Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Я встал первым, подав ему руку. Он заметно протрезвел, и дальнейшую часть квеста мы двигались довольно бодрым шагом, кое-где на поворотах срываясь в плохо прикрытый бег. Но не потому, что мы какие-то там трусы, а просто нервы несколько на пределе. Если только вы понимаете, о чём речь. Честно говоря, я и сам не очень понимаю. Просто бегу…

И мы выбежали в склеп богини Деметры ровно за секунду до того, как Светлана замахнулась, собираясь влепить пощёчину благородному заведующему связями с общественностью от музея Пантикапея.

– Вы не скучали без нас?

Не знаю, о чём они говорили и что её сподвигло на такую спонтанную реакцию, но зато отлично помню, какие тяжёлые кулаки у нашей сотрудницы, способной в одиночку отлупасить в мясо четырёх здоровенных байкеров. Кажется, в тот раз в магазине «Золотая балка» у неё ушла на всё про всё пара минут. А посмотреть было круто…

Гребнева охнула, побледнела, опустила руки, её губы задрожали, и она в слезах кинулась обнимать меня, одновременно отпихивая коленом пытающегося вклиниться Диню. Тот, конечно, продолжал лезть, но главной проблемой было не это, а то, что насупившийся Татарский начал нервно крутить усы…

– Ничего не понимаю. Должен был вернуться один.

– Нас двое! – гордо ответил специалист по всем древним языкам.

– Из Тартара выходит один, второй всегда остаётся внизу в качестве платы за проход. Почему ты не оставил его там?

– Потому что, блин горелый, это он НЕ БРОСИЛ меня! Не я, а он. Взвалил себе на плечи и пронёс через огненную пропасть! Кстати, я уронил две амфоры с красным винишком Агоры, и не думай, бро, что я тебе это хоть когда-нибудь забуду…

– Так, – Франц Кроносович начал массировать лысые виски, – хорошо. Допустим. Пусть даже так, но если в склеп вошли трое, то выйдут двое – это общее правило!

Наша Афродита на минуточку отвлеклась от меня, вытерла слёзки и быстро набрала двузначный номер. По факту такого не существует. Даже скорая, полиция или пожарные – это три цифры. Но ей хватило двух.

– Приезжай. Нет. Нет. Да, проблемы. И нет! Как хочешь. Жду.

– Куда она звонит? – тихо спросил я у Денисыча.

Тот молча поднял палец вверх. Типа я должен сам всё понять. Ну если так, то простите, лично я ничего не понял. Зато роскошные усы Татарского вдруг приподнялись вверх, словно две чувствительные антенны. Он тревожно обернулся к закрытым дверям, когда с наружной стороны раздался гулкий звук направленного взрыва! От железных ворот в склеп остались лишь аккуратно покорёженные петли…

– Дорогая? – в дымном проёме показался широкоплечий, толстеющий мужчина с ястребиным профилем, в камуфляже и погонах генерала штаба Министерства обороны Российской Федерации.

Гребнева сделала шаг навстречу, но чётко давая понять, что ничего интимного в качестве благодарности ждать не стоит. Её голос был холоден как броня:

– Спасибо, что помог.

– Но ты могла бы…

– Нет!

– Не повышай на меня голос, женщина!

– Вот поэтому мы и расстались.

Военный жёстко уставился на Гребневу, встретив тем не менее ещё более твёрдый взгляд. И да, вряд ли кто победил бы её в этом поединке. Впрочем, как и любую женщину. Если глаза в глаза, то они всегда сильнее нас, мужчин. Как у них такое получается, не знает никто. Даже они сами. Ну и ладно…

– Ты сама меня вызвала.

– Ты сам говорил, что всегда придёшь на помощь.

– Ну… вот я и пришёл.

– Но это не значит, что я тебе чем-то обязана!

– Понятно. Кто твой новый избранник? – военный повернулся ко мне, и я замер, словно кролик перед удавом. Его глаза были абсолютно чёрными от края до края, без белков и блеска. Это не то чтобы пугало, но просто парализовало на месте. – Ага, это он!

