Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 129 (всего у книги 227 страниц)

Поднять глаз Конни до сих пор не смел и спросил тихо, едва слышно:

– Ты помнишь, как мы нашли этот медальон?

Лара снова сглотнула и потянулась, чтобы сжать в ладони украшение на груди.

Он продолжал:

– Ты помнишь двух мальчишек, что вломились в усыпальницу следом? Одного убил Ворон, а второй… пока ты, Лара, как одержимая таращилась на этот клятый медальон, я ведь не на тебя смотрел. На того, второго, который остался цел. Я ведь узнал его тогда, Лара – видел раз или два в компании нашего Федьки.

– А отчего же мне сразу не сказал? – растерялась Лара.

Впрочем, Федька тот еще фрукт – и в малолетстве таким же прохвостом был. С каким только отребьем он дружбу не водит: не кончится это для него хорошо, как пить дать не кончится!

– Мало ли, чего я тебе не говорил, – отмахнулся Конни. – И не это меня удивило, если хочешь знать. Я тогда и вовсе раздумывал, не привиделось ли мне все, да в своем ли уме я был… Да и тебя не удивило ли, Лара, что Ворон только одного вора убил – а второй уцелел?

Лара с сомнением пожала плечами:

– Я вовсе не помню того второго… ты прав, я лишь медальон видела и больше ничего. Но нас же с тобою Ворон не тронул? Выходит, и этого взял да и отпустил.

Кон резко мотнул головой:

– Он его не отпустил. Такая же туча черная собралась над его головой, и вот-вот прибила бы… да только он, Лара, этот второй, взял да и растворился в воздухе. Только пыльца золотая осела, а после птица… вроде ласточки выпорхнула наружу. А его – как не бывало…

Лара сжимала медальон все сильней и сильней – казалось, он, будто огненный, раскалился в ее ладони. Будто был живой и чувствовал, что его вот-вот захотят отобрать.

Лара попыталась спросить что-то, но Кон не позволил рта раскрыть:

– Постой, я не договорил еще. Прежде чем он вот так исчез, я увидел его лицо, Лара. Много лет, конечно, прошло – он нынче и приодет, и подстрижен модно, и одет не как оборванец. Но, Лара, когда этот Харди, этот гнусный тип, обыграл меня да начал выпытывать, где нынче медальон, да как найти девчонку, что стащила его – у меня будто в мозгу что-то щелкнуло. Я узнал его. Этот вор и оборванец теперь выдает себя за американца Джейкоба Харди. – Он поднял на Лару измученный взгляд. – Вот те крест – не вру! Чем хочешь поклянусь!

Лара долго смотрела на него, желая понять – и впрямь ли не врет? Не шутит ли над нею? Какие уж тут шутки… Да и так ли фантастически звучит рассказ Кона? Лара всегда знала, с того самого дня, как медальон попал к ней в руки знала – что за ним придут. Что потребуют отдать – силой или хитростью.

Вот только с предательством Ларе никогда еще сталкиваться не приходилось. Не приходилось размышлять о том, как же это больно, когда врагом оказывается не какое-то мифическое зло без лица и имени – а тот, которому прежде доверял. Кого считал другом.

– И ты выдал меня ему, Конни? – жадно найдя его глаза, спросила Лара. – Привез сюда и пообещал отдать мой медальон?

– Он не твой, Лара… – Кон попытался тронуть Ларину руку, но та не далась. – И, потом, Харди нужен лишь медальон – не ты, не Дана, не мое наследство. Он уберется ко всем чертям, как только получит его! Если бы ты не солгала мне там, в лодочном сарае, его уже давно бы здесь не было!

– Ты ошибаешься, – не согласилась Лара.

Она, может быть, сказала бы что-то еще, но, когда Конни сошел с места, увидела за его пяткой ту самую связку ключей. И живо подобрала. Покрутила в руках, еще толком не зная, пойдет ли на третий этаж или нет.

– Джейкобу нужен не только медальон – ему нужно что-то от Даны, – договорила она, убирая пока что ключи в карман юбки. – Понятия не имею что, но, возможно, это связано с ее отцом, с Александром Наумовичем.

Конни фыркнул:

– Скажу я тебе, что ему нужно! Все куда прозаичнее, Лара, дело в деньгах и только. Ну и в Данином отце и его наследстве, ты права. Да только ее отец не Александр Наумович, а покойный граф Ордынцев, собственной персоной!

