Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 175 (всего у книги 227 страниц)

– Ну, возможно продвижение в сторону Серпухова. Выход к Оке с последующим её форсированием.

– То есть моё предположение ты отметаешь начисто?

– Ну если Гудериану удастся захватить Тулу…Но впрочем даже в этом случае всё это слишком авантюрно. Это же распыление сил! Иван Степанович, я очень ценю твою интуицию, твои аналитические способности, но по-моему сейчас ты даешь маху! Вот честное слово!

– Ладно посмотрим. Время нас рассудит, Василий Данилович.

– Да и Верховный не думаю, чтобы с восторгом такую идею воспринял, – произнёс задумчиво Соколовский, – хорошо, а где ещё по твоему нанесут свои удары немцы?

– Ну один точно на Волоколамском направлении. Второй от Старицы в сторону Московского моря далее на Клин и Дмитров. Затем форсирование канала Москва – Волга и продвижение в сторону Ногинск – Орехово-Зуево навстречу Гудериану. Кольцо должно сомкнуться где -то в районе Ногинска или Орехово-Зуево.

– А от Волоколамска удар по шоссе?

– Именно так.

Соколовский вновь склонился над картой.

– Интересное предположение. Но как я понимаю оно увязано у тебя с предположением насчёт Гудериана?

– Разумеется.

– Ну тогда не знаю, – сказал это Соколовский и распрямился, – не знаю, – повторил он.

– На мой взгляд, Василий Данилович, немцам иначе действовать нельзя. Только так! Не иначе.

В ответ Соколовский лишь покачал головой.

– Я бы сказал конечно, что время рассудит, но ты сам, Иван Степанович, знаешь, что такое ошибка с определением направления на котором противник будет наносить свой удар.

– Вот то-то и оно!

– Не знаю, как тебе удастся убедить Верховного. Хотя ты у него сейчас на очень хорошем счету. Так что, может быть, и удастся.

– Попробую, Василий Данилович, непременно попробую. Иного выхода у меня нет. Ошибиться с направлениями главных ударов нам нельзя. Сам понимаешь.

– Ну это всё же пока гипотезы. А вот реальность. Герман Капитонович был сегодня на Малоярославецким направлении. Там чёрт-те что творится. Во многих местах окопы ещё и не начали копать. И неизвестно, когда приступят. А те, которые выкопаны, неполного профиля, убежищ не имеют. Огневая система построена неправильно. Нет огневых точек косоприцельного, фланкирующего и кинжального действия…

– Это где такое безобразие происходит?

– В расположении пятого воздушно-десантного корпуса. Он во втором эшелоне находится.

– Кто командующий? Безуглый кажется?

– Да совершенно точно. Иван Семёнович Безуглый.

– Ну он у меня надолго запомнит всё это своё раздолбайство.

Я подошёл к столу, поднял трубку телефона и позвонил в штаб пятого воздушно-десантного корпуса.

Когда Безуглый взял трубку я поздоровавшись, сказал ядовитым тоном.

– Иван Семёнович, а, что твои богатыри брезгуют окопы рыть? Не брезгуют? Тогда как ты объяснишь мне всё то, что увидел у тебя генерал Маландин?

Отчитав как следует полковника Безуглого и пообещав ему приехать с проверкой в самое ближайшее время, я положил трубку и сказал:

– Чёрт-те что творится. Уже рытьё окопов надо лично на контроль брать! Нет, действительно чёрт-те что!

Соколовский в ответ лишь закивал головой. В этот момент в дверь застучали.

– Войдите, – произнёс я.

В комнату вошёл Никодимов.

– Товарищ командующий фронтом. К вам пришёл один писатель. Сотрудник фронтовой газеты. Добивается приёма. Я и так, и так говорю ему, что, мол, не время, но он настаивает. Уходить не желает.

– Что за писатель? Как фамилия?

– Сурков. Его фамилия – Сурков.

Глава 3

– Сурков? И долго он сидит там? – спросил я Никодимова взволнованным голосом.

– Да наверное, с полчаса.

– Игорь, ну, что же ты! Зови его немедленно!

Никодимов пожал плечами. На его лице было написано: «Ну, меня не предупреждали, что этот самый Сурков такой важный визитёр».

Мой адъютант, закрыв дверь, вышел в приёмную. Я, повернувшись, заметил ироничный взгляд Соколовского.