В общем, если кто не понял, то этот разговор мог бы закончиться далеко не так мирно, но тут вдруг мявшийся на месте Денисыч резко шагнул вперёд и огрел военного своей холщовой сумкой по кумполу! Дзынь – звук от разбитых амфор прогремел, как звон колоколов на Святую Пасху! Генерал рухнул там же, где и стоял, словно морж, склеивший ласты…

– Пошли вон, – едва слышно, сквозь зубы предложил Татарский, его усы опустились вниз, словно обвисшие сосульки. Кстати, крупные такие, пожалуй, больше похожие на ливерную колбасу, но всё равно.

Диня схватил левой рукой меня, правой – Светлану Гребневу и потащил всех на выход. Правда, выбрались мы из сумрачного склепа, щурясь от дыма и солнца, почему-то прямо в прохладный зелёный сад. Э-э, вроде бы даже как в наш?!

По крайней мере, от фонтана навстречу нам с улыбкой поднялся Герман Земнов:

– Друзья мои, как я рад, что вы столь быстро вернулись!

– Ва-аще фигня! Сплошной тухляк, ничо фильдеперсового! Заманили нас как… этих… лохов в засаду, а мы вырвались! Саня меня спас, я его, а Светка нас обоих… Кароче! Мне надо выпить…

Наш великан изумлённо захлопал ресницами, а Гребнева, вдруг выхватив из рук Денисыча глиняную бутылку, выгрызла пробку и буквально вылила в горло с пол-литра не моргнув. После чего с бритвенно-опасной нежностью в голосе спросила:

– Друг мой, а ты знал, что в склепе Деметры хозяйничает Татарский?

– Нет.

Я сразу поверил в это «нет», но Афродита выпила ещё и вновь подняла взгляд. Теперь её голубые глаза казались разбавленными красным вином в густой ультрамарин:

– Ты не знал, что из склепа прямой путь вниз? Не знал, что призраки мёртвых всегда врут? Не знал, что вход бесплатный, но за выход взимают плату жизнью?!

– Триптолем не врал, – вмешался я, осторожно пытаясь отобрать у неё полупустую амфору. – Он художник, мы прекрасно поняли друг друга.

– Александр, он должен был задержать вас ровно настолько, чтоб вы прониклись его историей и не захотели уходить! А ещё он отлично знал, что вам двоим оттуда не уйти. У Дини, кстати, по-любому был шанс, но ты… ты…

Она от всей души приложилась ещё раз, зачем-то швырнула бутылью в Германа (тот легко увернулся) и просто рухнула мне на руки, пьяная, как Золушка после бала. Не тогда, когда она сбежала от принца, теряя жутко неудобную хрустальную туфельку, а когда сидела в слезах и соплях на кухне перед раздолбанной тыквой и квасила самогонку с мышами…

– Я отнесу вас в вашу комнату.

– М-мой геро-ик! – й… В-споль-зуй-ся мной… прям… там! Ик…

– Он вышел.

– …

– Если ты не расслышала, то я повторю: он вышел. Александр Грин. Сам, собственной персоной.

– …

– Из Тартара. Живым и здоровым, своими ногами, вроде как бы после лёгкой туристической прогулки по историческим местам.

– …

– Он не только вышел оттуда, но ещё и этого вечного пьянчужку вытащил. На своих плечах. Фактически спас бога. Ничего себе так, да?

– …

– А потом она вызвала Ареса. Нет, не Арестовича, а другого, того самого. В сухом остатке – разнесённые ворота, опозоренный Татарский. Нет, не мультипликатор, а другой, тот самый.

– …

– Но они опять ушли. Беспрепятственно. В свой частный выставочный комплекс на окраине Севастополя. И никакие твои левые знакомые из руководства официального Херсонеса Таврического не смогли им помешать.

– …

– Значит, теперь мы молчим, да? Ты устроила всю эту операцию, ты договорилась с важными лицами, ты подключила всех, кого могла и кого хотела, правда ведь? Или нет?!

– …

– То есть это опять я во всём виноват? А ты ни при чём просто потому, что ты – женщина? Получается, я – абьюзер, манипулятор, тиран, мизогинист, сексист, полное воплощение всего дна! Слушай, а это удобно…

– Да!