– Как это?.. – растерялась Лара.

– А вот так! – развел руками Конни. – А то не знаешь, откуда дети берутся. Говорили ведь, что граф водил шашни с какой-то девкой с Болота, так что ничего удивительного. А перед тем как помереть, написал кузену, да попросил за дочкой присмотреть: вот Александр Наумович и забрал Дану к себе, удочерил.

Признаться, Лара и не слышала его толком, зажала ладонями уши и упрямо мотала головой:

– Ты что-то путаешь, Конни, этого не может быть!

– Вот и Дана то же твердит, как заведенная. Но это факты, Лара, фактам нельзя не верить – как юрист тебе говорю.

– А Александр Наумович – что же? Неужто подтвердил?

– Он нынче болен, я слышал: Дана запретила пока что его спрашивать о таком…

– Вот! А если спросишь, так он тебе тотчас ответит, что это неправда!

Лара грубо толкнула Кона в грудь, потому как он мешал ей пройти. В ней снова, как бывало прежде, бушевала такая свирепая ненависть, что она и с кулаками бы кинулась на Кона, ежели бы он продолжил свои глупые речи. И больного Александра Наумовича ей теперь совсем не было жаль – она бежала разыскивать его, чтобы сейчас же потребовать однозначного ответа.

Или вернее будет спросить Джейкоба?

Решив так, Лара остановилась у его спальни.

«Предатель! Подлый мерзкий предатель! – бушевала она, стоя под дверью и выдумывая, как бы ему отомстить. – Верно, и Митю он также предал когда-то! И даже этого своего подельника – там, в усыпальнице! Подельника убили – а этот подло сбежал!»

И осеклась…

Глава 23. Те, кто присматривают за порядком

Закрыв за Ларой, Дмитрий расстегнул верхние пуговицы сорочки, душившей его, и только потом снова нашел глазами Харди.

Тот следил за ним жадно, не отрываясь – хорохорился, выше задирая подбородок, но боялся его как огня. Харди, или как там его звали раньше – Яшка? Он всего лишь человек, этот Яшка, с присущими всякому человеку слабостями и вполне обычным страхом перед неизведанным, потусторонним. Яшка испугался тогда, и до смерти боится теперь. Так боится, что даже боли от своего ранения не чувствует.

И не зря боится, нужно сказать.

Дмитрий наклонил голову вбок. Подумал о том, что приемный сын полицейского Дмитрий Михайлович Рахманов никогда бы не стал добивать истекающего кровью человека. Будь тот человек хоть трижды негодяем.

Зато беспризорник Митька, вор и грабитель, сделал бы это не задумываясь. Не из-за какой-то внутренней злобы, конечно. У Митьки все просто: если ему грозит опасность – он бьет первым.

Дмитрий криво улыбнулся:

– Вот и свиделись.

– Убьешь меня – придут другие! – предупредительно заявил Харди. – Тебе не место на этой земле.

– Мне не место?! – Дмитрий почувствовал, что хладнокровие ему все же изменяет. – Ты привел меня туда! Знал, чем это грозит, и все равно привел! А после бросил умирать. Одного. В подземелье, полном трупов!

– Я пришел туда лишь за медальоном. И не силком тебя вел, не лги. Ты сам побежал, едва заслышал, что в графской усыпальнице есть чем поживиться! Тебя только золото и заботило! Хорошо еще, что им хватило ума спрятаться – не то… что бы ты сделал с двумя недорослями, что встали на твоем пути, а?!

– Замолчи…

Дмитрий почувствовал, что ему становится нечем дышать. Животный ужас накатывал при одной лишь мысли, что он мог причинить Ларе зло.

Харди не слышал – продолжал давить:

– Ведь тебе приходилось убивать!

– Нет! – мотнул головой Дмитрий. – Никогда! Грабежи были, но…

– А как же тот пьянчуга, которого ты огрел по затылку за ради кошелька? Он ведь так и окоченел на морозе – январь был.

– Замолчи…

– Ларе-то не забыл о том рассказать? И том, что ты, именно ты, надругался над усыпальницей человека, которого она боготворит!

