этих самых партизанских банд. Все наши докладные записки с просьбами коррекции политики на оккупированных территориях, посланные в Берлин, остались без ответа. А значит такое положение вещей сохранится. Ну вот почему судьбу воюющих войск решают люди, которые находятся от передовой за многие сотни километров? Которые знают об их нуждах и бедах только из приукрашенных докладов? И которые никогда не попадут на эту самую передовую!

Он не хотел начинать это наступление. Понимал, что для успеха в нём не хватает, причём не хватает катастрофически самых необходимых ресурсов. Но разве мог он воспрепятствовать воле Гитлера и его неколебимому намерению во, чтобы то ни стало захватить Москву? Для Гитлера захват столицы России стал настоящей идеей – фикс, он, фон Бок убеждался в этом в каждом телефонном разговоре с фюрером. Москва, Москва, ничего кроме Москвы! Не взирая на никакие потери и трудности она должна быть захвачена, причём в самое ближайшее время! Для этого не жаль ничего и никого! Иногда складывалось такое впечатление, что Гитлер ради достижения своей, столь желанной, лично ему цели, готов принести в жертву весь Вермахт, а может быть и всю Германию! Со всеми проживающими в ней немцами!

– Он безумец или фанатик, – думал фон Бок после очередного телефонного разговора со своим фюрером. В начале, в 1933 году, он позитивно отнёсся к приходу нацистов к власти. Поражение в мировой войне (незаслуженное, по его мнению) не могло не будить в нём жажды реванша. Служа в Рейхсвере, он постоянно думал о нём. Конечно, он никогда не мечтал о своей стране как о державе владеющей всей миром, эта идея была для него глубоко чужда, но достойное место под солнцем было ей необходимо. Как и мощная армия и флот. Без мощной армии Германии не быть уважаемой и авторитетной страной! Это было конечно несомненно!

Но чем дальше, тем больше ему не нравились ни Гитлер ни возглавляемая им партия. Вся эта арийская идея и всё прочее воспринималась им как нечто странное. Он не понимал как в двадцатом столетии можно проповедовать подобную чушь. Да и гонения на евреев, развёрнутые с какой -то небывалой свирепостью откровенно пугали его. Хотя сам он их откровенно не любил и в рядах Вермахта видеть не желал. Но вот портить отношения с мировым еврейством…Среди них столько влиятельных персон! И в бизнесе, и в политике, да и в сфере развлечений! Нет, нет, он не одобрял, совсем не одобрял этого пещерного антисемитизма нацистов. Тем более, что дело дошло до прямого массового убийства евреев. Он впервые узнал об этом в Польше, и это повторилось здесь, в России.

В 1938 году фон Бока очень возмутило дело Бломберга – Фрича. Он совсем не ожидал применения таких вот грязных приёмов против высшего руководства Вермахта. Генерал – фельдмаршал Бломберг был по мнению Бока вполне достойный офицер (разве что слишком заискивал, перед Гитлером и нацистами, впрочем, как оказалось это ему совершенно не помогло). Конечно, женясь на своей секретарше он должен был самостоятельно по возможности по лучше проверить её прошлое, но то, что произошло вскоре после его скоропалительной свадьбы (шафером на которой был сам Геринг!), превзошло самые дурные предчувствия и ожидания! Оказывается, совсем в недавнем прошлом новоявленная фрау Бломберг подрабатывала порно моделью! Естественно, после такого старый фельдмаршал вынужден был покинуть пост военного министра.

Когда фон Бок узнал об этом, то испытал кратковременный приступ ярости. Нет, нацисты были и оставались плебеями! Грязными плебеями! Совершенно было понятно кто и с чьего ведома подсунул овдовевшему Бломбергу кандидатку в жёны. Всё последующее, включая и шаферство Геринга было обычным гнусным лицемерием. Не больше и не меньше!По его, фон Бока, мнению государственные деятели такого ранга никак не должны были опускаться до низостей подобного рода. Однако опустились и, судя по всему, после всего этого чувствовали себя совсем не плохо. Нет, нацисты совершенно не исправимы.

Уже тогда он понял, что всё это Гитлер затеял только с одной целью. Не допустить ничего подобного появлению Большого Генерального штаба, подобному тому, что существовал в Германии в годы мировой войны. Именно Генеральный штаб, особенно после 1916 года, когда его возглавили Гинденбург и Людендорф, сконцентрировал в своих руках всю полноту власти в стране и армии. Гитлер же, и это было совершенно очевидно, ни желал делится ни толикой власти и поэтому старательно убирал всех возможных конкурентов и претендентов на неё. И это бы фон Бок понял. Одного он не мог понять: – для чего применять, убирая возможных конкурентов, столь низкие приёмы?

Дело главнокомандующего сухопутными войсками генерал – полковника Фрича, вышло ещё омерзительнее, ещё грязнее. Внезапно гестапо обнаружило некоего субъекта, который заявил, не больше и не меньше, что он вступал в гомосексуальную связь с Фричем! Разразился страшный скандал. Фрич вынужден был подать в отставку. Совершенно естественно, что иметь гомосексуалиста во главе сухопутных войск совершенно невозможно! Правда все обвинения против Фрича, очень скоро развеялись как дым. Оказалось, что предоставленный гестапо свидетель дал ложные показания. Однако Фрича никто в должности восстанавливать не стал. Его место занял удобный для Гитлера, Браухич.

Сам же Фрич так и не дождался своей официальной реабилитации. Он искал смерти на поле боя и нашёл её возле одного из Варшавских фортов в сентябре 1939 года.

Уже тогда, в 1938 году, Бок начал жалеть, что связался с Гитлером и нацистами. Уже тогда у него возникло предчувствие того, что Гитлер очень плохо закончит, и с собой утащит в пропасть катастрофы всю Германию. И эта катастрофа по своим масштабам, превзойдёт катастрофу ноября 1918 года.