Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 131 (всего у книги 227 страниц)

Глава 25. Хороший день, чтобы умереть

Лара всегда любила ветер. Встречала его смело, у самой кромки моря, лицом чувствуя колючие брызги воды. Она испытывала непонятный восторг, когда он, свистя в ушах, будто нашептывал ей сказки о дальних краях, откуда прилетел, и где она надеялась когда-то побывать.

Больше Лара не слышала тех сказок. Не было запаха моря и теплого шелеста волн. Лара чувствовала себя запертой в тесной комнатке, принадлежавшей когда-то няне. В крохотной комнатке с единственным окном – зато каким. Через то окно, огромное, во весь Ларин рост, она смотрела на мир, на его суету, на людей, которых узнавала и помнила – но ничего к ним не чувствовала. Даже жалости.

Лишь раз в ней колыхнулось что-то – когда Джейкоб вложил в руки Дане медальон, силы которого та не ведала. Медальон погубит Дану. И Джейкоба. И Конни, если тот не сделает хоть что-нибудь. Конни был единственным, кому не нравилось происходящее, кто чувствовал подвох – однако зарекомендовал он себя так, что никто, совершенно никто всерьез его не принимал.

Лара тогда приложила ладони к стеклу в окне и в полной мере убедилось, как оно прочно. Захочешь – не расколешь. Да и надо ли?

* * *

Рахманов должен был подняться в башню позже. С обреченной усмешкой подумал, что без него все равно не начнут – он главный виновник торжества, как-никак. И все же ему мучительно не хотелось туда идти. По крайней мере, с собою наедине он мог в этом признаться.

А пока что Рахманов спустился вниз, во двор, надеясь, что свежий воздух и холодный ветер с моря хоть немного приведут мысли в порядок. За Лару он более не переживал: его Лара и демонов из потустороннего мира сумела приручить.

Его Лара… Его ли? Рахманов уже не знал. Это мучило его, грызло и не давало покоя.

Громкий голос Ордынцева заставил обернуться:

– Галочка, вы все же заходите к нам!

Рахманов покрутил головой и нашел взглядом отца Даны, Александра Наумовича, в обществе той самой Галочки. Они стояли у ворот и прощались. А Рахманов уж и забыл о них.

Снова подивившись столь неожиданной дружбе, он осторожно, чтобы не спугнуть, направился к ним. И все-таки спугнул: Галина, завидев его, распрощалась с Ордынцевым еще скорее – перехватила поудобней лукошко с персиками, подобрала юбки и едва ли не бегом поторопилась прочь.

– Такая забавная девушка… – покачал Ордынцев головою ей вслед. – Сама непосредственность: с полчаса уж меня персиками угощает, а теперь даже не попрощалась. Зачем приходила, спрашивается?

«Да ведь она нарочно его отвлекала… – сообразил Дмитрий только теперь. – Зачем? И что-то Юлии Николаевны во дворе более не видать…»

А после он с интересом поглядел на Ордынцева и заметил как будто невзначай:

– Вероятно, хозяйку провожала. Юлия Николаевна ведь вот только была здесь – неужто с вами не поздоровалась?

– Юлия Николаевна? – Ордынцев оживился, расширил глаза и принялся с жадностью осматриваться. Да никого, разумеется, не увидел. Хмыкнул и покачал головою: – Жаль, снова мы разминулись. Мне, знаете ли, прямо-таки не терпится познакомиться с этой дамою – нарочно она, что ли, от меня прячется? Ей-богу, уж разное тут думать начнешь…

– Что ж вы об этом думаете? – допытывался Дмитрий, не сводя с того пристального взгляда.

Ордынцев отвечать как будто не хотел. Признался через силу:

– Да ведь знавал я когда-то одну барышню по имени Юлия Николаевна, Юленька… Бедная девушка, печальная судьба. Роду знатного, но обнищавшего – у тетки воспитывалась. Юленькой ее кузен мой называл – невестой она его была. Рассказывал вам уж про нее, помните? Перед самой свадьбой Николай уехал сюда, на побережье, дела поправить – да так и не вернулся более. Запиской короткою расторг помолвку.

– А Юленька?

Ордынцев сам отвел глаза, будто почувствовал недоброе, и принялся безотчетно растирать левую половину груди:

– Слухи ходили, будто отослала тетка Юленьку из Петербурга в деревню да выдала там замуж по-тихому…

Сказано то, однако, было крайне неохотно.

