Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 140 (всего у книги 227 страниц)

Я сама представить не могла, как это взбесит мою собеседницу:

– Ах ты дрянь! – мерзко взвизгнула Вера.

И лишь благодаря чуду я увернулась от ее пощечины. Не знаю, что на меня нашло, будто бес вселился, но ее руку я сейчас же перехватила в запястье и сжала так, что Вера поморщилась от боли.

– Послушайте меня, Вера Андреевна! – я рывком притянула ее к себе, чтобы мои слова дошли доходчивее. – Да, мои родители из немытых крепостных – но вы все равно меня послушайте. Плевать мне на ваши планы относительно фон Гирса. Хоть баронессой, хоть царицей морской становитесь! Но если выяснится, что вы приложили руку к смерти Надиной матери… если это вы ее убили, и если из-за вас Надя теперь страдает… клянусь, я вас уничтожу.

Вера трепыхалась изо всех сил, но вырвать свою руку сумела только с третьей попытки. И отскочила к окну, глядя на меня с возмущением и какой-то детской обидой. От «крепостной» такого поведения она явно не ждала. Вера тяжело дышала и как будто даже хотела что-то выкрикнуть – что-то злое, наверное. Но я дожидаться не стала – ушла прочь.

* * *

…Уже потом, когда я вернулась к себе, заперлась в комнате, с ногами залезла на кровать и сжалась в комок – до меня и дошло, что я натворила. Хочу я того или нет, но, по факту, Вера и правда хозяйка дома. И прислугой заведует именно она. Стоит ей пожаловаться фон Гирсу (а пожаловаться есть на что), я пробкой вылечу из этого дома… Увольняли меня и за меньшее.

И, пожалуй, это еще будет лучшим исходом – если меня просто уволят.

Ждать пришлось недолго. И получаса не прошло, как прибежала бледная, заикающаяся от страха горничная и передала, что фон Гирс приказывает мне немедленно спуститься в его кабинет.

Глава 12. Преступление и наказание

Я шла в кабинет фон Гирса с полной уверенностью, что меня уволят. Что не дадут и слова сказать в свою защиту. Как же – посмела нагрубить госпоже! Мне и правда следует научиться держать язык за зубами… все мои беды от этого! Раз за разом, раз за разом!

…Однако народу возле дверей в кабинет толпилось куда больше, чем я предполагала. Едва ли не весь штат прислуги. Горничные, лакеи, дворецкий, даже повара-француза позвали. Все перепуганные, никто и перешептываться не смеет. Медленно, но верно я стала догадываться, что собрались все здесь не для того, чтобы поглазеть, как меня уволят. Что-то случилось.

Один лишь дворецкий Никитич был невозмутим – и уничижительным холодным взглядом смотрел именно на меня. Неприятный старикашка…

– Что здесь произошло? Что случилось? – протиснулась я к Глафире – уж она-то точно все знает.

– Только проснулась, что ли? Весь дом на ушах, а ты все спишь, как барыня какая… Окошки у нас на первом этаже побили! – сообщила она страшным шепотом. – Вчера вечером, видать. Да не где-то, а в левом крыле!

Я притихла. Невольно потерла затылок: он не болел ничуть, что даже странно – ведь именно им вчера «шофер» Розы попытался перебить те окошки.

А больше ничего обсудить и не успели: дворецкий Никитич важно задрал подбородок, громко прокашлялся, еще больше накаляя обстановку, и – отворил двери хозяйского кабинета.

Фон Гирс вышел к нам сам. Хмурый, сосредоточенный; своими дьявольски-зелеными глазами он всматривался в лицо каждому из нас. Какой-то особенно впечатлительной горничной стало дурно, и она едва не свалилась в обморок прямо здесь.

Фон Гирс бедной девушке даже сесть не позволил.

– Как вы знаете, – начал он, щедро добавив в голос резких нот, – вчера вечером в моем доме случилось происшествие. Кто-то разбил окно. Не какое-то случайное окно – а окно в левом крыле дома! В комнатах, куда каждому из вас запрещено входить даже для уборки!

Фон Гирс въедливо смотрел в глаза той самой впечатлительной горничной, отчего бедняжка снова была готова лишиться чувств.

