Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 120 (всего у книги 227 страниц)

Глава 12. Дом на окраине леса

Акулину Потапову на Болоте и в окрестностях знал каждый. Была она старейшей из местных, довелось и в Ордынцевской усадьбе прачкой при графе Николае Григорьевиче побыть, а после вынянчить двух господских детей из «Ласточки». К тому же умела она врачевать – помогала в родах, заговаривала зубную боль, лечила похмелье и прочие необременительные хвори. Целителем себя не считала и, ежели чувствовала серьезную болезнь, то велела ехать в Тихоморск, к земскому доктору, и даже травки свои заваривать отказывалась.

Снимала и колики у младенцев. Конни-то плаксивым и беспокойным ребенком уродился: оттого и принял ее Алексей Иванович нянькой к маленькому сыну, что успокоить его сумела своими заварами.

Акулину слушались и уважали, даже Юлия Николаевна к ней нет-нет, да ездила. И ходили по станице слухи, что дружба у Акулины с хозяйкой «Ласточки» старая, проверенная, хоть и не знал никто, откуда та дружба берет начало. Однако именно Акулина, будучи нянькой малолетнего Конни, упросила Алексея Ивановича взять в горничные невесть откуда взявшуюся девицу двадцати с небольшим лет – белокурую, видную и шуструю. Назвавшуюся Юлькой Ласточкиной. На Болоте ту Юльку никто до той поры не знал. И Акулина же помогала новой горничной первое время прятать от хозяйских глаз девочку трех лет – Лару.

Кем та девочка ей приходится, сама Юлька первое время путалась. То сестрой младшей ее называла, то племянницей, то крестницей. А потом, как ума набралась, стала рассказывать сказку, будто на улице брошенную девчонку подобрала – спасла. Но Болотный народ в ту сказку не верил, все как один привыкли считать, что Лара – это кровная Юлькина дочка, невесть от кого нагулянная. Уж больно похожи. Да и звала ее Лара всегда – мама-Юля.

* * *

До Болота добирались в четвертом часу дня – по самому пеклу. Лара все посматривала на Рахманова и боялась, как бы снова не пошла у него носом кровь. Слабенькие они все-таки, эти городские… За здоровье его она имела все основания переживать: чем ближе подъезжали к станице, тем больше Рахманов бледнел, тем чаще прикрывал глаза и начинал тереть виски, как это делают при головной боли.

За всю поездку и двух слов ей не сказал. Лара вообще не очень понимала, отчего он позвал ее с собою: оказалось, что Рахманов вполне знаком с Федькой, и даже знал, как добраться до Болота.

Первое, что удивило Лару, едва вошли в дом и перекрестились на иконы – Пушок, Акулинин кот. Всегда ручной да ласковый, он вдруг ощетинился на них с Рахмановым, выгнул дугою спину и бочком-бочком ушел за хозяйские ноги.

Косясь на него, Лара поздоровалась и сходу спросила, понизив голос:

– Нянюшка, нет ли у тебя от мигреней отвара какого? Господин мается…

Второе, что ее удивило, то, как сурово и из-под бровей няня поглядела на Рахманова.

– Не поможет ему уж ничего, – бросила резко и разошлась того пуще. – Вы чего пришли-то? Чего надо?

Нянька всегда была строгой и острой на язык, рассусоливать не любила. Она и с мамой-Юлей рассорилась потому – уж очень норовистый характер у обеих, так и не ужились они под одной крышей. Но такого обхождения даже от нее Лара не ожидала. С чего вдруг? Из-за Рахманова? Чем он ей так не глянулся?

А Рахманов был совсем плох, того и гляди в обморок грохнется. Кажется, сам забыл, чего ради явился в станицу. Лара решилась спросить за него:

– Нянюшка, это господин Рахманов, писатель из Петербурга. Ты можешь рассказать ему про ту женщину… ну, ту самую, что жила когда-то в станице. Он мой друг, няня. Расскажи, прошу…

– Тебе-то это зачем, дочка? – строго перебила Акулина. Нянька, ни разу не моргнув, въедливо смотрела в Ларины глаза и требовала ответа.