– Слухи… выходит, ни вы, ни ваши знакомцы более Юленьку не видели с той поры? – напирал Рахманов. – И за все двадцать с лишком лет бывшая невеста вашего кузена так в Петербурге и не появилась, верно?

– Да, это так. Но… не возьму в толк, что вы хотите сказать, Дмитрий Михайлович! – Ордынцев неожиданно разозлился: – Уж не пытаетесь ли меня убедить, что его невеста вздумала поехать сюда, за Николаем? Право, все может быть – могла и поехать… Но вот уж никогда не поверю, что это нежное создание, дворянка Юленька, пошла бы работать горничной, а после умудрилась бы командовать целою гостиницей! Это немыслимо! Немыслимо… Вы еще скажите, что это Юленька, что она и убила Николая из ревности! И обвинила в том его жену, а Бэтси… Боже мой, что она тогда сделала с Бэтси?

– Очевидно, вырастила как родную дочь, – негромко ответил Рахманов. – Она сделалась няней при Бэтси. Ума не приложу, почему ваш кузен на это пошел, но готов поклясться, что няней при его дочери была именно она.

Александр Наумович раскраснелся лицом, тяжело дышал – и только это заставило Рахманова остановиться, не напирать более, покуда не дошло до беды.

Впрочем, он и сам был в не меньшем смятении.

Юленька, Юлия Николаевна, брошенная невеста графа Ордынцева. Ежели это и впрямь одна и та же женщина, и она забралась нынче в усадьбу – то в какой же из комнат она затерялась? Ведь только что всем домом искали Лару – не столкнуться с Юлией Николаевной не смогли бы!

Искали Лару – да так и не нашли ее. Ведь та, которую он целовал четверть часа назад, была не Ларой… как ни хотелось бы в это верить, но это не она, не она!

– Останьтесь покамест здесь, Александр Наумович, – попросил Рахманов. – Не ходите за мной.

Впрочем, Ордынцев его не послушался – взбудораженный не меньше Дмитрия, он поторопился следом.

* * *

Непогода, кружа далеко в море, напоминая о себе раскатами грома, затронуть своей немилостью побережье все-таки не решалась. Лишь ветер буйствовал над башней Ордынцевского замка, грозя, повелевая, требуя, чтобы те, кто собрались на верхней ее площадке, немедля сошли вон. А им все нипочем… Ветер велик, но и ему не под силу прогнать их, да потушить костер, что Джейкоб развел в большой жаровне посреди каменного жертвенного ложа.

Они все обречены, эти трое. Теперь уж точно. Конни просил хоть ведро воды поставить подле жаровни – на всякий случай. И даже в этом его не послушались.

– Позвольте вашу руку, Дана.

Джейкоб и Дана стояли по обе стороны от жертвенного алтаря, испещренного древними магическими символами. Джейкоб одну ладонь протянул Дане – требовательно, не допуская отказа с ее стороны, а второй решительно сжимал ритуальный кинжал.

Он не подчинял ее волю – не умел. Но Дана слушалась его сама. Почему? Лара не понимала. Обеими руками упершись в стекло, что отделяло ее от них, она во все глаза смотрела на Дану и силилась понять – почему?

А Кону происходящее не нравилось.

– Это еще зачем?! – вскричал он, недоверчиво косясь на кинжал. Бросился меж ними, чтобы перехватить ладонь Даны. – Вы обещали, что она не пострадает, Харди!

– Я и сейчас это утверждаю. Дана, мне понадобится лишь пару капель крови. Заклинание открыло двери в Царство Ирия, а ваша кровь – кровь от крови Мары и графа Ордынцева – призовет их души сюда. Немедля, где бы они ни находились. Без вас мне не справиться, Дана. Дайте вашу руку.

Дана и не противилась – а Конни опять негодовал:

– Сюда? Вы хотите призвать этот чертов черный дым? Сейчас – пока здесь Дана и Лара? Да вы с ума сошли!

Конни злил и раздражал их всех. Злил даже ее, эту женщину так похожую на Лару, эту женщину с черной дырой вместо души. Злил ее и Джейкоб – оттого, что медлил. Ладонь Даны была в его руке, а он медлил.