– Но это еще не все, – жестоко продолжил барон, добивая ее. – Этот человек, кем бы он ни был, проник в комнаты моей покойной жены и пробыл там немало времени. Поликарп Никитич расследовал инцидент со всей серьезностью и выяснил, что это сделал один из вас. Одна из вас, точнее!

Барон оставил горничную в покое, и тотчас вперился дьявольским взглядом в меня.

– На подушке в комнате моей покойной жены был найден длинный рыжий волос!

Никитич с готовностью полез в нагрудный карман – за носовым платком, из которого и правда извлек худыми узловатыми пальцами длинный волос… к несчастью, действительно рыжий. И победно глядел на меня. Впрочем, как и другие слуги.

– Ну да, это была я, – смущенно признала я очевидное.

Фон Гирс был в ярости. Причем, можно было догадаться: его не столько беспокоило, что некто проник в Хранилище с фамильными ценностями, сколько сам факт – я посмела коснуться подушек его жены.

– Я объясню, – совсем тихо добавила я, с трудом выдерживая прожигающий насквозь взгляд.

– Извольте! – потребовал фон Гирс.

Он подал знак остальным, что они свободны, а сам размашистым шагом вернулся в кабинет. Мне, видимо, следовало пойти за ним.

Я только и успела коротко обратиться к Глаше да попросить ее принести мой ридикюль.

Сесть мне не предложили. Впрочем, фон Гирс и сам не садился: прошел к высокому окну и оперся на подоконник, будто его страшно заинтересовало что-то внизу, на улице. Я же огляделась. И сразу мой взгляд наткнулся на большой ржавый ключ, помещенный в деревянную рамку и под стекло. В этот раз он заинтересовал меня куда больше, чем в первый.

– Что это? – не раздумывая, спросила я. – Семейная реликвия?

Фон Гирс повернулся, вопросительно посмотрел на меня, потом на ключ. Странно, но впавшим в ярость он сейчас не выглядел. Ответил вполне дружелюбно:

– Вроде того. Ключ от первой ювелирной лавки моего деда. Еще вопросы, Марго?

Ну, раз он сам просит…

– А это? – я перевела я взгляд на соседнюю рамку. – Портрет вашей матери? Красивая. Вы ничуть на нее не похожи.

Барон усмехнулся, изогнув верхнюю губу:

– Не очень-то похоже на комплимент.

– А вы ждали от меня комплиментов?

– Я ждал от вас правдоподобного рассказа о том, зачем вы ходили в комнаты моей жены!

Голос его прозвучал неожиданно резко, шутки кончились. Я кивнула. И молча принялась расстегивать мелкие пуговки на горловине блузки – поздно подумав о том, как двусмысленно это выглядит… Впрочем, от души насладилась замешательством на лице фон Гирса – пусть секундное, но оно было.

Хотя я всего лишь собиралась показать ему страшные синяки на своей шее. Кожа моя и правда выглядела жутко, не лучше, чем в каких-нибудь фильмах про зомби. Одеваясь сегодня утром, я впервые порадовалась, что в 1913 году в моде были вот такие глухие и высокие воротнички. Всполошился и барон, так как увидеть подобного совсем не ожидал:

– Кто это сделал?

– Тот, кто разбил окно вчера вечером, – успела сказать я, прежде чем в дверь постучали.

Это была Глаша, принесла мой ридикюль. Открыл ей фон Гирс, пока я, отвернувшись, быстро застегивала пуговицы.

В сумке лежала фотография Аглаи Ивановой, больше известной нам как театралка Роза. Без лишних слов я отыскала карточку и отдала барону.

– Она аферистка, – не стала юлить я. – Работает на пару со своим шофером. Они приехали вчера поздно вечером, пока вас не было: Роза отвлекала меня и Надю, а ее шофер пытался открыть оконную раму – чтобы пробраться в Хранилище. Я случайно оказалась там и помешала ему.

– Помешали? Я видел ее шофера. Хотите сказать, он испугался вас и убежал?

Фон Гирс до этого мучительно долго рассматривал фотокарточку – а теперь перевел тяжелый взгляд на меня. Разумеется, он перебирал все варианты, лишь бы не признавать, что его обманули, как доверчивого школьника.