Дмитрий нынче чувствовал, что это он ранен и истекает кровью. Голова раскалывалась на части, и у него не было сил даже просить (куда уж там требовать), чтобы Харди замолчал.

– За мною нет вины, что, мол, привел тебя на смерть, – давил тот. – И так бы кончил свои дни в канаве с пробитой головой – не тогда, так годом позже. А вот о том, что сбежал, не проследил, что твоя душонка отправилась туда, где ей надлежит быть – в этом да, виноват. Ты – мертвец. Все это видели! Я, Несвицкий, Лара – все, кто был там! Так отчего ты здесь?! Живой – и здесь? Кому твоя жалкая душонка понадобилась в этом мире?

Харди и впрямь требовал ответа – а Дмитрий его не знал.

Неужто это правда? Неужто он – мертвец, ходячий труп? Отмахнуться от слов Харди не удавалось, потому что Дмитрий всегда знал, догадывался, но боялся принять, что его жизнь оборвалась там – в графской усыпальнице.

А после та женщина со светлыми волосами провела над ним чудовищный ритуал и вернула к жизни. Вернула к существованию его тело – но не душу.

Зачем?

Ответа он не знал…

Ответа не дождался и Харди.

– Ну ничего, – смирился тот, – отправишься в преисподнюю сей же миг, едва Лара отдаст медальон.

– Так что же ты сразу его не отобрал? Еще там, в усыпальнице? – без сил спросил Дмитрий. И сам же понял. – Испугался?

Тот отрицать не стал:

– Испугался. Медальон заговорен, он под защитой, потому как в нем заключены сразу две неприкаянные души – Мары и графа Ордынцева. Но я не думал, что сила его столь велика. И те, кто меня послали, тоже не думали.

– Кто тебя послал?

– Те, кто присматривают за порядком вещей в этом мире.

Паркет за спиной Дмитрия едва слышно скрипнул:

– Это им понадобился мой медальон? Тем, кто присматривают за порядком?

Никто не слышал, как вошла Лара – а она нынче стояла, еще не закрыв за собою. Хотел бы Дмитрий надеяться, что Лара слышала лишь пару последних фраз, но… она смотрела на него расширенными глазами, в которых было ни что иное, как ужас.

А когда он попытался коснуться ее руки – отскочила.

– Это правда, Митя? Правда – то, что он сказал? Про то, что ты воровал, грабил и…

– Лара, послушай…

– Нет – ответь, правда или нет?

– Лара, это правда, но я тогда был другим человеком! Его больше нет, этого человека, он умер!

Он снова потянулся к ней – и снова Лара отпрянула, убрала руки за спину, будто ей предложили коснуться грязной крысы. Пряча от него глаза, побледнев разом, не желая даже разговаривать, она попятилась. А потом развернулась и бросилась прочь – по коридору, в гостиную. Харди поторопился за нею, а следом и Дмитрий.

Но, право, лучше б он не ходил.

Несвицкий и Дана тоже были здесь – слышали ли они разговор? Дмитрию казалось, что слышали – столь ошалело глядели они на него, все вместе стремились защитить теперь Лару.

Дмитрий смотрел во все глаза и сам себе не верил. Как все могло перемениться так скоро? Из-за одного лишь его признания. Он любил Лару, он бы жизнь за нее отдал и душу – а она нынче жалась к груди Харди, закрывала лицо слабыми дрожащими руками и не желала смотреть на него.

– Это правда, Лара, он прежний давно уже мертв, – заступился за него Харди. Заступился ли? – Мертв и переродился во что-то еще более страшное и отвратительное, чему нет места в мире живых. Но об этом позже. Лара, послушайте меня!

Харди, несильно встряхнув ее за плечи, все-таки заставил отвести ладони от лица и хоть чуточку собраться:

– Незадолго до гибели Мара, ведьма, приворожившая Николая Ордынцева, провела ритуал – заточила его душу и свою в медальоне. Тела их мертвы, но души здесь, среди нас – по сей день не могут успокоиться и творят зло. Черный дым, ритуальные убийства мужчин, убийство Щукиной, еще бог знает что! Лара, вы должны отдать медальон и помочь прекратить это!

– Отчего вы говорите, будто Мара приворожила графа? Он любил ее! – Кажется, Лара услышала только это.