– Конни, – ласково позвала она его, улыбнувшись нежнейшей из Лариных улыбок. – Милый, ты помнишь комнату, в которой меня искал Дмитрий Михайлович? Ту комнату на третьем этаже? Поди туда и загляни в коморку, смежную с нею. Тебя там дожидается подарок – от меня.

– Что?.. – не понял тот.

И на него прикрикнула даже Дана:

– Константин Алексеевич, умоляю – и впрямь пойдите куда-нибудь!

Лара отошла от стекла. Не могла более на это смотреть. Да разве спрячешься?

Конни – жалкий, одинокий сейчас не менее чем Лара – задержал дыхание, покуда Дана смотрела ему в глаза. Все бушевало в нем, грозило взорваться сей же миг. А Дане было все равно.

– Вы и впрямь хотите, чтобы я ушел, Богдана Александровна?

– Да, хочу.

Он сник. Отошел от нее. Еще раз поднял взгляд – и опять сник.

А она снова улыбнулась Лариными губами.

– Обязательно загляни туда, Конни. Загляни, а потом запри – навсегда.

Она, не отпуская его взгляда, подчиняя его волю, вложила ему в ладонь ключ.

Кажется, он и теперь ничего не понял. Но поймет, когда заглянет в комнату. Обрадуется ли? Впрочем, уже не важно. Теперь ей уже никто не помешает.

Однако Харди все еще медлил.

– Вы доверитесь мне, Дана?

– Жак… – Дана пытливо нашла его глаза. – Я говорила вам прежде и говорю теперь – я не дочь графу Ордынцеву, а племянница. Вы ошибаетесь. Но я сделаю это, если вы просите.

Джейкоб тверже перехватил рукоять кинжала. Лара знала, что и он усомнился в этот миг: а что если и правда ошибся? И сам же себя успокоил:

– Ежели вы ему не дочь – то тем более ничего не случится. Зова вашей крови ни он, ни Мара не услышат.

Джейкоб не все знал, к сожалению: когда нынешней ночью кинжал вонзился в плоть Лары, настоящей дочери Ордынцева и Мары, то кровь ее щедро оросила тот самый жертвенный алтарь. Души уже были призваны.

Об этом знала Дана – да, видно, не придала значения.

Дана только кивнула Джейкобу и даже попыталась улыбнуться.

Все-таки решительности ей не занимать. Дана смело держала руку и даже не морщилась, покуда заостренный наконечник ножа чертил на ее ладони тонкую алую линию. Она понятливо сжала руку в кулак, чтобы рубиновая капля ее крови ударилась о древние символы на алтаре.

– Этого недостаточно… – Дана сжала кулак сильнее, надеясь выдавить еще хотя бы пару капель.

– Достаточно, – Джейкоб положил кинжал рядом, а истерзанную ладонь поторопился перевязать полоской ткани. – Спасибо вам, Дана.

Она попыталась скрыть улыбку и прижала перебинтованную руку к груди.

– Так души графа и Мары теперь здесь? Жак, они ведь ничего не сделают нам?

– Да… вероятно, они здесь. И они не успеют ничего сделать, ежели вы поступите как надо. Медальон при вас?

– Конечно!

Дана с готовностью протянула его Джейкобу – но тот не взял. Смотрел на Дану вопросительно и как будто чего-то ждал от нее. Возникла заминка. Они и впрямь не знали толком, что делать…

– Я ведь обещала, что сумею помочь, – напомнила та, что так похожа на Лару. И подошла. – Позволите?

Несмело потянулась к медальону, и Джейкоб одобрительным кивком позволил Дане его отдать. Ненадолго.

Она только взяла его в руки, любовно, в самый последний раз, погладила пальцами взмывшую ввысь ласточку. Наклонила, чтобы редкие солнечные лучи позолотили острый клюв Ворона. Она невесомо нажала на нужные точки – и крышка медальона откинулась в сторону.

Дана ахнула, совершенно к этому не готовая.

– Здесь, разумеется, есть секрет, Даночка, – пояснила она Лариным голосом.

Сложенные кольцом, внутри покоились две пряди волос, переплетенные в одну. Соединенные навек. Светлые и темные.

– Я и не знала о том… – пролепетала Дана. – Боже мой, что это? Волосы?

– Волосы, – подтвердила она. – Я и сама узнала о тайнике совсем недавно.

– Лгунья… – прошептала Лара не в силах сделать большее.