…Нет, между нами потом ничего не было, если оно вас так уж интересует. Когда я донёс на руках нашу специалистку по росписи красным и чёрным на вазах, блюдах и чашах до её комнаты, она уже не просто дрыхла, но даже чуточку прихрапывала. Какая, нафиг, любовь? Она же спит как убитая…

Я уложил её на кровать, укрыл тонким одеялом и, подумав, забрал из сумочки свой сотовый. Светлане он на данный момент без надобности, а мне нужно успеть отправить сестрёнкам новые рисунки. Да и в любом случае я ни на секунду не собирался воспользоваться её беспомощностью…

– Ну и дурак, – как показалось, донеслось мне вслед, когда я закрывал дверь.

Естественно, я распахнул её снова! Но золотоволосая девушка так и спала, разве что повернувшись ко мне спиной. Значит, точно показалось. Многим кажется. И художникам, и поэтам…

 
Вот ты легко выходишь из морской волны,
Одна из тысяч, богинь не бывает много.
Не все Дейнерис, что в пламени рождены,
Не все Афродиты нашли из пены дорогу.
Нет, пены хватает на всех, как пыли и пепла.
Но есть в тебе нечто большее, как писал Пруст.
Твоя кожа прохладна, и вечный огонь пекла
Тут же гаснет, коснувшись упругих твоих уст.
Так же гаснет ярость моя, гаснет гнев мой,
Под твоими ресницами снов моих вечная сень.
Где над синим Олимпом плывёт облаков строй,
Я кричу тебе в небо, как из бездны Аида тень.
Я любуюсь тобой, я нашёл тебя в мраморе,
Из хрустального моря делающей первый шаг.
Афродита, мёртвой рукой изображённая на амфоре,
Слеплённой из той же глины, что и моя душа…
 

Вернувшись к себе в комнату, я успел переодеться, хлебнуть воды, сесть за стол и с головой уйти в рисование. Триптолем был прав: два художника всегда поймут друг друга, даже если, допустим, один рисует как Карл Брюллов, а другой расплёскивает краску по холсту в стиле Джексона Поллока. Я попытался отрешиться от всего бренного в этом мире, здесь и сейчас максимально чётко вспоминая то, что было, в том, там и тогда.

Зачем Франц Кроносович носил такие смешные усы? Как призрак древнегреческого живописца разговаривал со мной пусть и гекзаметром, но на современном русском языке? Почему тот странный военный, которого, походу, вызвала Светлана, был так похож на американского сержанта? И самое главное, если Триптолем всего лишь рисовал свою собственную мать, то почему люди столь охотно верят, что именно так и могла выглядеть богиня Деметра?

Если подумать, то вряд ли эту нашу экспедицию можно было бы назвать удачной. С другой стороны, если с опасного задания мы вернулись все, то так ли уж оно плохо? Как по мне, так прямо наоборот. В конце концов, мы всего лишь музей, а не военная организация. Хотя аббревиатура ЧВК и мне по первому разу показалась чуточку странной, но тут у каждого свои тараканы.

Бывшего, как я понимаю, мужчину той же Гребневой захотелось нарисовать в профиль. Такие лица чеканили на древних монетах. А вот господина Татарского изображал уже в три четверти, несколько более добродушным, зато усы получились как надо.

На самом деле искусство художника состоит не в документальном отражении того или иного предмета, а в его творческом переосмыслении. Быть может, у «Купчихи за чаем» были маленькие усики? Кто это знает, кроме Бориса Кустодиева? Леонардо да Винчи писал «Мону Лизу» несколько лет, разве он не видел, как она менялась? Но, может, Пабло Пикассо реально нашёл первого человека, созданного из кубиков? А тот факт, что у большинства моделей Рубенса даже непредвзятым взглядом заметны ожирение и целлюлит, разве обесценивает его богинь?

Но почему подавляющее большинство художников не стремится выпячивать недостатки? Да потому, что любой творец создаёт своё понимание окружающего мира. Той самой реальности, которую видел только он, и никто, кроме него, не мог показать это людям. И вот здесь кто-то отмечает в любом уродстве красоту, а кто-то – в любой красоте уродство!

Я люблю историю искусств в первую очередь потому, что познать её до конца невозможно, как нельзя за одну короткую жизнь осознать, понять и просчитать Вечность…

В дверь деликатно постучали.

– Не помешаю? – на пороге стояла Мила, в синей блузке под горло и тёмно-изумрудном брючном костюме. Очень строгом, официальном, но подчёркивающем фигуру.