А Лара правильного ответа не знала. Под строгим взглядом она вновь почувствовала себя нашкодившим ребенком и уже готова была, кажется, ретироваться.

– Это не Ларе нужно, а мне, – услышала она голос Рахманова, негромкий, но твердый. – Я должен знать, кто и за что убил Николая Ордынцева.

Нянька перевела свой строгий взгляд на него, прищурилась. Так и не отведя глаз, пристально изучая Рахманова, она подняла с пола кота и принялась его, еще напуганного, наглаживать – то ли кота успокаивая, то ли себя.

– Значит, не все знаешь? – теперь с долей лукавства спросила она. А потом кивнула на лавку, садитесь, мол.

Лара послушно присела, а эти двое остались стоять, будто не могли наиграться в гляделки. Лара коснулась ледяных пальцев Рахманова и потянула, только тогда он «отмер». Сел тоже. Села и Акулина, устроив кота на коленях.

– Как ее звали? Ту женщину, что жила здесь, – чуть бодрее спросил Рахманов.

– Крещена Марией, да сама-то она себя Марой называла.

– Странное имя… – Рахманов потер висок.

– Так она простушкой-то и не была. И ты Ларку не слушай, сроду эта Мара на Болоте не жила. Они с матерью обитали в избенке за лесом, подальше от честного народа. Никто из здешних не хотел с ними бок о бок жить, нос воротили. А вот уменьями-то запросто пользовались: девки гадать бегали да парней привораживать, бабы постарше ходили детей от хворей заговаривать. А иные и порчу на соседей навести упрашивали. Ведовством Марьина мать промышляла, тем и жила.

– Как ты? – ляпнула Лара, не подумав.

Акулина бросила в нее колючий взгляд:

– Ты меня-то с ведьмами не ровняй, дочка. Я травками лечу, а гадать да привораживать не берусь. И с черным колдовством делов не имею.

Лара отметила, впрочем, что последнее Акулина сказала куда менее уверенно. Поджала губы и играть в гляделки с Рахмановым больше не стала. Вернулась к рассказу.

– Уж как на Болоте Марьину мать не любили да побаивались… а дочка-то, Мара, с годами и матушку за пояс заткнула. Сильной была. Все умела, все знала. Боялись у нас ее так, что вслух и имени-то не называли. А как померла Марьина мать, так вовсе ходить в ведьмовскую избенку перестали. Себе дороже. К настоящему колдовству Мара приобщилась, – Акулина, не глядя мотнула на Рахманова головой: – вот он знает.

– Я ничего не знаю… – смутился тот и ниже наклонил лицо.

– Себе-то не лги! – перебила Акулина.

Лара поспешила вмешаться – как бы не поссорились:

– А Николай Ордынцев? Что же с ним случилось?

Акулина вновь поджала губы. Продолжила с явной неохотой.

– Да нужно ли былое ворошить, дочка?.. Приехал он к нам в 1887 году. Обыкновенным барином приехал и зажил, как все люди. В прислугу половину станицы нанял, и меня в прачки. До женского полу очень уж охочий был, ни одной девки не пропустил… И сам-то из себя видный – черноволосый, румяный, статный! Невеста у него в Петербурге осталась, все к свадьбе шло, оттого не собирался он здесь засиживаться: дела только в порядок привести хотел. А потом… увидал эту Мару. Красивой она была, что есть, то есть. Совсем как Ларка наша. Вот и потерял барин покой с той поры. Иссох весь, исхудал. Жениться на столичной невесте раздумал, на других девок и не смотрит. То ли в самом деле полюбил ее без ума, то ли морок она на него навела – уж она умела. Забрал он эту Мару из избенки в дом, в усадьбу, и стал жить с нею, как с женой. И все бы ладно – да только болел и болел без конца… прислугу всю разогнал – я вот только и ходила к ним белье стирать да за домом глядеть. Так и жили они вдвоем затворниками. Недолго жили. Мара[4]-то жизнь дарить не умеет, не дано ей то. Только смерть несет. Приревновала она барина сызнова да и убила в ярости – вот и весь сказ.

Лара заслушалась. Целиком этой истории она не знала и, к неожиданности своей, почувствовала немалый интерес к этой женщине, Маре. Отчего-то Ларе стало жаль ее.