– Дана, это волосы вашего отца и Мары, – пояснил Джейкоб. – Мара срезала по одной пряди и соединила их, соединив тем души. Разделить их отныне невозможно: погибнет ее душа – погибнет и его…

Кажется, он хотел сказать еще что-то, но Дана мученически потерла висок:

– Боже мой, у меня больше нет сил, Жак. Хватит. Покончим с этим как можно скорее. Что нужно сделать с ними – уничтожить, сжечь? Что?!

Она сама мчалась в пропасть, сама торопила погибель – глупая, но решительная Дана. А та другая, похожая на Лару, уже не таила улыбки.

– Лгунья… – Лара почувствовала влагу на щеках. – Лгунья, лгунья!..

– Сжечь, – согласился Джейкоб с некоторой заминкой.

И Дана не сомневалась более. Сделала твердый шаг к жаровне, где полыхало пламя, и вытряхнула в него волосы так, словно это был мусор.

– Все? – спросила она требовательно.

– Да…

Джейкоб нахмурился. Может быть, только теперь и усомнился – все ли правильно они сделали? Впрочем, это уже не важно.

Лара стояла посреди своей тесной комнатки и смотрела на тех двоих по ту сторону стекла. Знала, что Дана нынче подбирает слова, чтобы сказать что-то. О своем, о глупом, о земном. Смотрела – и знала, что она не успеет. Смотрела – и по щекам ее текли слезы.

Дана, еще не понимая ничего, заправила за ухо выбившуюся прядь волос, и вдруг по ее красивому лицу пробежала тень. А после его исказила гримаса боли, словно ей снова режут руку. Не позволив себе ахнуть, Дана оперлась на каменный алтарь.

Упасть не позволил Джейкоб:

– Дана… – Он тоже ничего не понимал. – Что? Что с вами?

– Не знаю… давит в груди, не могу дышать. Жак…

…а он и сам едва удержал ослабевшую Дану – сам дышал тяжело и через силу. В конце концов, опустил ее на каменный пол, уперся в плиты руками – и не сумел подняться.

А потом встретился глазами с ней. С той другой.

– Ты… – прохрипел Джейкоб. И снова не смог встать.

Она молча стояла в двух шагах и даже не шелохнулась до той поры. А в кармане Лариного платья бережно были сложены две пряди волос – темные и светлые.

Темные, как у графа Ордынцева, и светлые, как у Мары.

Темные, как у Даны, и светлые, как у Джейкоба.

– Лгунья, лгунья, лгунья! – вскричала Лара и, что было сил, ударила кулаками в стекло. Еще раз и еще, и еще… покуда в очередной раз ни осознала свою беспомощность.

Плача, Лара упала на колени, сжалась в комок и закрыла руками уши, чтобы не слышать, как они умирают, чтобы ничего не слышать…

Джейкоб еще хрипел, борясь за жизнь, когда она все-таки подошла – осторожно и не торопясь. Присела рядом.

– Разумеется, в медальоне были не наши с Николаем волосы, а твои и твоей неудавшейся невесты, – сказала та, другая. – Забавно, оказалось, у вас обоих скверная привычка не чистить гребни для волос.

Она дотянулась и нежно погладила его щеку тыльной стороной ладони:

– Вот ведь как все вышло, милый Джейкоб… А ведь я сперва думала в твое тело поселить душу Николая. Ты всегда нравился мне больше. Мы были бы такой красивой парой.

Грохот сброшенной на пол горящей жаровни заставил ее вскочить на ноги и обернуться.

* * *

– Кто-нибудь! Сюда! Скорее, черт возьми!

Кричал Несвицкий – Дмитрий услышал его голос задолго до того, как добрался до детской на третьем этаже. Однако помощь требовалась не ему.

Кон, напуганный, встревоженный, искал лакеев – да, завидев Рахманова, ухватил за рукав и повел за собою – в комнату, бывшую когда-то детской. Дверь смежного с нею помещения была нынче распахнута настежь, и в проеме ее Дмитрий еще издали увидел край пестрой женской юбки.

Лара… Сердце зашлось в таком волнении, какого Дмитрий от себя не ожидал. Но уже через миг отлегло – нет, не Лара. Юлия.

Она полулежала, привалившись спиною к стенке – волосы на виске слиплись от крови.

– Мертва? – без голоса спросил Дмитрий.

– Да нет же – жива!

Конни видимо уже не в первый раз приложил портсигар с полированной поверхностью к губам мачехи. Но та и сама слабо шевельнула разбитой головой.