Харди спорить не стал:

– Пусть так – любил. Но суть не в этом! Они творят зло, и их надо остановить!

– Как же вы собираетесь их остановить? Уничтожив мой медальон? – Лара все еще был полна недоверия.

– Он не ваш, – в который раз терпеливо повторил Харди. – Он попал к вам по ошибке. И да, потребуется медальон, кровь от крови Ордынцева и Мары и алтарь на вершине башни – полагаю, вы его уже видели.

Лара рассеянно кивнула. Спросила:

– Что значит, кровь от крови? Их ребенок?

– Да, их ребенок. Дочь.

С теми словами Харди поднял голову и нашел глазами Дану.

– Это и есть та услуга, о которой собирался просить, Богдана Александровна. Ритуал должны будете провести вы – никто другой не сумеет призвать Мару в этот мир – только вы, ее дочь.

Дана слушала, чуть приподняв брови и никак более не обозначая своего интереса к истории.

– Это все какая-то ошибка, Жак, чудовищная ошибка, – ответила она, – я знаю, кто мои родители, и других мне не нужно.

Харди покачал головой:

– Мы не всегда получаем то, что нам нужно. Вы их дочь, Дана, этого не изменить. Я много лет искал вас и не думаю, что ошибся. Вероятно, господин Несвицкий уже рассказал вам о завещании Ордынцева?

– Да, рассказал, – призналась Дана и мучительно свела над переносицей аккуратные брови. – Я попробую, Жак, сделаю все, что вы хотите, раз пообещала… Но я не верю в это. Ничуть не верю, простите. И, умоляю, не сообщайте моему отцу о ваших чудовищных догадках и планах.

Харди понятливо кивнул:

– Вы поверите со временем, не сможете не поверить, – пообещал он. Ежели вы согласны, то дело за малым. Лара, отдайте медальон.

– Я не могу… – чуть слышно ответила Лара. – Я тоже не верю вам, Джейкоб. Вы говорите, что Мара приворожила графа Ордынцева, убивала людей и творила все эти ужасные вещи – но откуда вам знать, что это именно она делала? Тот же Ворон в усыпальнице графа десять лет назад – он наказал грабителей! А нас с Коном, детей, не тронул! Откуда вам знать, что это их души творят зло, а не кто-то другой?

Харди покачал головой:

– Вы не понимаете, что говорите, Лара. Отдайте!

Реакция у Лары была дай бог каждому. Предупредив его желание снова отобрать медальон силой – она проворно отскочила. И мгновением позже собственным телом ее отгородил Дмитрий.

Тягаться с ним Харди все же не посмел.

Впрочем, защитить ему себя Лара не позволила. Неужто боится, что и он, Дмитрий, попытается его забрать?

– Лара… – позвал он, еще пытаясь достучаться.

Лара сжала медальон крепче и снова отошла. Да, она теперь боится его. Боится, как они все. Потом перевела взгляд на Харди и ему пообещала:

– Я клянусь, что никуда не уйду из дома с медальоном. Буду в своей комнате… если, разумеется, Богдана Александровна позволит. Мне нужно подумать обо всем этом, Джейкоб, не давите на меня.

И с теми словами скорее выскользнула из гостиной. Дмитрий за ней не побежал на сей раз – не видел смысла. Харди же не был слишком встревожен очередным отказом:

– Она отдаст, – убежденно сказал он. – Лариса Николаевна умная девушка и рассудит правильно.

Дмитрий же, глядя Ларе вслед, вдруг поймал себя на мысли, что, возможно, будет лучше, если Лара окажется не столь умна, как мечтает Харди… Он совершенно точно не хотел, чтобы медальон попал тому в руки.

* * *

Больше часа Лара сидела в выделенной ей спальной – стихнув, как мышь, жадно прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Едва шаги приближались, она в панике вскакивала с места.

Лара боялась, что явится Джейкоб и силой отберет медальон.

Лара боялась, что явится Дмитрий, и ей придется с ним объясняться.

И неизвестно чего она боялась больше. Хотела б она, чтобы ее утешили Конни или Дана – она ждала их, если уж говорить прямо. Но те не шли, занятые собой.