– А что же с нею сделалось дальше? – жадно спросила она.

– А, бес ее знает.

Лара не поняла короткой отговорки няни. Начала вспоминать сама, что она слышала про Мару – и осознала вдруг, что, хоть и говорят все об этой женщине «была», никто прямо не упоминал, как она умерла да отчего.

– Так она жива до сих пор?.. – недоверчиво уточнила Лара. И то, как насупилась Акулина вместо ответа, воодушевило ее еще больше. – Нянюшка, а где же она жила прежде? Что за избенка за лесом? Мы с Конни в детстве-то всю округу как свои пять пальцев знали – и никой избы не видали сроду!

Нянька почему-то разозлилась. Даже Пушка грубо согнала с коленок и поднялась, уперев руки в бока:

– Довольно уж расспросов! И так я вам чего надо и чего не надо порассказала! Некогда мне! Уходите!

– Пойдемте, Лара, – Рахманов поднялся прежде, чем она открыла рот, чтобы попытаться няньку утихомирить.

Выходит, узнал все, что хотел. А самой Ларе вроде как и правда не зачем расспрашивать. Вот только до смерти захотелось найти ту избушку. Но не беда, найдет и без Акулининых подсказок!

Рахманов пропустил Лару чуть вперед, в сени, а сам – минуты на две задержался отчего-то. О чем они говорили с Акулиной наедине, осталось для Лары загадкой…

Однако когда Рахманов вышел следом, бледность как будто начала сходить с его лица. Хотя менее мрачным он все равно не стал. Лара отметила это, но, взбудораженная собственными мыслями, тотчас огорошила:

– Дмитрий Михайлович, я понимаю, вы, вероятно, устали, и Федор немедля отвезет вас в пансионат. Я же, с вами или без вас, намерена отыскать эту избу в лесу!

– Тогда, разумеется, со мной.

Рахманов и не раздумывал, прежде чем это сказать. Лара ждала, что он удивится, станет отговаривать и настаивать, будто ей это не нужно. На его помощь она не надеялась – хоть и рада была невероятно, что не придется бродить по лесу в одиночестве.

– Вы сказали няне, что я ваш друг, – пояснил Рахманов скорое согласие и чуть-чуть улыбнулся. – А друзья не бросают друзей даже в самых безрассудных их решениях.

Лара смутилась:

– Я сказала так, потому что иначе Акулина не стала бы вам ничего рассказывать.

– Стала бы, – отозвался Рахманов. И Лара мысленно согласилась.

Даже больше: ей подумалось, что Акулина и разоткровенничалась только лишь из-за него. Почему? Не понятно… Странный он, этот Рахманов. Одни загадки вокруг него.

Лара вдруг собралась духом и спросила:

– Разве могу я вас считать другом, Дмитрий Михайлович, если совсем ничего о вас не знаю?

– Чего же вы не знаете? Спрашивайте, – пожал тот плечами.

Лара задумалась. Сцепила руки за спиной и сделала пару шагов к коляске.

– Вы правда писатель?

– Нет.

– Я так и знала! – упрекнула она голосом.

Рахманов улыбнулся.

– Так зачем вы приехали на самом деле? – снова спросила Лара и – вдруг поняла, что знает ответ. Несмело уточнила сама же: – Из-за тех убитых мужчин, вероятно…

– Вот видите, вы и сами все знаете, – не стал отрицать Рахманов.

А потом случилось странное. Когда она – случайно или нет – в следующий раз посмотрела в его глаза, то взгляд этот вовсе не лишил ее воли. Глаза как глаза, ничего необычного. Но удивило даже не это: Лара вдруг поняла, что ей нечего больше спрашивать. Она будто и впрямь о нем все знает.

К коляске они вернулись вместе, и отчего-то Лару совсем не тяготило, что Дмитрий Михайлович легонько держит ее за руку.

– Вижу, искать дом за лесом вы еще не передумали? – спросил Рахманов, наверно чувствуя, что молчание затянулось.

– Разумеется, нет! – заверила Лара. – Не передумала – я найду его! Но я не представляю, с чего начать… быть может, стоит поспрашивать?