– Откуда она здесь? – спросил Рахманов, покуда Конни помогал ей подняться. Спохватился, бросился к ним и закинул вторую руку женщины себе на шею.

– Не знаю – в комнате была заперта. – Конни, скосив глаза на лицо мачехи, шепотом ему признался: – Дмитрий Михайлович, меня ведь Лара сюда послала. Говорит, подарок меня здесь ждет. Дмитрий Михайлович, неужто Лара хотела, чтобы я… чтобы добил ее? Чтобы скорее получил свое наследство?.. С нею что-то неладное творится, с Ларой… точно вам говорю!

– Они нынче в башне? Наверху?

– Да. Это нужно прекратить – то, что они делают. Немедля…

Договорить Конни не успел: ахнул на пороге комнаты Александр Наумович.

– Юленька… Юлия Николаевна, – позвал он. – Вы ли это? Как? Откуда?

А та уже достаточно пришла в себя, чтобы отказаться от помощи и встать на ноги самостоятельно. Ордынцева она узнала, конечно. Давно узнала – оттого и пряталась от него с первого же дня. Боялась, что тот разгадает ее тайну. Теперь же, когда все было кончено, без сил привалилась к стене и закрыла лицо руками, будто надеясь тем скрыться ото всех.

Один лишь Ордынцев и осмелился к ней приблизиться. Рассеянно придвинул колченогий, брошенный здесь стул – и все пытался заглянуть ей в лицо.

– Юлия Николаевна, неужто и правда вы тогда поехали сюда, за Николаем? Но зачем же, Юленька, на что вы надеялись?

Та отняла руки от лица. Она вовсе не плакала, как оказалось.

– Сами уж догадались – зачем, Александр Наумович! – резко ответила Юлия. – Он был моим, моим! И никогда бы так не поступил со мною, будучи в здравом уме – оттого и поехала! Не вам меня судить!

– Я не сужу, Юленька… вы сядьте.

Ордынцев еще ближе придвинул стул, и Юлия Николаевна, помедлив, все-таки села. Как ни старалась она выглядеть сильной – едва держалась на ногах.

– Так это правда? Вы устроились няней при его дочери, Юленька? – снова спросил Ордынцев. – Но как же – неужто Николай вас не узнал?

Юлия мотнула головой:

– Николай бы и родную мать не узнал – настолько она его поработила.

– Она – это Мара? – спросил Дмитрий, до той поры в разговор не вмешивающийся. – Марья Потапова, его жена?

– Она не жена ему, – Юлия дернулась так, будто ее ударили. – Николай не женился на ней и никогда бы не женился! Да, это все она, Дмитрий Михайлович. Мара родила ему дочь, но вовсе не занималась ею, рада была сбросить все обязанности на няньку – тут-то Акулина и привела к ней меня. А Николай меня не узнал… Акулина говорила, шансов нет, говорила, что он никогда не вспомнит меня – но я ей не поверила. И не зря. Три года я провела в его доме и каждый день молилась, чтобы он вспомнил. И он вспомнил, Дмитрий Михайлович. Незадолго до того, как она его погубила – но вспомнил. А она, конечно, не простила ему предательства – она считала это предательством.

– И тогда Мара убила его?

– Она хотела не убить его, а наказать. Проучить. Перед тем, как провести свой чудовищный ритуал, она сказала Николаю, что самое дорогое, что у него есть, его дочка, его Бэтси, горит нынче заживо в верхней комнате башни. Сказала, что сделала это во имя их любви – потому как, чтобы связать их души и подарить им обоим второй шанс, требовалась жертва. Дорогая жертва, высокая цена. Я была там… слышала все – но не могла спасти их обоих. Должна была выбрать: Николай или его дочь.

– И вы спасли девочку?

Юлия без сил кивнула.

– А Акулина Потапова?– допытывался Рахманов. – Почему вы о ней упомянули? Это она выдумала остальное: сказать всем, будто Мара все-таки погубила дочь – заставить селян возненавидеть Мару и казнить ее?

Юлия снова кивнула:

– На обеих нас грех. Вместе мы так решили – я и Акулина. Акулина мать ей, Маре. Вы не знали? Это она жила в доме на окраине леса, это она вырастила Мару и всему ее научила. На свою беду. Акулина жалела о том – потому и мне помогала и делом, и советом.