– Нет, он не меня испугался – он хотел меня убить, чтобы я его не выдала. И он бы меня убил. К счастью, поблизости с парком оказался… другой мужчина…

– Кто? – жестко спросил фон Гирс.

– Я не рассмотрела его лица, – солгала я. – Но он спас меня и спас ваши сокровища. Напал на грабителя с ножом – тому пришлось бежать.

Договаривала я, старательно отводя взгляд: страшно боялась, что фон Гирс догадается, о каком «другом мужчине» я говорю. И он действительно догадался.

– Это фото, – спросил он, – его дал вам этот мужчина, который вас спас, так?

Я кивнула после короткой заминки. Украдкой подняла глаза: фон Гирс снова смотрел на фото с той же мучительной тоской. Он был совсем недолго знаком с Розой, насколько я знала. Не думаю, что за такое короткое время у него успели зародиться чувства к ней, и все же это всегда больно, когда тебя предают. Одинаково больно, что вэб-дизайнеру, что гувернантке, что высокомерному барону.

Я сама не заметила, как сделала шаг к нему, и даже протянула руку, чтобы коснуться его плеча. Но удержалась от глупого порыва, слава богу.

– Еще он сказал – тот мужчина – что ее вот-вот задержит полиция. Ее давно ищут. Мне жаль, что приходится говорить вам все это…

Фон Гирс, казалось, не слушал. Я вполне это понимала и уже отступила, чтобы тихо скрыться за дверьми – когда он вдруг мягко удержал меня за руку.

– Марго, постойте. Пообещайте мне, что не станете больше говорить с Драгомировым.

Странно, в этот раз его тон больше походил все-таки на просьбу, чем на приказ.

– Вы ведь к нему ездили сегодня утром? Верно, он уже порассказал вам небылиц и про меня, и про мою жену, и про этих девушек, прежних гувернанток. Это все ложь, Марго. Больное воображение, если точнее. Право, у меня достаточно денег и связей, чтобы в порошок стереть Драгомирова и эту его бульварную газетенку. Но я этого не делаю, как видите. И впредь не сделаю, что бы он ни выкинул.

Кажется, впервые я услышала столь здравые рассуждения от барона – и скорее поддержала его одобрительным кивком. Да, это глупо и неразумно жить прошлыми обидами! Это уничтожает, сжигает изнутри. Вот бы еще эта мудрая мысль пришла в голову младшему фон Гирсу…

А Георг продолжал, задумчиво глядя в окно, уже подернутое первым морозным рисунком:

– Представляете, я очень долго сожалел, что не застрелил Драгомирова тогда, шесть лет назад, в гостинице. Кики, верно, рассказала вам и эту историю? Так вот, я жалел, что не убил собственного брата. Даже упрекал ее, насколько помню. Не вслух, так в мыслях. А потом перестал. Знаете, Марго, сейчас я рад, что Кики мне помешала. Смерть это слишком просто и быстро – а в ад я не верю. Я теперь наслаждаюсь тем адом, который Драгомиров устроил себе сам. Здесь, на Земле. И наслаждаюсь тем, что он сам себя заживо съедает каждый день, пока ходит по этой Земле. Живет и знает, что это из-за него она погибла. Из-за него. Уж поверьте мне, Марго, он это знает.

* * *

Из кабинета фон Гирса я вышла выжатой, словно лимон. Один братец лучше другого. Георг радуется, что Гриша устроил себе ад на Земле – и не желает видеть, что сам живет в таком же аду. Пусть на девяносто девять процентов он уверен, что жена была ему неверна, и он все сделал правильно – но на один процент сомневается! Да, он сомневается. Иначе бы ему не грезился ее образ в каждом женском силуэте…

Любопытно, что мучает таким образом Любовь фон Гирс лишь законного мужа. А вот любовника Гришу – кажется, нет. Гриша одержим не ею, а местью к брату – вот и вся разница между их одержимостями.

Чтобы выкинуть из головы дурные мысли, я скорее отправилась искать Надюшу – что-то я совсем забыла о своих обязанностях гувернантки.

Денек – последний в ноябре – выдался отличный. Солнечный, морозный, самое то для прогулок. На прогулку мы и отправились, одевшись потеплее. Даже Надюша была сегодня не в пример веселее обычного и поддалась на мои уговоры вылепить снеговика. У нас, правда, ничего не вышло, потому как снега все-таки мало – зато от души порезвились и повалялись в снегу.