– Это какой такой дом в лесу вы искать надумали, Лара Николаевна? – вмешался вдруг Федька.

Он проверял упряжку и делал вид, что совсем не слушает разговоры. Но тут, видно, не удержался.

Подобно Галке, Федька был парнем словоохотливым – говорить с ним всегда легко да весело. Только, давая фору той же Галке, он являл собою того еще пройдоху. Лукавый, вороватый, вечно искал, где бы и как подзаработать. А просаживал все в кабаках.

Вспомнилось Ларе и та история, когда они с Коном влезли в усыпальницу. Ведь Федька и был заводилой в той компании мальчишек, что подбила Кона на то безрассудство! Громче всех хвастал, что бывал на похоронах Ордынцева, а потому видел цвет его сюртука. Ежели Федька не соврал, то и впрямь должен бы хоть что-то слышать о Маре…

Лара глянула на Рахманова, ища совета, но тот мыслями был где-то далеко: все еще оглядывался на Акулинин домишко. Решать, связываться ли с Федькой, предстояло ей самой.

Она знала лишь, что Рахманов ее поддержит, что бы ни решила.

– За лесом, а не в лесу, – уточнила тогда Лара. – Изба Мары. Ее еще называют ведьмой. Неужто знаешь?

– Мары… – протянул Федька, и стало понятно, что имя ему небезызвестно. Тоже глянул на Рахманова, и глаза его стали лукавыми как никогда. – Отчего же не знать! Ежели господа желают, так хоть до Москвы довезу!

Договаривать он не стал. Рахманов все понял сам и молча полез за бумажником.

* * *

Пока качались на ухабистой дороге под развеселые Федькины россказни, Лара все больше уверялась, что Рахманову эта поездка не по душе. Нет, он не говорил ничего, и даже головная боль его как будто отступила. И все-таки Лара чувствовала – не по душе…

Она знала тот лес, о котором говорила Акулина: лесов на юге вовсе не много, степь да степь кругом. В детстве с Коном да болотинской ребятней они и впрямь ни раз бегали сюда по грибы и даже в глубь его забирались частенько, несмотря на запреты взрослых. Шептались, что лес и правда нехороший. И все-таки никакой избы за ним совершенно точно не было…

– Дальше пёхом идти надо, – оповестил Федька, остановив лошаденку возле раскидистого дуба. – Слазьте, Лара Николаевна, коляска по бурелому не проедет.

Рахманов поймал ее за талию, когда Лара попыталась спрыгнуть, и поставил наземь. А после крепко взял за руку, давая понять, чтобы держалась его.

Впрочем, через полверсты по бурелому, по скользкой подгнивающей траве, через поваленные стволы и колючие ветки – уж сложно было понять, кто кого ведет. Рахманов будто нарочно медлил. А вот Лара, воодушевляясь с каждым шагом, все шла и шла вперед, едва ли не обгоняя самого Федьку. Жгучее любопытство подгоняло ее и еще что-то, чего Лара не могла ни понять, ни объяснить. Только чувствовала, что ей непременно нужно добраться до той избы.

– Надо же… – озаряла лесную тишь она своим бодрым голосом, – тыщу раз слышала от няньки-Акулины про эту женщину, но и подумать не могла, что она жива!

– Разве Акулина говорила, что она жива? – мрачно заметил Рахманов.

– Она сказала, что не знает, где нынче Мара. По-моему и так все очевидно, Дмитрий Михайлович!

Дмитрий с ответом помедлил, да и говорил крайне нерешительно и неопределенно:

– Но ее считали ведьмой… и она убила графа Ордынцева…

– Полагаете, ее арестовали за убийство? – удивилась Лара.

И бодрое ее настроение разом потухло. И впрямь, раз все считают, что Мара убила графа, то ее должны были арестовать и судить.

– Вероятно, ее собирались арестовать, – без охоты подтвердил Дмитрий. – Вот только… едва ли она до ареста дожила. Ее считали ведьмой, Лара. Местные наверняка устроили расправу, не дождавшись полиции. Оттого и вспоминать на Болоте о том не любят, и говорить тем более.