Рахманов слушал ее хмуро и молчал. Припомнил тут, конечно, что Акулина по батюшке Потаповой звалась – и Ордынцев в завещании свою невенчанную жену называл Марьей Потаповой. Не совпадение это было, выходит.

– Мне Акулина все и рассказала. И тоже научила кое-чему… Пять лет Николай должен был быть бесплотным неприкаянным духом – таково его наказание за измену. А по истечению срока Мара намеревалась подарить ему новую жизнь. Новое молодое тело. Для того и убивала она этих мужчин. Вырезала сердца, проводила ритуал и звала Ворона, что хранил душу Николая. Но Николай не хотел возвращаться к ней. Ему пришлось ждать еще три года… покуда я найду умирающего беспризорного мальчишку, ограбившего его усыпальницу. Я не хотела этого делать. Сомневалась до последнего. Тешила себя, что вы, Дмитрий Михайлович, и так уж были не жилец – до утра бы не протянули. Потому я и решилась на ритуал. Спасти хотела его. Прочитала все заклинания и призвала Ворона, хранящего душу Николая. Все как Акулина учила. Оставался лишь последний шаг. Я думала это легко – убить умирающего. Другие назвали бы это милосердием. А я не сумела вонзить нож в еще живого человека. Не сумела…

– Мара хочет завершить ритуал, начатый вами… – договорил за нее Дмитрий.

Впрочем, он знал это и прежде – Мара таиться от него не стала. И он бы пошел на это, ей-богу пошел, чтобы прекратить все… однако лишь теперь понял, что та же участь ждет Лару.

Мара заняла ее тело, подчинила его себе. А Ларина душа?..

– Прежние души, жившие в теле – что же с ними? – спросил он, надеясь, что Юлия знает ответ.

Она знала. И, прежде чем начала отвечать, из ее глаз градом покатились слезы:

– Мара изгоняет их. В том и заключается суть ритуала. Две души в одном теле не уживутся: новая станет властвовать, только если изгнать прежнюю. Сделать то, чего я с вами проделать не сумела – провести ритуал да вырезать сердце. Ежели вдруг и случается так, что соседствуют две души, то человек будто одновременно и жив, и мертв. Грань между этим светом и тем для него стерта, размыта, потому нередко такой человек получает… дар, способности. Но сказкой такую жизнь не назовешь – платит он сполна.

– А Лара?.. – Дмитрий чувствовал, что задыхается – будто невидимая рука его душила. – Выходит, она уже…

Юлия, предупреждая страшные слова, отчаянно замотала головой:

– Нет! Мара не убивала ее – пока что не убивала. Спасите ее, Дмитрий Михайлович, умоляю вас, сделайте что-нибудь!

* * *

Жизнь за жизнь, смерть за смерть. Высокая цена, которую Мара уплатила за бессмертие – жизнь ее собственной дочери.

За то Акулина возненавидела дочь – за убийство внучки.

За то селяне с Болота казнили Мару – за убийство ребенка.

И это же Рахманов хотел простить Ларе. Нет, не Ларе… эта женщина была ему чужой и незнакомой – а он, словно одурманенный, был согласен выполнить все ее прихоти…

* * *

Потайной ход на крышу заперт не был: взбежав по лестнице, Дмитрий первым делом увидел жаровню, опрокинутую, но еще горящую. А после Дану и Харди на каменном полу – и Лару над ним. Ни капли сочувствия тогда не было ни в глазах ее, ни в движениях. Несвицкий прав – она сама на себя не похожа. Ведь это она с ними сделала – больше некому!

– Прекрати это, Лара! Прекрати немедля! – Дмитрий ногами, не чувствуя жара огня, затоптал остатки углей – а что ему делать дальше не представлял.

Живы ли еще Дана и Харди? И как ему быть с Ларой, стоявшей над ними? Мгновение назад на лице ее блуждала самодовольная ухмылка чужой, незнакомой ему женщины – а теперь это вновь была Лара. Удивленными распахнутыми глазами она смотрела на него и не понимала как будто, отчего он так зол.

– Митя… – слабо позвала она, – что ты делаешь? Где мы?..

Она словно и правда не помнила, как оказалась здесь, на верхушке башни – поежилась и обняла себя за плечи. Снова позвала:

– Митенька, уведи меня отсюда…

Притворяется…

Или нет?