«Предатели, кругом одни предатели! – шептала Лара, сжимая в ладони медальон на груди. – Никому нельзя верить в этом доме, я одна здесь… Только матушка и любила меня – а я променяла ее на глупца-Конни…»

Первым же из предателей был, разумеется, Дмитрий. Вновь и вновь Лара вызывала в памяти события той ночи, когда они с Конни влезли в графскую усыпальницу, а следом вошли грабители. Лара до сих пор помнила, как она боялась и ненавидела тех двоих за то, что разгромили усыпальницу. Помнила их скабрезные комментарии, когда те снимали кольца и ожерелья с трупов. Помнила, что особенно выделялся один, тот, что побойчее. Тот, что назвал «дурачьем» всех местных и первым взял в руки медальон. И который мгновением позже лежал с разбитой головой и остекленевшими глазами. У Лары в мыслях не укладывалось, что это был Дмитрий Михайлович, ее Митя…

Как это возможно? Как? Ведь они совсем разные, ничуть не похожи!

Лара не могла вспомнить лица погибшего мальчишки-вора… весь он был грязным, ободранным, тощим – совершенно омерзительным! Это все, что она помнила.

«Наверно, его нужда заставила, – то и дело уговаривала себя Лара. – Наверное, ему есть было нечего, голодал – он ведь и сейчас худющий, кожа да кости…»

Однако всякий раз с интонациями, так похожими на матушкины, Лара себе же отвечала, что честного человека никакая нужда, никакой голод не заставили бы пойти на разбой. Ее матушка, Юлия Николаевна, немногим была старше Мити, когда устроилась горничной. Не воровать пошла, не в попрошайки и не в проститутки. А ведь ей не только себя прокормить нужно было, а еще и ребенка. Чужого ребенка.

– Матушка… – Лара приблизилась к окну и снова принялась всматриваться туда, вдаль, на окна «Ласточки». – Я ни на что не способна без вас, матушка… даже друзей себе найти и то не могу…

* * *

Лишь спустя час или полтора Лара осознала, что в доме стало слишком тихо. Будто ночь за окном. Куда все делись? Ушли? Специально притихли, чтобы ее выманить?

Допуская и такой исход, Лара все равно приоткрыла дверь из спальной. Осторожно выглянула.

Она нащупала в кармане платья связку ключей. Подняться на третий этаж, пока никто не может запретить? В конце концов, там всего лишь комнаты, среди которых есть детская той девочки, которой принадлежит игральный кубик. Это не башня, полная призраков, и не подземелье с гробницами…

Лара так и не успела решить, потому что увидела ее… Женщину в черном платье со светлыми волосами, зачесанными наверх. Она стояла далеко, в глубине коридора. Стояла и не двигалась.

Сперва Лара не узнала ее – а потом поняла: Анна Григорьевна. Должно быть, она, больше некому. Окликнула – но та не ответила. Лишь молча развернулась и плавно, не покачиваясь в такт шагам, скрылась за поворотом.

Лара не отдавала себе отчета, когда пошла следом. Не было ни страха, ни мыслей, ни опасений, чем все закончится. Важным было лишь не упустить женщину из виду.

Но Анна Григорьевна не спешила, дождалась Лару у парадной лестницы. А потом медленно стала подниматься на третий этаж. Легко отворила дверь, будто та вовсе не была заперта. Протянула руку к Ларе, маня за собой.

Лара пошла, будто завороженная.

Удивительно, но просторный светлый коридор третьего этажа и комнаты вовсе не напоминали брошенные восемнадцать лет назад. Легкие шелковые занавески танцевали в потоках сквозняков, солнечный свет щедро лился на блестящий, совершенно новый паркет и яркие персидские ковры. Где-то далеко на фортепиано играли задорную французскую песенку, слова которой Лара как будто даже помнила. То и дело она слышала женский смех, похожий на мелодичные звуки колокольчика.

– Бэтси, Бэтси… – сквозь смех звал тот же голос.

И Лара шла. Лучи солнечного света заставляли ее щуриться, закрывать глаза ладонью, но женская фигурка в черном платье неизменно дожидалась ее у новой двери. Едва Лара приближалась к ней на пять шагов, Анна Григорьевна (она ли?) тянула к ней руки, манила – и тотчас ныряла за дверь. И снова Лара слышала мелодичный голос:

– Бэтси! Иди сюда, моя крошка…

И Лара шла, бежала за новую дверь.