Все это время, к слову, я нет-нет, да видела в окне галереи папеньку моей подопечной. Притом, что кабинет его окнами выходит на улицу, а не в парк: значит, он шел туда специально, лишь бы на нас полюбоваться. Занятно. Этот факт развеселил меня настолько, что, когда папенька в очередной раз скрылся из окна, я вдруг решилась на небывалую авантюру. И скомандовала Наде:

– За мной!

Бегом, отряхивая на ходу снег, мы выбрались за ограду парка. Потом, крепко держа девочку за руку, влившись вместе с ней в поток прохожих, мы прошли ровно на один дом дальше по улице и свернули в уже знакомый мне неогороженный проезд.

– Куда мы идем, Марго? Папенька станет ругаться…

– Не станет, – пообещала я, – мы ведь ему не расскажем?

Ну да, я не образцовая гувернантка. Заставляю ребенка врать отцу – и это даже не самое плохое, чему я ее научила.

– Так, солнышко, ты стой на стреме, и если вдруг кто появится – свистни.

– Марго, я не умею…

– Господи… несчастный ребенок, потерянное детство! Ладно, пойдем со мной. Покажу тебе кое-что.

Времени сейчас было далеко за полдень, а новых следов возле черного входа в бывшую ювелирную лавку Карла фон Гирса не прибавилось. Значит и правда, сюда очень редко кто-то ходит.

Если ходит вообще…

Интересно, может ли быть так, что некая часть этой лавки до сих пор находится во владении фон Гирсами? Так это или нет, но дверь черного хода мне страшно хотелось открыть.

Рассмотрев сегодня ключ в деревянной рамке, я обнаружила, что он самый простой – с виду, по крайней мере. Подобрать похожий не должно составить труда. А может и получится отпереть замок и без ключа… В детстве я была хороша в этом.

– Марго, не надо, – хныкала под боком Надя. – Папенька будет ругаться… А вдруг здесь сторож? А вдруг у него ружье?..

В общем, заняться замком как следует, мне так и не позволили.

– Там наверняка ничего уже нет. Ну зачем нам туда идти, Марго?

– Вроде как незачем, – вынуждена была согласиться я.

– Незачем! – подхватила девочка и потянула меня за рукав. – Идемте, Марго, у меня вот-вот начнутся занятия по сольфеджио!

И я отступила. Действительно, глупостью было втягивать Надюшу в мои авантюры – я могла бы пойти сюда и часом позже, пока она будет музицировать. А еще лучше, если б ее папенька снова уехал на фабрику: тогда бы я тайком навестила его кабинет и забрала ключ. Временно, разумеется!

– Марго! – Надюша снова дернула за руку – да так, что я вздрогнула от неожиданности. А она совершенно по-взрослому потребовала: – пообещайте мне одну вещь. Что ни за что на свете не пойдете в кабинет папеньки и не станете красть ключ.

Мысли она читает, что ли…

Я покосилась на Надю, не зная, что и ответить. Она даже не глядела на меня, сведя бровки в похожей с отцом манере, упрямо рассматривала дорожку под ногами.

– Вы об этом сейчас думали, да? – серьезно продолжила Надя. – Не делайте этого, Марго. Если папенька узнает – он выгонит вас. А я опять останусь одна.

– Я вовсе не об этом думала! – солгала я. – И, конечно, я не собираюсь красть никакой ключ – больно надо… И вообще, красть – плохо! Так что никогда-никогда-никогда так не делай! Выдумала еще…

Надя тихонько улыбнулась.

* * *

Сыграть наш любимый двадцатый ноктюрн до прихода учительницы Надя не успела. Оставалось ждать, что учительница позволит сделать это в конце занятия, после того, как всласть помучает бедного ребенка распеванием гамм и прочей чепухой. Ну, для меня чепухой – а моя подопечная, разумеется, относилась к этим гаммам с удручающей серьезностью.

К черному ходу в ювелирную лавку я, конечно, больше не пошла. Даже решила вообще бросить затею попасть внутрь – какой в этом смысл? Так что весь музыкальный урок я просидела в классе, как всегда опершись на подоконник, и смотрела на набережную Мойки.