Две чёрные молнии, не спрашивая разрешения, метнулись в мою комнату, обнюхали всё и спокойно вернулись к хозяйке: опасности нет, «мама» может заходить. Поскольку условия у нас тут спартанские, я мог предложить гостье единственный табурет, но она предпочла присесть на краешек кровати.

– Мне уже рассказали о вашем путешествии. Я отругала братца.

– За что же?

– За то, что пошёл на поводу у не самых порядочных людей, – ровно, без презрения или осуждения пояснила сестра нашего шефа. – Обычно музейное братство всегда славилось пониманием общих целей, но, с другой стороны, и конкуренцию никто не отменял.

– Ничего страшного не было.

– Ваши спутники считают иначе. Но расскажите мне во всех подробностях. Это ваши рисунки? Как ни меняется мир, но некоторые лица узнаваемы всегда.

Пока я припоминал всё с самого начала, Мила Эдуардовна попросила разрешения снять обувь, сказала, что дико устала от беготни, и с ногами забралась на кровать. Не знаю уж, так ли я плох в роли рассказчика, монотонно говорю, перегружаю текст деталями и образами или девушка действительно просто вымоталась, потому что минут через десять она уже просто спала, свернувшись калачиком.

Я встал с табурета и деликатно укрыл её пледом. Два добермана, следившие за каждым моим движением, удовлетворённо кивнули, сдвинули на меня оранжевые бровки, чтоб не расслаблялся, и также улеглись на полу. Дремали по очереди. Каждые пять-шесть минут один поднимал морду вверх, а второй, наоборот, потягивался и посвистывал во сне.

За это время мне даже удалось сделать пару набросков спящей девушки с натуры. А потом дверь распахнулась без всякого предупреждения и ко мне пылко бросилась наша Афродита Гребнева. Наверное, уже и так можно выразиться. Её глаза горели, золотые кудри были рассыпаны по плечам, а одета она была в полотенце.

Небольшое, розовое, пушистое, ровно от середины груди до… ну, чуть ниже всех норм морали. Хотя где мораль, а где прекрасная специалистка по чёрнофигурной и краснофигурной росписи этих долбаных ваз…

– Александр, я… О, вижу вы не один?

– Она просто спит.

– На вашей кровати и под вашим одеялом. Как просто… как у вас у мужчин всё просто…

Доберманы недовольно заворчали, но Светлана развернулась так резко, что я умудрился схлопотать пощёчину её тяжёлыми длинными волосами. По факту стоило бы извиниться, только непонятно кому: мне или ей? Наверное – на всякий случай – лучше мне. Но я не успел.

Секундой позже она вернулась, переодетая в мешковатую футболку чуть выше колен, а в руках у неё было ведро воды! И нет, оно предназначалось не мне… ну, или не всё мне…

Попробую пояснить, это важно. В один широкий взмах безмятежно спящая Мила Эдуардовна была щедро облита ледяной водой с макушки до пят вместе с перепуганными доберманами, а пустое ведро надето мне же на голову! Dictum – factum![45]

От оглушающего визга оба пса забились под кровать, выставив наружу только дрожащие купированные хвостики. Я оглох и ослеп одновременно. В моей маленькой комнатке – на мокром полу, на стенах, на потолке – дрались две бешеные кошки так, что только брызги, лоскуты и шерсть летели во все стороны!

Прибежавший на шум великан Земнов героически спас меня, перекинув через плечо и вынеся в сад. Вторым заходом он вернулся с двумя кроткими доберманами под мышкой. Резко протрезвевший Денисыч просто прикрыл дверь, ведущую из коридора в сад, и подпёр её тяжеленной мраморной скамьёй. Возможно, на несколько секунд это сдержит их ярость и две роковые красавицы не выплеснут её на нас.

Со второго раза я тоже поумнел, так что впредь вмешиваться в женские драки не имел ни малейшего желания. Но меньше чем через полчаса всё стихло. Укоризненно цокающий языком Сосо освободил проход и потащился со шваброй и тряпками приводить помещение в порядок. Мы же, трое мужчин, присели на бордюре, и запыхавшийся полиглот раздал всем медные чаши. Вот сейчас реально стоило выпить и немножечко успокоиться.