Покуда не забралась в самую дальнюю из комнат.

Просторная, с высокими потолками, удивительно светлая. Детская. Из нее вела еще одна дверь, наверное, в покои няньки или гувернантки – очевидно ведь, что здесь жила не простая девочка, а настоящая маленькая госпожа, барышня. Лара с восторгом скользила взглядом по полкам, уставленным игрушками – фарфоровыми куклами в пышных платьях, плюшевыми медведями и зайцами, клоунами и скоморохами. Все яркое, красочное, сверкающее, будто елка в Рождество! Посреди же комнаты – миниатюрная железная дорога, по которой ездил, издавая презабавные звуки «чух-чух-чух», игрушечный паровозик. Ездил сам собою, будто настоящий! Даже взрослую Лару это приводило в восторг – а уж как счастлива, наверное, была маленькая хозяйка этой комнаты… Как ее звали?

Ответ нашелся быстро. Здесь же, на мягком пестром ковре под своими ногами Лара обнаружила выложенные рядком деревянные кубики. Четыре штуки. По таким малые дети учатся буквам. Лара, даже не удивившись теперь, осторожно добавила к ним свой – пятый. Без усилий сложила в слово. В имя.

– Бэтси… – прочитала она.

…Лара потеряла счет времени, покуда, уже и забыв про женщину, так похожую на Анну Григорьевну, она любовалась ходом паровозика. Осмелела и освоилась здесь настолько, что подошла к полкам и легонько погладила упругие кудри красавицы-куклы. Поправила накрахмаленное платьице у другой. Коснулась взглядом неприметной двери в покои няньки и уже потянулась, было, чтобы отворить ее… когда внимание ее привлекла бронзовая рамка на одной из полок. Фотокарточка за стеклом, семейное фото.

Лара, забыв обо всем, ахнула и скорее взяла ее в руки. Осторожно, чтобы не дай бог не уронить.

Графа Ордынцев она узнала не сразу. С портрета, что Лара видела прежде, на нее смотрел моложавый красавец со смуглой кожей и дерзким насмешливым взглядом. А здесь, на семейной фотокарточке, был старик. Мужчина, пораженный тяжелой болезнью, и лишь отдаленно похожий на прежнего графа. Хоть это и был он, сомнений нет. Снова в который раз Лара убедилась, как похожа Дана Ордынцева на этого мужчину. Но снова и снова убеждала себя, что в этом нет ничего странного: ведь Дана его племянница, дочь кузена. Но никак не родная дочь, потому как родная – вот она! Сидит у Ордынцева на коленях! Белокурая девочка лет трех, что с любопытством распахнула огромные глазищи навстречу объективу фотокамеры. Бэтси!

А рядом с Ордынцевым, легко уместив ладошку на его плече, стояла она сама, Лара…

Лара почувствовала холодок меж лопаток, когда узнала себя на этом фото… и лишь минутой позже мистический ужас уступил место догадке: эта женщина так похожа на Лару, потому что она и есть ее родная мать.

Мара. Возлюбленная Николая Ордынцева. Мать Бэтси.

Внешне она безумно походила на Лару, но одевалась в черное, гладко зачесывала волосы наверх и смотрела так спокойно да величественно, что в ней и не признать селянку с Болота. Истинная графиня, ей-богу! Ее мать. Матушка.

Лара, не чувствуя ног от волнения, сперва опустилась на первый попавшийся стул, потом вскочила, бросилась к окну, чтобы при свете лучше рассмотреть маму. Какая же она красивая! И добрая, конечно же – это ведь она спасла ее из огня! Она! Больше некому!

Вторым порывом было немедля бежать к остальным – показать Кону и Джейкобу это фото, чтобы и они поняли, как ошиблись. Что это она, она Бэтси! Она дочь Николая Ордынцева и Мары – для ритуала нужна она, но никак не Даночка!

…А потом пришло понимание, что ежели она покорится Джейкобу, отдаст медальон и позволит провести ритуал – это убьет Мару. Окончательно уничтожит ее душу.

Лара помнила, разумеется, что матушка давно мертва. Ее убили селяне, сожгли заживо, без суда и следствия обвинив бог знает в чем. Но, если Джейкоб говорит правду – ее душа все еще здесь. Рядом с Ларой. Быть может даже, гораздо ближе, чем она думала…

Могла ли душа ее матери поселиться в теле другой женщины, чтобы присматривать за ней и помогать? Чтобы всегда, каждую минуть быть рядом?