– Иван Степанович, я и не знал, что ты с поэтами находишь время общаться. Ты, часом, сам стихи писать не начал?

– Не начал, Василий Данилович, не волнуйся. Поэт из меня так себе. В жизни, может быть, пару строчек и срифмовал. Да и то, такие это рифмы были, что хорошо, что их никто не услышал.

Дверь приоткрылась, и в комнату вошёл Алексей Сурков собственной персоной.

– Товарищ генерал-полковник, разрешите войти?

– Алексей Александрович, ну вы ещё спрашиваете! Конечно, заходите, – сказал в ответ я, – проходите и садитесь.

Сурков прошёл к столу, выдвинул один из стульев и сел на него.

– Ну, что Алексей Александрович, чем вы нас порадуете на этот раз? – спросил я его, чувствуя, как у меня буквально замирает сердце.

Сурков откашлялся, пригладил волосы и начал:

– Знаете товарищ генерал-полковник, наша встреча с вами тогда произвела на меня очень большое впечатление. Особенно вот эти строки, которые вы надиктовали мне: – «до тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага». Очень мне эти строки запали в душу. И просьба ваша тоже. Действительно, лирические стихотворения сейчас очень нужны нашим бойцам, всем тем, кто сейчас на передовой. Я как понял это, даже марш защитников Москвы отложил. Марш я всегда успею написать. А о лирическом стихотворении до встречи с вами я как-то даже и не думал. И вдруг такой совет! Знаете, это был самый необычный заказ в моей жизни. Ещё бы! Командующий фронтом заказывает лирическое стихотворение для своих бойцов. И в какое время!

– И как у вас обстоят дела с моим заказом? – спросил я Суркова.

– Ну сначала они обстояли очень и очень плохо. Я пытался написать стихотворение по тому сюжету, который вы мне подсказали, пытался вставить ту строку, которая пришла вам на ум, но у меня ничего не выходило! Вот просто ничего. Либо само стихотворение никак ни шло, либо эта ваша строка решительно не помещалась в нём. А я сразу решил, что эта строка непременно будет в этом моём стихотворении. Непременно! И вот у меня ничего не выходило. И со строкой, и без неё. Я уже мало-помалу стал впадать в уныние. Как же! Пообещал командующему фронтом написать очень нужное лирическое стихотворение, но стихотворение всё никак не выходит и не выходит. Как мне потом при встрече, если такая случится, смотреть вам в глаза?

– Вы, Алексей Александрович, не наказания часом боялись? – с улыбкой спросил я Суркова, – если это так, то вы это напрасно делали. Я понимаю, что у людей творческих далеко не всё по заказу получается. Заказать-то легко. Не всегда легко этот самый заказ выполнить.

– Нет, что вы! Наказания я не боялся. Но меня совесть грызла. Пообещал мол. Даже обещал посвятить лично командующему фронтом. А на выходе что? Да ничего! Получается так, что Алексей Сурков – пустобрёх? Так, что ли?

Я с интересом смотрел на Суркова. Лицо его раскраснелось Он горячо жестикулировал руками. Видно, действительно все те слова, что он говорил мне сейчас, у него шли от самого сердца. Фальши, какой-то натянутости, или, не дай бог, лести я в его словах сейчас не улавливал. На мой взгляд, Сурков был совершенно искренен передо мною. Говорил, как на духу.

– Вы вот сейчас, товарищ генерал-полковник, про какое-то наказание обмолвились, – продолжал Сурков, – не боялся ли я его, если не напишу стихотворение. Да я бы сам себя наказал, если бы не сделал это! Разве я не понимаю, что этот самый заказ – это заказ всех бойцов, которые сейчас на передовой бьются с фашистами! В случае чего – это я бы их заказ, их просьбу не выполнил бы. Им бы пообещал, а не сделал. Им бы по сути в душу плюнул!

– Ну хорошо, Алексей Александрович, я вас понял. Надеюсь, что понял. Понял все мотивы, которые двигают вами. И всё же стихотворение, как вы только что сказали, вам решительно не удавалось. Но не за тем же вы пришли ко мне. Значит, что-то произошло? Интересно, что?