Когда-то именно его окрик заставил Лару прийти в себя и бросить нож, которым она хотела убить Дану. Должно быть, то же самое и теперь случилось. Она тянула к нему руки, умоляя о защите – и Дмитрий не мог ей в этой защите отказать. Снял сюртук, чтобы накинуть ей на плечи и защитить от ветра.

– Это уже не Лара.

Харди позади нее упирался руками в каменный пол и медленно, с трудом пытался встать.

– Это не Лара, – повторил он, – не верь ей.

А Дмитрий ведь и сам это понимал. Понимал – но принять не мог, держался за иллюзию, изо всех сил и хотел ей поверить. Женщина, так похожая на Лару, чувствовала это очень хорошо.

– Митенька, Митя, не слушай его – это все та же я, – молила она, жадно цепляясь за его плечи. – Он ведь хотел погубить нас – и тебя, и меня! Не слушай его, осталось совсем немного, милый мой, и мы будем вместе!

До чего же она была похожа… и все-таки это была не Лара. Что-то изменилось в ней, что-то неуловимое. Голос? Глаза? Да, должно быть глаза. Они смотрели на мир не восхищенно, как прежде – а спокойно и уверенно, как смотрит человек, осознающий свою власть над прочими.

– Я не знаю тебя, – пробормотал он, не решившись все-таки снять с плеч ее руки. – И я хочу быть не с тобой, а с той девочкой. Лара, ведь ты слышишь меня? Очнись, Лара…

Он несильно встряхнул ее.

– Той девочки больше нет, – поморщилась эта другая и теперь уж и не пыталась быть похожей на Лару хоть чем-то. Она усмехнулась: – Ты помнишь, что стало с Анной? То же будет с твоей драгоценной Ларой – высохнет изнутри за минуту и умрет на твоих руках – ежели теперь я покину это тело. Ежели ты послушаешь его и уничтожишь мой дух.

Дмитрий ей не верил. Нашел глазами Харди, надеясь, что хотя бы тот подскажет выход – но он угрюмо молчал и до сих пор не мог подняться на ноги. И все-таки выход должен быть! Должен! Дмитрий снова встряхнул ее за плечи:

– Лара, опомнись!

И снова ему почудилось, что смотрят на него не чужие глаза, а родные, Ларины.

– Ну же, милый мой, решайся… – с прежней мольбой попросила она. – И не лги, будто тебе нужна та девочка. Кому ты лжешь – себе? Ведь не она, а я была в твоих снах. Я звала тебя все эти годы и молила спасти меня. И я понимаю тебя, мой милый, понимаю куда лучше, чем она – маленькая и глупая Лара, совершенно не знающая жизни, не знающая, через что ты прошел. Осудившая тебя так легко и не желающая даже выслушать. Отпусти же ее. Ей теперь хорошо и без нас – она в лучшем мире… А у тебя нет иного выбора, кроме как стать счастливым.

Отчего-то в этот раз Дмитрий не нашел слов, чтобы ей возразить. Она и впрямь знала все, что знала Лара. И она понимала его гораздо лучше Лары. А Дмитрий… наверное, в глубине души он всегда знал, что та наивная девочка не для него. Что если и впрямь ей сейчас лучше – без него?..

Он не сумел ей возразить – а женщина, так похожая на Лару, заговорила еще жарче:

– Слушай же меня, мой милый, и стань счастливым. Ворон уже выбрал тебя: ритуал начали – да не довели до конца. Спасовали, испугались. А я не испугаюсь, ей-богу! Я спасу тебя! Ежели все сделать как надо, то и боль твоя уйдет, и видения, и мигрени мучить не станут… Ну же…

Как сладки были те речи. Как хотелось им поверить.

– Что значит, «довести до конца»? Вырезать мне сердце? Как тем прочим?

– Да! Но ты не умрешь, не бойся, мой милый – ты возродишься снова.

– Возрожусь уже не собой… Николаем Ордынцевым… – закончил за нее Дмитрий.

– Да! – согласилась Мара, и глаза ее засияли ярче. – Но что проку в тебе самом? Кем ты был прежде – вспомни! Никем. Ларе и той ты был таким не нужен. Решай же! Решай сейчас…

И вдруг Мара в несколько скорых шагов оказалась у края башни. Легко забралась на перемычку меж каменными зубцами:

– Помнишь, что я говорила? Мы с тобой связаны навеки: умрешь ты – умру и я. Так решай! – она раскинула руки, будто собиралась взлететь. – Умереть мне – или жить?!