А кто был ближе прочих Ларе все эти годы?..

Юлия Николаевна. Мама-Юля.

Вспомнила Лара, как Акулина рассказывала, что появилась Юлия Николаевна неизвестно откуда – ни родных у нее не было, ни отчего дома. Да и фамилия, вероятней всего, взята в честь пансионата. Так что, если Мара, ее родная мать, после смерти приняла облик мамы-Юли?..

А после Лара ахнула и поежилась. Должно быть, она сходит с ума – потому что ей почудилось вдруг, что та, о ком она только что думала, мама-Юля, зовет ее нынче по имени.

Но этого не может быть. Откуда она здесь?

И все-таки это был ее голос, такой знакомый и родной. Совсем близко, буквально за спиною.

– Лара?..

Лара обернулась. Обессилившей рукой вернула рамку с фотокарточкой на полку и не знала, верить ли ей собственным глазам. Только что она думала о матушке, и мама-Юля появилась здесь. Как по волшебству!

Но на пороге детской и впрямь стояла невесть откуда взявшаяся здесь мама-Юля. Закутанная в неприметный серый плащ, но все равно яркая и красивая – совсем непохожая на худощавую, блеклую на ее фоне Мару.

Ну и пусть она оказалась здесь по волшебству… как угодно – пусть…

– Мама! Мамочка…

У Лары в груди будто оборвалось что-то: через всю комнату она бросилась матушке на шею.

– Ну, будет, будет, – неловко бормотала та и гладила Лару по голове. – Дурочка моя, зачем же ты сбежала, а теперь ревешь? Идем отсюда, дома наплачешься.

Едва ли Лара замечала, как та напряжена сейчас, как волнуется и как настойчиво тянет ее из комнаты.

– Да, пойдем… – хлюпала носом Лара. Оставаться в этом доме и впрямь более не хотелось.

Не хотелось… и все же уйти просто так она не могла. Как быть с медальоном? И с Митей, и с Джейкобом?

– Постойте, – Лара с некоторым усилием вывернулась из крепких тесных объятий и вдруг бросилась назад – туда, где оставила фото. Схватила бронзовую рамку и настойчиво сунула матушке в руки. – Мама… матушка, не сердитесь, я прошу, но расскажите мне все как есть. Эта женщина, так похожая на меня… кто она? Моя родная мама?

Лара не видела никогда прежде, чтобы мама-Юля бледнела. Побелели даже костяшки ее пальцев, которыми она сжимала бронзовую рамку.

– Откуда это у тебя? – наконец спросила та. И голос ее сделался как будто чужим, незнакомым.

– Нашла… в той комнате. В детской Бэтси.

– Не лги! – Лара пригнула голову, защищаясь от осколков стекла, что полетели во все стороны, когда мама-Юля разбила рамку о дверной косяк. – Да я ведь своими руками сожгла его да рамку изломала! Где ты взяла его, говори?!

– Мама… матушка, я не лгу вам, ей-богу… Что вы делаете? Прекратите!

Изо всех сил Лара пыталась помешать, когда та высвободила фотокарточку из рамы и – сильными яростными движениями разорвала на клочки. А Лара взвыла, будто убивали сейчас ее саму. Бросилась собирать клочки – да Юлия больно ухватила ее за руку выше локтя и потащила прочь.

– Не пойду! Пустите, не пойду!..

Юлия была куда сильней, но и Лара сопротивлялась, вырывалась, столь отчаянно, что все-таки смогла освободиться. И, не раздумывая ни минуты, бросилась назад, в комнату Бэтси.

Захлопнула за собою дверь, привалилась спиной – и подумала, что ошиблась комнатой…

Не было здесь больше рождественского блеска, красавиц-кукол и пушистого ковра под ногами. Лишь серые ободранные стены и строительный мусор всюду. Один детский деревянный кубик, брошенный среди мусора, и напоминал, что комната все же та самая.

…А дверь за Лариной спиной с немалою силой толкнула мама-Юля.

– Лара! А ну открывай живо!