– Да, вы правы. Стихотворение мне решительно не удавалось. Не шло, и всё. Как я ни старался. То есть, конечно, что-то получалось, но на мой взгляд это никуда не годилось. Отдавать такое в печать было решительно невозможно! Но тут на днях у меня случилась очередная поездка на передовую. В расположение одного из стрелковых полков, который держит оборону на Волоколамском направлении. И я оказался в расположении одной из рот. Зашёл в землянку. Там возле маленькой печки собрались бойцы. А один красноармеец сидел чуть поодаль и читал письмо. Я подошёл к нему и спросил от кого письмо? Он поднял на меня глаза и ответил, что, мол, от невесты. А красноармеец совсем молодой. Я расспросил его. Оказалось, что он из Поволжья. А со своей невестой он знаком ещё со школы. Вместе в одном классе учились. И вот посмотрел я на эту землянку, на печку, которую обступили бойцы, и строчки стихотворения сами из меня полились. Разрешите прочесть?

– Конечно, Алексей Александрович, что вы спрашиваете!

Сурков встал со стула и начал читать.

Бьётся в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поёт мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

Ты сейчас далеко-далеко

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге назло,

Заплутавшее счастье зови.

Мне в холодной землянке тепло

От твоей негасимой любви.

Прочитав стихотворение Сурков замолчал, вопросительно глядя на меня. Я чуть помолчал и сказал ему:

– Вы знаете, Алексей Александрович, я, конечно, не силён в поэзии, моё основное занятие военное дело, но, на мой дилетантский взгляд, этому вашему стихотворению, которое вы только что прочли, уготовано бессмертие. Именно так! Бессмертие!

– И вашим строчкам, товарищ генерал-полковник, место нашлось, – с облегчением в голосе сказал Сурков.

– Ну, что мои строчки! Так, в голову ни с того ни с сего пришли. Тоже нашли поэта. Всё сделали вы. Стихотворение опубликовано?

– Нет. Пока нет.

– Публикуйте немедленно!

Похоже, что всё-таки я своим вмешательством здорово изменил судьбу «Землянки».

Мало того, что стихотворение появилось на месяц раньше. Оно раньше будет и опубликовано. А значит, почти наверняка и раньше появится песня. В той иной реальности она появилась лишь в феврале 1942 года. И впервые её исполнила Лидия Русланова. Самое интересное, что цензура придралась к тексту, найдя его излишне пессимистичным, и потребовала изменить его. К счастью у этих долбодятлов-перестраховщиков так и ничего и не вышло. Народ – фронтовики – категорически отказался воспринимать исправленный текст «Землянки». Так и осталось жить стихотворение, ставшее песней в своём первоначальном варианте.

– А с посвящением? Как быть с посвящением лично вам? – спросил меня Сурков.

В ответ на это я лишь рассмеялся и махнул рукой.

– Да бог с ним, с этим посвящением! Вы главное опубликуйте стихотворение. Мне это ваше посвящение совсем не требуется. Вы лучше посвятите его всем тем бойцам, которые сейчас Москву вместе с нами защищают. Вот это будет дело! А мне славы достаточно! Как, кстати настроение в войсках? Вы же, как я понимаю, часто там бываете?

– Да, приходится.

– Ну и что? Как настроение у бойцов? Вы сами должны понимать, что я лично в основном в штабах бываю, да донесения Политотдела фронта читаю. А этого, на мой взгляд, всё же недостаточно. А вот так с живым человеком, который на передовой бывает, не всякий раз поговорить удаётся.

Сурков задумался, а потом произнёс:

– Крепкое настроение в войсках, на мой взгляд. Крепкое.

– Это как?

– А вот так! Бойцы уверены, что если даже немцы и перейдут вновь в наступление, то ничего у них на этот раз не выйдет. Учёные мы уже. Вы знаете, товарищ генерал-полковник, октябрьское отступление очень здорово подняло дух войск.

– Вот даже как?

– Да, это именно так.

– Растолкуйте мне это Алексей Александрович.

– Ну как бы это объяснить… Раньше немцы нас, чего уж скрывать, гнали. А сейчас всё было по-другому. Бойцы же не дураки. Они видели, что фашисты и на этот раз хотели нас окружить и разгромить. Но ничего у них не вышло. Все их планы рухнули. Мы вовремя отошли и оставили их с носом. Да, территорию оставили, и приличную, но главного добились. Войска сберегли. И потери у нас немаленькие, но ведь и немец кровью умылся. А то, что он пока сильнее нас и вынуждает пока отступать, так это всё временно и поправимо.

– Значит, так настроены бойцы?