Однако по привычному кругу мысли сегодня идти не хотели: я вспоминала утренний разговор с журналистом Драгомировым. О том, что он видел меня в этом самом окне и даже, оказывается, узнавал. Занятно. Мне нравилось его лицо, каким бы резким и неаккуратным оно ни было. Нравились его глаза, прозрачно-голубые, как кубики льда – под которыми, вопреки всякой логике, мне делалось очень тепло. Нравились его руки – сильные, жилистые, загорелые даже поздней осенью. Необыкновенное сочетание длинных аристократичных, по-настоящему красивых пальцев – и обветренной, загрубевшей кожи на них.

…пока вспоминала, поймала себя на том, что нарочно ищу фигуру господина Драгомирова на набережной Мойки. И не нахожу.

Его не было сегодня. К сожалению. Но загрустить себе от этого я не позволила: в конце концов, занялась тем, что стала рисовать «лапки» на покрытом морозным рисунком окне. Ну, знаете, нужно приложить ребро ладони к инею, немного сжать руку в кулачок – и тогда на стекле останется отпечаток маленькой ножки. Особенно если добавить пять отпечатков пальца сверху. Мама называла их «лапки домовёнка».

Живя в Питере, я не рисовала их ни разу. У меня в студии стеклопакеты, эти сволочи никогда не замерзают.

Я так увлеклась этим своим занятием – вести «следы» поперек огромных окон музыкальной залы, – что не сразу заметила, как знакомая мужская фигура в мятом плаще все-таки появилась на набережной. А когда заметила – не сдержалась и, отыскав наименее замерзшее окошко, весело помахала рукой.

Сама не знаю зачем. Глупая, глупая Маргарита…

Хоть немного мою самооценку спасло то, что журналист Драгомиров в ответ скупо улыбнулся. Кажется, первый раз я видела, как он улыбается.

За всем этим я совершенно не обратила внимания, что Надино «соль» вдруг резко оборвалось. И что она замешкалась. И как задрожал ее голосок, когда после торопливых слов учительницы «продолжайте-продолжайте!», Надя начала старательно выводить следующее «ля».

Очнулась я только когда услышала чужие тяжелые шаги прямо за своим плечом. Ойкнув, я резко повернулась: позади стоял Георг фон Гирс и хмуро, с хорошо читаемым презрением на лице смотрел туда же, куда и я миг назад – на Гришу Драгомирова.

Недолго смотрел – барон протянул руку и дернул шнурок на портьере с такой силой, что даже странно, что тот не оторвался. Портьера тяжело опустилась, скрывая от нас солнечный декабрьский день и Драгомирова, конечно.

Потом Георг посмотрел на меня.

Ничего не сказал.

Прошел мимо и устроился на софе, изящно закинув ногу на ногу.

– Продолжайте-продолжайте, m-lle фон Гирс! – поторопила учительница снова замешкавшуюся Надю.

Да, таки папенька пришел послушать, как поет и играет дочь. Просидел до самого конца занятия и даже остался послушать двадцатый ноктюрн.

Я, ни жива ни мертва, сидела от него в десяти сантиметрах, выпрямив спину так ровно, что она даже заболела с непривычки. Я и дышать старалась пореже – несмотря на то, что сердце мое от ужаса билось раза в три быстрей положенного.

Жаль только, что фон Гирс так и не сказал дочери ни слова. Не похвалил, не приободрил. Он и не смотрел на нее толком. Хотя Надя ждала этого – так ждала, что буквально съедала его глазами, пока он придирчиво поправлял манжеты, встав со своей софы.

Он на дочь не смотрел. Зато, справившись с манжетами, как будто случайно бросил взгляд за окно – ту его часть, которую не закрыл его портьерами. Подошел и не спеша дорисовал недостающие «пальцы» к последнему следу. Снова выразительно посмотрел вниз.

Сцепил руки за спиной и, не торопясь, покинул музыкальную гостиную.

Глава 13. Старший и младший

Больше в тот день я фон Гирса не видела.