– Нет! Нет, не делай этого, я прошу… не убивай ее!

– Я сделаю все, что ты хочешь, мой милый. – И снова ее улыбка, нежная, Ларина – а после, так и не отойдя от края, ведьма сказала: – Я сделаю все – но и ты сделай, что прошу.

Она медленно повела рукой, и трехгранный кинжал, словно был легок, как птичье перо, поднялся с каменного алтаря. Завис в воздухе ненадолго и – скользнул ведьме в руку.

Дмитрий тяжело перевел дух. Ведьма не говорила более ничего – лишь смотрела и ждала. Ясно чего ждала: вполне однозначно дала понять, что либо он покорится – либо Лара погибнет.

Впрочем, был ли еще хоть малейший шанс вернуть ее?

Шанс был…

– Лара, – позвал он так, будто ведьмы здесь не было. Позвал, глядя в Ларины глаза, говоря лишь с нею, – я знаю, ты слышишь меня. И не только слышишь – это ты ведь ты сбросила жаровню? Ты? Более некому, кроме тебя. А раз так…

Он сделал еще шаг – и распахнул рубаху на груди.

– Давай же! Ну?!

И мгновением позже понял, что проиграл. Улыбка, просиявшая тогда на любимом лице, была не Ларина – совсем не Ларина.

* * *

Лара давно уж колотила по стеклу и ладонями, и кулаками, звала его и не могла дозваться. Сил придавало лишь то, что она и впрямь опрокинула ту жаровню – невесть как, но опрокинула. И тем, наверное, спасла Дану и Джейкоба. Волосы их, сплетенные воедино и заговоренные ведьмой, соединили их души и, сгорев, испепелили бы их тела.

Сила Мары велика… Лара видела это и знала нынче, как никто иной. А сделать ничего не могла.

Сдаться?.. Да как же можно сдаться, ежели слабость твоя не только тебя погубит, но и других! Его погубит, которому не успела высказать ничего, кроме детских глупых упреков да пылких признаний, вычитанных из романтических книжек. А так много еще хочется сказать – и так страшно не успеть…

– Да ты не туда, дочка – вокруг погляди.

Лара ахнула, услышав знакомый голос нянюшки Акулины. Не за стеклом – рядом, за спиною. Обернулась.

Акулина, как бывало прежде, сидела в уголочке и смотрела на нее строго, из-под бровей. И Пушок с нею – вертится у коленок. Вот только комната была не Акулинина – а другой няни, в другом доме.

Лара помнила комнату. И помнила женщину со светлыми тугими косами и сильными заботливыми руками. И видела теперь ее лицо.

– Мама… – без голоса позвала Лара.

Нет, она не была ее матерью – однако Лара звала ее так с тех пор, как выучилась говорить. А той не нравилась. Она хмурила аккуратные брови, гладила Лару по голове и ворчала:

– Какая ж я мама тебе? Юлей зови.

– Мама-Юля! – радостно повторяла Лара.

А та качала головою, снова ворчала что-то под нос – и улыбалась.

Она редко улыбалась. А потом и вовсе перестала. Когда это случилось? Когда та, другая, оставила маленькую Лару на постаменте в верхней комнате башни и подожгла солому.

…Огонь был всюду. Плавился воздух, дым щипал глаза и саднил горло, а оранжевые языки уже лизали каменные плиты, почти касаясь ступней. Вот вспыхнул яркой свечкой подол ее ночной рубашки, и Лара, потеряв всякое самообладание, истошно закричала.

И она пришла. Она всегда приходила, чтобы спасти ее. Лара теперь хорошо видела ее лицо – оттуда, где Лара была теперь, многое видно хорошо.

– Я тебя не брошу, крошка, никогда не брошу! – горячо шептала она маленькой Ларе…

Она обманула. Она ее оставила, подтолкнув к лестнице из башни, а сама сдвинула с места Ворона, чтобы отворить потайной ход на крышу и спасти ее отца.

Не спасла. Не сумела.

– Мама…

В этот раз Лара лишь едва-едва коснулась кончиками пальцев преграды, что отделяла ее от остальных – и стекло покрылось паутиной мелких трещин. Чтобы в следующий миг разлететься на тысячи осколков, ослепив Лару, оглушив ее и лишив возможности видеть что-то большее, чем ее Митю.