Лара притихла. Сбавила шаг, чувствуя теперь, как к сердцу подбирается ледяной ужас. Об этом она не подумала. Она поглядела в спину ушедшему вперед Федьке – недаром он примолк. И впрямь, что-то тут неладно.

И еще Лара отказывалась верить, будто Мара и впрямь убила графа Ордынцева. Она любила его! Как можно убить того, кого любишь?! Сей аргумент Лара полагала главным – и все факты, говорящие об обратном, методично отвергала.

Оттого и было жаль ей эту женщину, оболганную всеми и жестоко убитую. До того жаль, что хотелось плакать…

Она почувствовала, как Рахманов крепче сжал ее руку. Как же хорошо, что он рядом.

– Акулина сказала, будто я похожа на Мару… – вспомнила она вдруг. Лара шла теперь медленнее, вровень с Дмитрием, пытливо заглядывая ему в лицо. – Как вы думаете, что это значит?

Тот мотнул головой:

– Право, не знаю.

Такой ответ Лару не устраивал.

– Юлия Николаевна мне не мать, – призналась вдруг она и тут же поправилась: – не родная мать. А ту, родную, я совсем не помню. Помню только ее руки и то, что у нее были длинные светлые волосы…

– Как у Юлии Николаевны?

– Нет. То есть, да… – Лара совсем загрустила, вспоминая о маме-Юле. – Моя настоящая матушка была совсем другой. Гораздо добрее. Она защищала меня всегда-всегда! Я помню кое-что из детства… был пожар – все вокруг горело! Но матушка спасла меня. Она сильно обожгла руки, вероятно, ей было очень больно – и все-таки она спасла меня. На меня-то ни одна искорка не попала. Она пообещала мне тогда, что никогда меня не оставит… Но что-то произошло, Дмитрий Михайлович: после того пожара я вовсе ничего не помню про маму. Помню только Юлию Николаевну.

– Отчего же тогда вы называете Юлию Николаевну матушкой?

Лара даже разозлилась на Дмитрия: будто он не слышал всех ее доводов!

– Не помню. Так повелось, вот и все.

– Лара послушайте…

Рахманов вдруг вовсе остановился и, потянув за руку, остановил и ее. Она сама заглянула в его лицо, но глаза он старательно отводил. Как будто знал, какое влияние имеет его взгляд на волю других – знал и старался избежать этого с Ларой.

– Лара, вы большая выдумщица, – сказал он. – А еще у вас доброе сердце – не мудрено, что вас так увлекла история этой женщины, Мары. Не мудрено, что вы хотели бы быть ее дочерью. И дочерью Николая Ордынцева, конечно…

– Что? – Лара густо покраснела, не понимая, как ему удалось угадать самые потаенные ее мечты. – Да я сроду об этом не думала…

Впрочем, она быстро стихла, безумно желая услышать, что он скажет дальше. Рахманов смотрел на ее руку и ласково перебирал пальцы. Говорил тихо, без напора – но Лара слушала, затаив дыхание.

– Ваши мечты прекрасны, Лара, но не следует ими одними жить. Оглянитесь вокруг – разве все в вашей жизни плохо?

Вокруг удушливо пахло гнилью, и до горизонта простилался бурелом.

– Вы очень похожи на Юлию Николаевну, – продолжал Рахманов гнуть свое. – У вас такая же светлая кожа, светлые волосы, светлые глаза…

– Неправда – у Юлии Николаевны глаза голубые, а у меня зеленые!

Рахманов на это лишь покачал головой. И снова завел старую песню:

– Если бы Николай Ордынцев и впрямь был вашим отцом, скорее всего вы родились бы смуглолицей брюнеткой, подобно Богдане Александровне. Это факты, Лара, и отмахнуться от них никак не выйдет.

Лара совершенно не нравились его речи. О фактах как раз любила поговорить мама-Юля, а Лара полагала это безумно скучным. Она смотрела в сторону, на спину удаляющегося Федьки и, как только тот остановился, едва ли не подпрыгнула на месте:

– Мы, кажется, пришли! – оставив Рахманова позади, она подобрала юбки и припустила вперед. Едва догнав Федьку, набросилась с расспросами: – Мы пришли? Пришли?