Зато увидела на следующий, когда, с началом Надиных занятий, он снова вышел к нам в музыкальную залу. И на следующий после следующего тоже. И на следующий после… в общем, не знаю, может, у него на фабрике крыс травили или тараканов, но всю неделю он работал дома и к первым аккордам Надиного рояля был тут как тут. Садился рядом со мной, вальяжно закидывал ногу на ногу и вот так сидел, молча глядя на порхающие над клавишам Надины пальцы.

В среду и четверг Надюша уже не вздрагивала при появлении отца, а в пятницу и вовсе случился такой прорыв, что я подумала, нынче снова пойдет снег.

Дело в том, что когда занятие окончилось, фон Гирс не покинул гостиную в гордом молчании, а остался сидеть. С полминуты наблюдал, как учительница собирает нотные тетради, а потом к ней обратился:

– M-lle Воронцова! – Молоденькая учительница вздрогнула и разом побледнела. Но барон заметил лишь: – вы хорошо поработали. Вашими стараниями моя дочь играет весьма недурно. Я распорядился, чтобы вы получили Рождественскую премию – извольте связаться с моим бухгалтером.

Та, резко переменившись в цвете лица, теперь покраснела до кончиков ушей и принялась его благодарить – но барон властным жестом велел ей замолчать и обратился уже ко мне:

– M-lle Лазарева! – он подумал еще чуть-чуть и немного смягчил тон. – Марго, а вас я попрошу проводить Надежду во двор. Для девочки кое-что доставили час назад.

– Доставили? – насторожилась я. – Неужто подарок?

Надя, не скрыв эмоций, громко ахнула. Она и после слов о похвале, даже не ей адресованных, уже смотрела на отца как на божество, а сейчас – я это видела – едва держалась, чтобы не броситься ему на шею.

А я отчего-то беспокоилась:

– Почему во дворе? Настолько большой, что не проходит в двери?

– В общем-то да, – серьезно ответил барон.

И тут через открытую форточку в музыкальную залу влилось протяжное лошадиное ржание. И Надя ахнула снова:

– Это… это лошадь? – не веря самой себе, спросила девочка.

– Пони. Ты еще слишком мала для лошади.

Барон кашлянул и для важности поправил манжеты. С дочерью он говорил мягко, без неприязни – однако не нужно было иметь психологического образования, чтобы видеть, как тяжело ему далась эта простая фраза. Он и смотреть на дочь все еще не мог. Глянул лишь украдкой, искоса – наткнулся на полный обожания дочкин взгляд и снова отвернулся, напустил на себя еще более строгий вид.

И тут Надя сделала то, на что не решилась бы даже я. Она с места, через всю комнату бросилась к отцу. На шее, правда, повиснуть не посмела – всего лишь сжала обеими ручонками его большую, белую и холеную руку.

– Спасибо! Спасибо, папочка! – ластилась она к нему, пытаясь вызвать хоть какие-то эмоции.

Не знаю, получилось ли у нее… Барон, будто обжегшись, скорее вытянул свою руку и пробормотал лишь сухое «пожалуйста».

Но Надиного счастья и это не отменило: прогресс действительно был огромный. Пока Надя, уже во дворе, крутилась возле очаровательного серого в яблоках пони, гладила длинную челку, угощала морковкой – я в красках представляла себе милейшую картинку… Картинку о том, что, может быть, к весне следующего года папенька снизойдет и до того, чтобы самолично учить дочку держаться в седле. Как они где-нибудь за городом, наряженные в красивые ездовые костюмы, скачут на лошадях рука к руке, как смеются и весело что-то обсуждают.

Представляла – и улыбалась собственным мыслям. Улыбалась, однако, с некоторой горчинкой. Потому что мне самой в тех фантазиях места не было.

Я им никто – ни отцу, ни дочери. Меня вообще здесь быть не должно. Как только я справлюсь с Надиными монстрами, меня вернут в мое время. Яша так сказал. И у меня нет причин хотеть чего-то другого.

Я люблю Надю… Никогда не думала, что это возможно – полюбить чужого ребенка, – но у меня на сердце каждый раз теплеет, когда я просто смотрю на эту девочку. Да, я люблю Надю – но я ей не мать и даже не мачеха. Я гувернантка. И никогда этого не изменить. Ее отец со временем все равно женится на этой тетушке Вере, ибо лучшей пары ему не сыскать – и, главное, она ведь станет для Нади отличной матерью! При всей моей нелюбви к Вере, я это знаю. И знаю, что, став полноценной хозяйкой, Вера уж точно избавится от меня.