Обед мы успешно пропустили, но тот же Герман сбегал куда-то, вернувшись с большим куском белого сыра и караваем свежего хлеба. Денисыч, порыскав в неизменной сумке, вдруг достал банку с большущими чёрными оливками. Я нарвал в саду спелых фиолетово-сизых слив, вымыл их в фонтане, и скромный стол накрылся.

Собакам налили воды, но, быстренько похлебав, они заняли пост поближе к коридору в ожидании любимой «мамы». А к нам через какое-то время присоединился директор. Феоктист Эдуардович был довольно рассеян, явно не знал, о чём говорить, зато три или четыре раза тыкал в меня пальцем, словно желая убедиться, что я не призрак и не развеюсь на ветру.

Общий разговор не особо клеился. Я всё ещё плохо слышал, получив такой гиперзвук по барабанным перепонкам, Диня напропалую хвастался своей храбростью: как он выбил себе место в экспедиции, как показал нам Пантикапей, как пошёл проводить меня в так называемый Тартар и прошёл весь квест, а в конце не побоялся вырубить по башке бывшего мужчину Гребневой, хоть тот, между прочим, настоящий генерал.

Здоровяк Земнов смущённо извинялся за то, что не принял участие в Керченском походе. Он всё это время возился с золотым конём царя Митридата, уже понял, как тот включается и выключается, но покуда не в курсе, каким образом эта техника вообще функционирует. Какой самовозобновляемый источник энергии заставляет коня двигаться, как им управлять, и не проще ли вообще отложить под витринное стекло в ожидании консультаций с более серьёзными специалистами в области подобных неосвоенных технологий? Хоть ту же рыжеволосую Чапман подключить, например? Или сразу весь канал РЕН ТВ?

Директор кивал, хвалил, обещал премии. Причём всем, включая меня, Диню и Гребневу. Хотя по факту хоть чем-то полезным занимался разве что один Герман. Мы так, просто развлекались в собственное удовольствие.

– Кстати, молодой человек, если вы заметили, наша Афродита уже третий раз спасает вам жизнь. Это ли не повод сделать ей предложение?

– Какое? – не понял я. Временная глухота начинала отступать, но тут внезапно, словно в наказание за глупость, тонкий укол головной боли прошил виски…

– Грин, вам плохо? Вы так побледнели, – встревожился шеф.

– Голова болит второй день, – ответил я, скрипнув зубами. – Надо выпить таблетку и, наверное, показаться врачу. Может, давление, может, вино…

– Не греши на вино, зема! Уж что-что, а это у нас в Крыму лучшего качества. Особенно то, которым тебя угощает такой высокий алкопрофессионал, как я!

– Так, ты заткнись. А вы, Земнов, напомните мне, в каком кабинете у нас принимает врач?

– Алексей Херонович? Вроде бы в левом крыле, рядом с кабинетом вашей сестры.

– А у Милы тут есть свой кабинет? – искренне удивился Феоктист Эдуардович, по-детски всплеснув руками. – Странно, почему мне не доложили? День полон открытий! Ладно, пока проводите Грина, ему нужна помощь.

Герман коротко поклонился, помог мне встать, и мы пошли. В принципе, наверное, я бы мог настоять на том, чтобы съездить куда-нибудь в платную клинику, вряд ли при музее работает профильный врач. Но потом вспомнил, что мы частники, а значит, вполне можем сдавать квадратные метры в аренду любой фирме. К тому же толчки в висках усилились, и я был готов уже на любого врача, лишь бы у него было обезболивающее.

Не знаю, сколько времени мы шли, вряд ли очень уж долго, но эта дорога показалась мне длиннее жизни. Если бы не помощь нашего добрейшего специалиста по мрамору и бронзе, сам я бы точно свалился где-нибудь в длинных и запутанных коридорах. Но действительно, за первым же поворотом налево от надписи «Основная экспозиция» висела небольшая мраморная табличка. Нет, на ней не было ничего написано, зато красовалась змея, обвивающая чашу.

Земнов деликатно постучал, и нас впустили. В смысле дверь открылась, и мы вошли в просторный врачебный кабинет. Лампы дневного освещения под потолком, кушетка, покрытая чистой простынёй, большой шкаф со стеклянными дверцами, сквозь которые видны разноцветные банки и медицинские инструменты, раздвижная ширма. Больше, кажется, ничего.