– Именно так, товарищ генерал-полковник. В отличие от немцев. Мне же протоколы допросов немецких пленных тоже читать приходится. У них мало-помалу уныние наступает. Нет той наглости, которая летом была. Исчезла она куда-то. Испарилась. Всё больше немецких пленных начинают в Гитлере сомневаться. В нём лично и в его планах. Ещё бы! Перед ними реально участь армии Наполеона замаячила! Боятся они этого. Погибели своей здесь под Москвой боятся. Чувствуется это.

– Ну что же, я понял вас, Алексей Александрович. Большое спасибо вам. И за стихотворение, и за информацию. Правда, не будем пока впадать в безудержный оптимизм. Как-никак враг ещё очень и очень силён. Так что забот и хлопот у нас предстоит впереди очень и очень немало! Не скрою от вас, мы ожидаем, что вскоре немцы возобновят своё наступление на Москву. Сил у них пока ещё очень много. Так что впереди ещё немало горячих и трудных дней.

Когда Сурков вышел из моего кабинета, Соколовский сказал мне с иронией в голосе:

– А ты, Иван Степанович, как я посмотрю, поэт! Что это были за строчки, которые Сурков не мог вставить в своё стихотворение, хотя очень хотел? Ты правда их сочинил?

– Да пустяки! – и я махнул рукой, – тоже скажешь. Ну какой я там поэт?

– И всё же?

– Да выезжал я как-то в войска. Это ещё в самом начале было. И вот еду, еду, а у меня рифмованная строчка в голове всё вертится и вертится.

– И что это за строчка?

– «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага». Приехал обратно к себе в штаб, а тут мне докладывают, что по мою душу корреспонденты явились. Сурков и Петров. Ну это ещё в тот день было, когда Мехлис к нам приезжал. Они, кстати, с ним и прибыли. Помнишь?

– Конечно помню. Лев Захарович весь Политотдел фронта за полчаса раком поставил. Хорошо хоть, Николай Александрович Булганин за политотдельцев немного вступился. А то я думал, что уже до расстрелов перед строем дело дойдёт. На Лестеве лица не было. В ту ночь ещё Рокоссовский из окружения через Днепр выходил. Это товарища Мехлиса отвлекло немного.

– Правда, потом он погром в медсанбате устроил. В том самом, в котором Константину Константиновичу первую помощь оказывали.

– Да уж. Лев Захарович, как всегда был в своём репертуаре. Начальника Политотдела фронта дивизионного комиссара Лестева отчитывал как мальчишку. В присутствии подчинённых между прочим. Какие он у него там нарушения и недостатки нашёл, о том ведает лишь Господь Бог. Ну и товарищ Мехлис, естественно.

– Ну Так что же дальше-то было? – спросил меня Соколовский, – узнал ты, что к тебе корреспонденты прибыли. И что?

– Ну как что? Я, как ты понимаешь, не лишён толики тщеславия. А тут такие знаменитые авторы! Особенно Петров. Как-никак соавтор «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка»! Хотя времени у меня тогда в самый обрез было, решил их принять. Ну, сидим, разговариваем. Кстати, из них двоих говорил в основном один Петров. Всё-таки корреспондент от Совинформбюро. Фигура! Сурков-то наш местный. Поэтому он в основном больше помалкивал. Ну, а я, видя, что ко мне зашёл в гости самый что ни на есть настоящий поэт, решил этим воспользоваться. И сделал ему заказ на стихотворение.

– Вот даже как!

– Да вот так. Ну, а что? Война-то, она и в умах идёт. Не только на поле боя. Помнишь, что Наполеон говорил о соотношении морального и материального факторов в войне?

– Помню конечно. Но мне раньше думалось, что такими вещами всё больше Политотдел должен заниматься.

Ну вот они почему-то не догадались.

– Значит правильно их товарищ Мехлис их раком поставил.

– Ну их он ставил раком, как я понимаю, совсем не за это. В основном за неполадки в бумажной отчётности.

– И что было дальше?

– А дальше…Дальше я и говорю Суркову, что, мол, не хватает у нас лирических стихотворений, которые не хуже всяких маршей, Сурков как раз сказал, что имеет намерение написать марш защитников Москвы, вдохновляли бы красноармейцев и командиров. И представляешь даже рассказал ему возможный сюжет такого стихотворения. И строчку эту привёл, что у меня пол-дня в голове болталась. И вот видишь – итог всего этого.