Что я тогда стану делать?

Нет, глупости все это. Выкинуть из головы и запретить себе даже фантазировать на тему «что будет, если…».

Я бы и выкинула. Заставила бы себя. Смогла.

Только отец Нади, Георг фон Гирс, мужчина, при долгом, пристальном взгляде которого у меня как по команде начинали подгибаться коленки – он прямо сейчас смотрел на меня через стекло галереи. Смотрел на меня, а не любезничал с Верой.

А я смотрела на него. Чувствовала, как коленки опять подгибаются, и как учащается мой пульс. И снова, снова сомнения мерзкой холодной змеей лезли в мои мысли и душу…

Глупая, глупая Маргарита.

* * *

Все выходные Надя оставляла своего пони разве что на перерыв для еды и сна. А в понедельник побежала в наспех оборудованную конюшню, едва закончились занятия. О, чудо – даже домашнее задание она отложила «на потом», чего раньше не бывало ни разу.

Сегодня и правда был важный день: Надя впервые должна была сесть в седло. Помогал ей в этом, обучал азам управления и прочим премудростям пожилой берейтор, к которому я даже чуток приревновала свою подопечную – так быстро они подружились. А когда я в третий раз вскрикнула, потому что мне показалось, Надя падает, – этот берейтор и вовсе посоветовал мне прогуляться пока по парку, раз я такая впечатлительная.

Пришлось прогуливаться…

Тогда-то, меся ботинками подтаявший снег у ворот, я и увидела журналиста Драгомирова. Опять. Только в этот раз я ему совсем не обрадовалась.

– Вы зря сегодня шпионите: ваш брат с утра на фабрике, езжайте туда, – раздраженно посоветовала я.

Драгомиров не растерялся:

– Кто вам сказал, что я к брату? Я к вам, Марго.

Он подошел ближе, стоял по ту сторону кованых ворот, и впускать я его не собиралась. Впрочем, говорить нам это ничуть не мешало.

– Марго… – он будто на вкус попробовал мое имя. Это даже можно было счесть флиртом, если бы его глаза не были так хищно прищурены. – Марго – ваше настоящее имя?

Что за глупый вопрос? Я хмыкнула и опять съязвила:

– Нет, мое настоящее имя Фрося, а Марго – подпольная кличка.

– Подпольная кличка… – Драгомиров неискренне рассмеялся. – А вы занятная особа. Как дела у Сашеньки?

– У кого?..

– Сашенька – ваш бывший подопечный. Вы всего месяц, как оставили дом его матери. Так указано в ваших рекомендациях, неужто забыли?

Господи, и до рекомендаций уже добрался! Настроение мое портилось с каждой минутой.

– Ах да, Сашенька… – пробормотала я неловко. – Действительно забыла, славный мальчик.

– Сашенька – это девочка.

Драгомиров сказал это вкрадчиво, так пристально глядя в глаза, что мне сделалось не по себе. Поторопилась я, думая прежде, что младшего фон Гирса можно не опасаться.

– …а ваши рекомендации, – продолжил он, – видимо, такие же фальшивые, как вы сами.

Он подался еще ближе, обеими ладонями крепко сжал прутья ворот, словно собирался их развести.

– Кто вы на самом деле, Марго? Тоже охотница за сокровищами фон Гирса, как эта ваша Роза-Аглая?

– Вам лучше уйти… – я опасливо отступила на шаг. – Я сейчас сторожа позову…

– У вас нет сторожа. И не нужно бояться меня, Марго – я действительно по делу. Видите ли, – он отпустил прутья, отошел на шаг и сложил руки на груди, – третьего дня я гостил у своей сестры, и она мне поведала душераздирающую историю. Представляете, по-неловкости Кики разбила ваш подарок. Венецианское зеркальце.

Вот черт…

– …а зеркальце внутри оказалось совершенно необыкновенным. Право, я в дамских принадлежностях совсем не разбираюсь, но выпросил у Кики остатки вашего подарка. И показал одному своему приятелю. Физику, исследователю электромагнитных полей. Знаете, его так заинтересовало ваше зеркальце! А почему вы побледнели, Марго?