Из-за письменного стола навстречу нам поднялся с колченогого табурета невысокий молодой человек в белом халате. Скорее даже подросток, лет шестнадцати от силы. Сутуловатый, поджарый, кучерявый, с большими глазами и оттопыренными ушами.

– Приветствую тебя, приятель старый Герман! Ужели снова потянул мениск иль сыпь в ненужном месте поразила? А это кто с тобой? Так бледен он. Я знаю, знаю, новый друг, с которым ты вновь боролся на кровати и победил, так что ему ходить теперь проблемно, так ли? – после чего паренёк искренне рассмеялся, предлагая нам оценить его недалёкий юмор.

– Это наш сотрудник Александр Грин, специалист по истории искусств широкого профиля, – Земнов сдвинул брови, сразу пресекая весь стендап. – Да, он мой друг. У него болит голова, и если ты продолжишь юморить, то у тебя она заболит тоже!

– Да брось, я же шучу! Шутить нельзя? Увольте! Врачебный юмор крайне специфичен, но без него не выжить эскулапу. Представлюсь новому сотруднику – Асклепий! Тот самый, что учился у Херона, ветеринар, но мы здесь без чинов, поэтому для вас я просто – Лёха!

– Он издевается? – спросил я у здоровяка Германа, но тот лишь махнул рукой и повертел пальцем у виска, типа кое у кого не все дома. – Я так и подумал. Может, всё-таки в клинику?

– Так, значит, голова, а не копыта? – врач Алексей продолжал болтать всё в том же ритме вольного гекзаметра, начиная засучивать рукава. – Ложитесь на кушетку. Газы есть? Давно болит? Что пьёте?

– Что и все.

– Ну, что они все пьют, я это знаю. Что пьёте вы, чтоб боль унять свою? Таблетки, капли, может, крепкий виски, примочки с имбирём, слабительное или?..

– Обычный пенталгин, но съел уже полпачки, – я не заметил, как сам начал отвечать ему в его же стиле. – С чего всё началось, не знаю. Не падал, ударяясь головой, не мучился похмельем, и давление – всё было в норме.

– Откройте рот. Ага, ага, ага! Лечили зубы? Вижу. Повернитесь, штаны снимите. Ладно, я шучу! Врачебный юмор, говорил же, право… Вот здесь болит? А если так? А тут? Тут не болит, понятно. А теперь держитесь…

Не знаю, на что он нажал в области шеи, я лежал на кушетке лицом вниз, но сознание этот гад выключил мне легко и сразу. Свет погас, и лишь спустя целую вечность или даже две я расслышал далёкие голоса. Один из них предлагал меня усыпить, другой требовал, чтоб кто-то нашёл лекарство. Кому они принадлежат, я понял не сразу, хотя мог бы и догадаться…

Алексей уверял, что меня всё равно не спасти, ни клистиром, ни кровопусканием, ни ампутацией конечности, потому что это голова. Боль будет усиливаться, пока не доведёт меня до сумасшествия. Быстрая смерть в этом случае является естественным милосердием! Ну и что с того, что я так много чего сделал для музея? Загнанных лошадей пристреливают, это общепризнанная мировая врачебная практика.

Герман орал, что я его друг, мы прошли вместе не одну горячую точку, он обязан мне жизнью и не бросит меня одного даже во тьме Тартара! А если парнишка хочет продолжать работать под крылом нашего ЧВК, то ему лучше подумать, как изготовить (найти, заказать, купить, украсть…) то самое лекарство, которое избавит меня от головных болей. Это приказ директора, а Феоктист Эдуардович не всегда расположен к шуткам, тем более к таким. Третьего специалиста по истории искусств за полгода теряем…

– Я не могу ему помочь! Никак, ничем! Что понимаешь ты в вопросах исцеления? Ты можешь угрожать, ругаться, бить, но, думаешь, ему вдруг станет легче? Но нет, прости! Как нет лекарства, ибо вся боль его не так проста. Она растёт, становится сильнее и проникает уж не только в мозг, но и в сознание. Воистину, печальную судьбу ему предначертали сами боги! День или два – и он сойдёт с ума, его изгложет Червь…

– Если моему другу суждена такая ужасная смерть, мой долг проводить его до Стикса.