– Да-а, не устаю тебе удивляться твоим разносторонним талантам, Иван Степанович, ты, оказывается, не только фон Бока дурить умеешь. Ты ещё и поэтам сюжеты стихотворений подсказываешь! Да ещё и предлагаешь им готовые строчки из него.

– Да ладно тебе, Василий Данилович! Скажешь тоже. Один раз-то и вышло. Да и то, честно говоря совершенно случайно.

– Кстати, это стихотворение в большую печать может и не пройти.

– Это почему?

– За пессимизм.

– Ты и вправду так считаешь?

– Я-то нет. А вот цензоры могут и посчитать. Так что ты зря сказал Суркову снять посвящение лично тебе.

– Да ладно тебе, Василий Данилович! Лирическое стихотворение и посвящено мужику! А если и возникнут какие-либо трудности, то я думаю, вступимся за «Землянку»! Вступимся и защитим. Ты как сам-то думаешь?

– Ну, мне лично стихотворение очень понравилось. А если ещё и песня появится на этот текст, то вообще чудесно будет.

– Ну вот видишь! Тебе понравилось. Мне тоже. И бойцам очень понравится, я уверен. Гениальное стихотворение! Если даже Сурков ничего стоящего больше и не напишет, то всё равно слава ему обеспечена. Такие стихи и песни народными становятся. Их века помнить будут!

– А у истоков этой славы стоял командующий фронтом, генерал-полковник Конев Иван Степанович!

– Ну и ехидный ты Василий Данилович! Да, стоял. Иногда появится в нужном месте и сказать нужные слова дорогого стоит! Понятно тебе? Вот я сказал и появился очередной шедевр. Все довольны. В том числе и командующий фронтом. Отобрал, конечно, хлеб у Политотдела, каюсь, но что поделаешь?

Я вдруг подумал, что сейчас на моих глазах рождается великая военная советская песенная и стихотворная военная лирика. И тут же подумал, что у немцев за годы второй мировой войны так ничего подобного и не появилось. Нет, немецкие солдаты пели, конечно, «Лили Марлен» и тому подобные песни, но они созданы ещё в девятнадцатом веке. Ничего подобного советским военным песням, многие из которых пошли в народ, нацисты так и не создали. Хотя, наверное, старались. Но не всё подчиняется желанию. Весь огромный аппарат Геббельса в этом случае сработал вхолостую. Не это ли является прямым указанием на полную и даже какую-то мрачную духовную бесплодность режима Гитлера? А так же на то, что все войны, которые вёл он, являлись воистину и полностью чудовищно несправедливыми? Получается, нацисты в первую очередь, не смотря на все свои усилия, проиграли войну в духовной сфере! И кроме того, это прямо указывало на то, что как ни старались после 1991 года антисоветчики всех рангов, но советский строй имел свою опору в народе. Несмотря на все свои тяготы и, что говорить, местами и на чудовищные несправедливости. То, что это обстоит именно так, я видел даже на примере своего адъютанта. Вряд ли его отец-дворянин выбрал сторону красных в гражданской войне только из шкурнических соображений. Непохоже на это. Шкурник не воспитал бы такого сына. А в Игоре я не заметил пока никакого двоедушия и лицемерия. Советскому строю он был предан, как говорится, до мозга костей. Совершенно искренне. И не походил он на человека, оболваненного пропагандой (хотя влияние пропаганды я не отбрасывал до конца). Во всяком случае, он совершенно не был похож на зрителей многочисленных телевизионных полит-шоу, которые при случае превращались в разъярённых «теле-зомби», абсолютно не приемлющих аргументы противной стороны. Здесь в 1941 году всё было иначе. Хотя, наверное, имелись и оболваненные пропагандой. Вроде того самого Льва Флейшмана, одноклассника Никодимова о котором он рассказал мне. Да, наверное, потом этому человеку было очень трудно ощутить себя в шкуре отверженного. Но самое интересное, что вот сейчас если бы он был жив, то был бы в окопе. И дело даже не в том, что он еврей. На его месте был бы и такой же русский соотечественник, испытавший точно такую же несправедливость. В момент начала гитлеровского вторжения все обиды и память обо всех пережитых несправедливостях мгновенно исчезала из головы этих людей. И в этом заключалась пока непонятная мне сила Советского строя.