Как же страшно она кричала… совсем как та злая женщина, что привиделась ей в башне. Та женщина так же больно хватала Лару за руку и требовала, чтобы Лара называла ее мамой. А потом она оставила Лару на постаменте в верхней комнате башни и начала поджигать солому…

Лара не понимала теперь, куда ей бежать и зачем – но все-таки спешно пересекла комнату и отворила неприметную дверь, ведущую отсюда. Вошла и, не отдавая себе отчета, стала подбирать ключ из огромной связки, чтобы запереться изнутри.

А когда она сделала это, то услышала шорох юбок за своей спиной. Лара была не одна в этой крохотной темной комнатке. В углу, незаметная как тень, в черном закрытом платье стояла и печально смотрела на нее Анна Григорьевна.

– Прости, Ларочка, не хотела тебя напугать, – ласково улыбнулась та. – Не хотела ей на глаза показываться, оттого и укрылась здесь.

Анна Григорьевна ли это была? Лара не знала. Она поежилась, будто от женщины тянуло могильным холодом. И все пристальней вглядывалась в ее лицо.

Лара и прежде нет-нет да замечала, что они с Анной Григорьевной немного похожи. Та же светлая кожа, те же тонкие черты. А нынче лицо женщины на глазах начало преображаться – разгладились морщины, изменился разрез глаз, сгладились острые скулы. Еще миг – и Ларе начало казаться, что она смотрит в зеркало.

Наваждение согнал требовательный стук в дверь и голос мамы-Юли:

– Лара! А ну не дури, открой мне! Сейчас же!

Наваждение исчезло: в шаге от Лары по-прежнему стояла Анна Григорьевна в обычном ее обличии. Если и была она чем-то похожа на Лару, то лишь отдаленно.

Почудилось?..

– Что это было? – чуть слышно спросила Лара. – Кто вы?

На стук в дверь и голос мамы-Юли она решила внимания не обращать. Анна Григорьевна улыбнулась своей печальной улыбкой. И снова лицо ее преобразилось, становясь похожим на Ларино – всего на миг, неуловимо, словно рябь на воде.

– Ты знаешь, кто я, девочка моя. Ты ведь успела разглядеть наш семейный портрет, прежде чем она его разорвала?

Лара кивнула. И, не веря, что говорит это всерьез, спросила:

– Вы… моя мама? Вы и есть Мара?

– Лара! Сейчас же открывай! – Очередной окрик из-за двери заставил вздрогнуть.

– Ты и сама все знаешь, – спокойно ответила Анна Григорьевна.

Она протянула руку, но поняв, наверное, весь Ларин ужас, неохотно ее опустила.

– Ларочка, милая моя, открой, дочка… – Не унимался голос из-за двери, сменив теперь угрозы на мольбу. То было еще хуже: Лара поморщилась, зная, что это притворство.

А причин отрицать очевидное более она не находила.

– Так это правда… – утвердительно сказала она. – Вы и есть Мара.

– Мне пришлось принять этот облик, моя девочка, потому что злые люди казнили меня, обвинив в убийстве твоего отца. Но это ложь, моя девочка, это ложь.

– Кто же его убил?

– Ты хорошо знаешь, кто его убил.

Лара действительно знала.

– Та женщина… та самая, что привела меня в башню и подожгла солому. Когда все вокруг горело, она сдвинула каменного Ворона и поднялась на крышу. Она тогда его и убила. И думала, что убила меня…

– Все так, – печально кивнула Мара. – Она всегда желала занять мое место. Желала стать женой моему мужу, а тебе – матерью. Первое ей не удалось, потому она просто убила твоего отца. А тебя, моя девочка, она все же вынудила называть себя мамой. Ты звала ее так все эти восемнадцать лет.

Ответить Лара не смогла. Только всхлипнула и закрыла обеими руками рот, чтобы не закричать.

– Вы говорите о маме-Юле? Нет! Этого не может быть!

И, прежде чем Лара успела разрыдаться, Анна Григорьевна шагнула к ней и ласково прижала ее голову к своей груди:

– Тебя больше никто не обидит, моя девочка, я с тобой.

– Нет! – Лара сама не знала, где нашла силы, чтобы ее оттолкнуть. – Я вам не верю! Кто же заманил нас с Даной в башню? Кто хотел нас убить? Кто столкнул актрису Щукину с обрыва? Нет, я не верю вам…