– Твой долг, его долги, долги ли? Не мне судить. Рекомендую лишь эвтаназию, а там уже мужайтесь!

…А ничего, что я тоже тут лежу и всё слышу? Видимо, ничего…

– Ты следишь за ним, дорогой?

– Я слежу за Червём. Эти твари безжалостны, быстро растут и всегда голодны.

– Он наверняка пойдёт к врачу.

– Ни один врач не способен спасти от Червя. А нам остаётся лишь наблюдать за муками человечка, посмевшего стать на пути у титанов!

– Хотела спросить, а почему ты просто не убил его, когда была такая возможность?

– Убивать скучно. Тебе самой это не надоело за столько тысячелетий?

– Нет.

– Я попробую объяснить. Итак, придуши я его на месте, все остальные поняли бы, чьих рук это дело, проверили систему безопасности «Херсонеса», и я больше не смог бы туда попадать. Даже сейчас это связано с большим риском, но когда…

– То есть ты рискуешь мною, пока я сплю?

– Милая…

– Дорогой!

– Не надо ставить вопрос именно так. Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что делаю, и никогда не позволил бы себе подвергнуть тебя опасности.

– Но себя ты подвергать не боишься. Браво. А ничего, что мы одно целое?

– Я же объясняю, ты всё не так поняла и слишком драматизируешь.

– Ага.

– Что «ага»?

– Вот только усни теперь.

– Начинается…

…В общем, мне помогли сесть на той же кушетке, и Алексей Херонович, размешав содержимое трёх пузырьков в одном стакане, заставил меня выпить какую-то вонючую бурду, равно отвратительную как на вкус, так и на цвет и запах. Однако головная боль прошла почти мгновенно. Этот юный коновал знал своё дело.

– Что со мной?

– Переутомление, – одним словом попытался отделаться врач, но я резко поймал его за воротник халата:

– А теперь правду. Я всё слышал, но хочу знать детали. Какой такой Червь? Откуда он в моей голове? Как скоро я сойду с ума? Что подразумевал Земнов, говоря, что проводит меня до Стикса? Типа поможет умереть достойно?

По выражению лица нашего великана было и без слов понятно, что я попал в цель. Но вот молодой парень ни капельки не испугался, не смутился, не запаниковал, а одним неуловимым глазу движением сбросил мой захват.

– Я пациентам не даю отчёта. Фантазии их могут быть печальны, а могут вдруг, наоборот, вселять в сердца немыслимую радость. Но тот, кто дорожит своею честью эскулапа, на пошленький обман не станет тратить сил. Я всё сказал, что счёл особо важным, и более не пророню ни слова. Подите оба вон. Приём окончен!

– Вот придушу на месте гада! Пусть суд, тюрьма, но душу отведу, – в той же ритмике тихо предупредил я, и в ту же секунду был вынесен из кабинета своим могучим другом. Да, он просто взвалил меня на плечо и вынес в коридор, пока я брыкался и орал что-то вроде:

– Ты труп, студент! И я тебя запомнил! Cum mors ludi mali![46] Ходи оглядывайся – это не спасёт!

Даже сейчас стыдно, как вспомню. А вспоминать я начал не сразу и не всё: после того страшного дня память возвращалась урывками. Наш великан левой пяткой захлопнул дверь, направляясь по коридору в сад. Там он сгрузил меня на скамью, за накрытым к скромному ужину столом нас терпеливо ждали Гребнева с Денисычем.

Тот, походу, уже неслабо принял, но девушка даже не прикоснулась к кубку красного вина, стоящего перед ней, и сразу обернулась мне навстречу:

– Александр, как вы? Что сказал врач?

– Что я сдохну…

– Бро, фсе мы сдох-ним! За эт-та нада фы-пи-ть… ик!

– Не может быть?! Почему? Что случилось? Герман, объясни!

– Светка, я те обьяснюяю… люди н-недолга-веичныи-и! Так вот…

Понятное дело, что горбоносый полиглот словил по ушам ещё до того, как довёл свою мысль до конца. Земнов же, встретившись глазами с нашей прекрасной сотрудницей, опустил взгляд и сокрушённо помотал головой.