Впрочем, избы никакой не было видно по-прежнему. Да и Федька нынче глупо осматривался по сторонам. Лара даже подумала, что он заблудился – но тот подбодрил:

– Почти что пришли, барышня Лара Николаевна. Чуток заплутал я – уж лет десять, как не бывал в этих краях. – А потом уверенно мотнул головой: – Вон туда идти надо! Недалече осталось.

– Точно?

– Точнее некуда!

Лара ему поверила, засеменила следом. Решилась вдруг спросить:

– Федька, а ты сам видел когда-нибудь эту женщину?

Тот странно улыбнулся – криво и нервно:

– Видел. Когда графа Ордынцева хоронили – вот тогда и видел. Гроб-то из церквы вынесли, заколачивать уж собрались, тогда она и появилась. Краси-и-ивая. Прошла меж всеми, будто и дела ей нету до прочего люду. К самому гробу подошла. Наклонилась, в лоб покойника поцеловала. А опосля цепочку ему через голову надела…

Лара вздрогнула, сердце ее ухнуло куда-то вниз.

– …да не просто цепочку, – продолжал Федька, – с медальоном золоченым. Большим таким, круглым.

У Лары подкосились коленки, и, наверное, она вовсе бы передумала уже идти – да Федька оповестил:

– Все, барышня Лара Николаевна, пришли.

Он без слов кивнул на лысую, совершенно лишенную травы да кустов поляну. Лишь серая пыль укрывала ее сплошным ковром.

– Как пришли? – от изумления даже страх Ларин отступил. – Здесь же нет ничего, прохвост несчастный! И… постой, про Мару дальше дорасскажи: отчего же ее не остановил тогда никто, ежели знали, что она графа убила?!

– А как ее остановишь? – глядя Ларе в глаза, хмыкнул Федька. – Поздно уж было останавливать! Вы под ноги-то поглядите, барышня. Неужто не поняли ничего?

Лара послушно опустила глаза на землю. С полминуты и впрямь не могла понять, о чем толкует Федька. И вдруг догадалась… под ногами была не серая пыль – под ногами был перегоревший пепел.

Лара ахнула и попятилась, не зная теперь, куда деться.

– Как узнали, что проклятая ведьма натворила, так мужики с Болота сговорились, керосин раздобыли да и пришли всей гурьбой сюда. Ну и мы, ребятня, за ними… занятно же. Я, Лара Николаевна, и до смерти своей не забуду, как из черной избы, насквозь прогоревшей, вдруг вырвалось что-то… черной тучей. Через дымоход – в небо. Поднялась та туча высоко-высоко, выше дыма – и рассыпалась десятком черных птиц.

Федька замолчал, глядя через усыпанную пеплом поляну вдаль, в лес.

– Врешь ты все, Федька… – непослушными губами пролепетала Лара. – Что ж я по-твоему дурочка совсем в такое верить?..

Сказала – и вспомнила, как той ночью в графской усыпальнице Ворон растворился черной тучей и обрушился на грабителей. Что если правду Федька говорит?

Тот сурово смотрел через покрытую пеплом поляну в темноту леса. Не похоже было, что Федька шутит.

– Воля ваша не верить, – только и ответил он.

– И отчего же болотинские мужики ждали так долго! – не унималась Лара, пытаясь его обличить. – Сперва графа похоронили, потом, сам говоришь, у гроба ее никто не тронул, даже попрощаться дали. А потом вдруг вспомнили да решили поквитаться?!

Федька смотрел на нее сурово и спорить не собирался. Сказал только:

– Да нет, Лара Николаевна, поквитаться-то решили вовсе не «потом». Как прознали, что она натворила – так и собрались.

– Это как же… – запнулась Лара. – Ты же сам сказал, она на похороны пришла…

– Пришла. Мужики ее вместе с домом сожгли двое суток назад – а она пришла.

Ужас сковал горло. Лара больше не смогла ничего спросить. Только почувствовала – будто толкнуло ее что-то, заставило посмотреть назад. Туда, где оставила она Дмитрия.

Бледнее покойника стоял он в десяти шагах, тяжело опершись на ствол дерева. А потом покачнулся… коленки его подкосились, и Дмитрий без звука осел наземь.