Черт. Черт. Черт. Наверное, ядерную бомбу тоже изобрели, потому что одну рыжую дуреху Яша отправил не в то место и не в то время!

Мне казалось, что я онемела и заговорить не смогу уже никогда. А Драгомиров продолжал уже почти что нежно:

– Что это за прибор, Марго? Мой приятель-физик сказал, что в нем есть динамики, вроде тех, что используются в телефонных аппаратах. Выходит, это вы беспринципная шпионка, а не я? Вы отдали аппарат моей сестре, чтобы слышать, о чем она говорит?

– Боже, нет конечно! – возмутилась я такому предположению.

А Драгомиров зацепился:

– Правильно, зачем вам Кики? Ей, очевидно, вы отдали неработающий прибор. Вам, а точнее организации, на которую вы работаете, нужна рыба покрупней. Вроде моего брата! Ведь вы ради него здесь? Ваши кураторы знают, что он замешан в чем-то – в чем-то гадком. И хотят вывести его на чистую воду. Молчите?

Гриша недобро улыбнулся, осознав теперь в полной мере, что прав. А я лишь и сумела вымолвить:

– Отдайте мне этот прибор… пожалуйста. Вы не понимаете, что натворите, если оставите его вашему приятелю-физику.

– Хорошо, отдам, – подозрительно легко поддался тот. – Но что я получу взамен?

Шантажист несчастный…

Испепеляя его взглядом, я просчитывала в уме все риски. Ну кто ему поверит – журналисту дешевой желтой газетенки? Даже если они со своим приятелем разберут мой телефон по винтикам и найдут что-то эдакое – эффект будет примерно тот же, что после рассказов о якобы внедренных под кожу чипов чудаками из моего времени. За Драгомировым лишь окончательно укрепится слава городского сумасшедшего.

Наверное. И все же, все же…

Ох, Яша прибьет меня на месте!

– Что вы хотите? – выдавила я через зубы, проклиная себя и собственную глупость.

А Драгомиров, снова подойдя к воротам вплотную, подавшись ко мне, вкрадчиво произнес:

– Чтобы вы свели меня со своими кураторами.

– Это невозможно! – возмущенно выпалила я. Чего удумал… – Это невозможно и, главное, абсолютно ничем вам не поможет! Моим, как вы выразились, кураторам дела нет до фон Гирса!

– Так кураторы все-таки есть?

Я прикусила язык, но было уже поздно.

Драгомиров взглядом указал на засов калитки и то ли попросил, то ли потребовал:

– Впустите меня, Марго. Мы уже привлекаем внимание – а поговорить нам нужно серьезно и обстоятельно.

Что правда, то правда – пешеходная дорожка вдоль паркового забора была местом оживленным, прохожие давно уже на нас оглядывались и, чего доброго, успели услышать лишнее. Драгомиров, разумеется, и раньше бывал в нашем парке (перемахнуть через забор можно запросто), но добровольно открывала для него ворота, наверное, я одна. Потому и входил он сюда нерешительно и как будто даже с замиранием сердца.

Впрочем, таиться он не собирался, к сожалению. Мимо меня прошел по парковой дорожке меж заснеженных кустарников – с интересом крутил головой, осматривался, и даже диковатая улыбка появилась тогда на его губах. Остановился он только у фонтана с механическими розами.

– Вам лучше не попадаться никому на глаза, не то мне достанется… – неловко попросила я.

– Извините, – тотчас очнулся Гриша. – Простите, столько воспоминаний нахлынуло. Сто лет не бывал в этом парке днем.

– А ночью, значит, бывали?

– Пару раз, может быть…

Я передернула плечами. Окно моей спальни как раз выходило на парк, и я частенько ленилась зашторивать его, когда переодевалась… Хотя вполне могла бы предвидеть, что от этого маньяка можно ожидать всего!

– Я уж и забыла, что вы тоже когда-то здесь жили, – пробормотала я. – Давайте уйдем куда-нибудь, не хочу, чтобы вас видели слуги.

Тот послушно кивнул и сам же предложил:

– Там, за оранжереей с зимним садом есть укромное местечко, пойдемте.