– Неужели ничего нельзя сделать? – глотая слёзы, прошептала она, а я вдруг, к своему удивлению, властно положил руку ей на колено:

– Но можно провести мой последний день так, как я хочу. Раздевайся!

Лицо Гребневой приняло цвет всё тех же краснофигурных ваз, специалисткой по которым она и считалась при штате музея. Я сам на секундочку ужаснулся тому, что делаю. Но тем не менее продолжил, словно кто-то подталкивал меня под локоть:

– Раздевайся здесь и сейчас! К дьяволу все эти тряпки! – Мои пальцы сжали ткань её подола и рванули изо всех сил. Тонкая ткань не выдержала, обнажая белое бедро девушки.

– Зема, ты чо?! – кинулся к нам мигом протрезвевший Денисыч, но я не задумываясь огрел его глиняным блюдом с фруктами. Яблоки, сливы, персики, виноград и осколки терракоты – всё в пюре!

– За что? – всхлипнул он и рухнул навзничь.

– Александр, что с вами? Вы ведёте себя как варвар, как дикарь, как…

– Я! Приказал! Тебе! Живо! – в моей руке сам собой оказался довольно длинный нож для резки хлеба, и вот тут вмешался уже Земнов, грудью закрывая перепуганную девушку.

– Это не он, это Червь у него в голове. Он убивает Грина: сначала сумасшествие, потом смерть. Мы не можем ему помочь…

Я не помню, что сказал в ответ. Кажется, какие-то вариации грязного мата, но возможно, что и вообще ничего. Любые слова были лишними, а нож в моей руке вдруг закружился своей собственной жизнью. Да, Герман был спортсмен и силач, но любая заточенная железка делает вас как противника втрое опаснее. К тому же он боялся причинить мне вред, а я ему – нет. Наоборот!

– Ты мой друг! Не нужно… – наш хвалёный великан пропустил два скользящих удара по груди и предплечью. Светлана закричала от ужаса, но не пыталась даже убежать.

Первую каплю крови мне вдруг жутко захотелось с наслаждением слизнуть с клинка. На шум выскочил горбатый сторож, но, прежде чем он хотя бы открыл рот, я с ноги влепил ему пинок в бочину! Старина Сосо опрокинулся в кусты, жалобно завывая…

– Что здесь происходит? Я уже собирался идти домой, но услышал крики, – в вечерний сад решительно шагнул наш директор. – Молодой человек, сейчас же прекратите это безобразие! Гребнева, идите к себе! Земнов, шагом марш к Алексею Хероновичу, дорогу вы знаете. Пусть обеззаразит и сделает перевязку! А это кто? Денисыч? Почему он лежит, как мёртвый элот?

– Никто никуда не двинется, – зарычал я, разворачиваясь к нему. – Потому что вы все меня ненавидели! Вы презирали, подставляли меня, ждали, когда я совершу смертельную ошибку и сдохну, как бешеная собака! И всё это чтоб не платить мне премий?! Но я заберу вас с собой… каждого… всех!

Я бросился вперёд, замахиваясь для коварного удара снизу шефу в подбородок, ускользнул от неуклюжего Германа, торжествующе захохотал и…

Феоктист Эдуардович всего лишь снял очки. Яростная, неуправляемая и неумолимая вспышка света невероятной мощи так хлестнула меня по глазам, что я потерял сознание. Наверное, это можно сравнить с ударом несущегося КамАЗа лоб в лоб или взрывом мозга изнутри! Необъяснимый никакой современной наукой секундный переход из божественного солнечного сияния в глухую, непроницаемую тьму.

Всё. Дальше абсолютное безмолвие вечности.

То, что было на самом деле, и то, что происходило потом, мне просто пересказали. Возможно, где-то приврав, а может, и полностью всё выдумав, как их теперь всех проверишь-то?

Итак, я валяюсь на траве, фактически ослепший, не в силах даже кричать от разрывающей мозг боли. Где-то очень далеко, на расстоянии параллельной вселенной, звучат знакомые голоса, обрывки фраз. Мне падают крупные капли на лицо – слёзы, брызги воды или вина, а может, вообще слюны? Учитывая, какую патетическую и чудовищную хрень я только что нёс, обвиняя всех и вся, удивительно ещё, что меня не поливают расплавленным металлом…