Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 139 (всего у книги 227 страниц)

Глава 10. После заката

Барон приехал поздним вечером, и – показалось ли? – но, по-моему, он не очень-то обрадовался, застав Розу в вестибюле своего дома. К слову, искала она нас с Надей по совершенно пустячному поводу, что только укрепило мое недоверие к папенькиной любовнице. Этот ее шофер и в самом деле хотел ограбить особняк? А Роза, что ли, нарочно отослала дворецкого и отвлекала нас? Я бы с удовольствием записала эту дамочку в грабители… Да только в доме была еще Вера, которую, по логике вещей, Роза должна была бы отвлечь первым делом. И, раз не сделала этого, то, может, ее совесть чиста? Может, этот шофер замыслил все в одиночку? Или вообще «светлая» мысль об ограблении пришла к нему внезапно…

Как бы там ни было, я мрачно наблюдала за парочкой из окна Гобеленовой гостиной. И снова заметила, что за ними же наблюдает и Вера, стоя на лестнице. Тайком, исподтишка. В какой-то момент она не выдержала: фыркнула чуть ли ни в голос и взбежала на один пролет вверх – на «детский» этаж.

– Вижу, и вам не по душе эта театралка, – заметила я, когда она со мной поравнялась.

Вера вздрогнула, устыдившись, наверное, что ее чувства так очевидны, но тотчас надменно свела брови:

– Разумеется, не по душе. Что мне отвечать, если Надюша спросит, кто она такая?!

Выкрутилась тетушка Вера.

Сколько ей? Моя ровесница, наверное – то есть, еще молода и в самом соку. Не знаю: может, в 1913 женщина двадцати семи лет – уже безнадежно старая дева, которой пора бронировать место на кладбище, но мне казалось, Вера остается в доме не ради одной лишь племянницы. Что-то еще держало ее здесь.

Просто нужно было видеть, с какой невысказанной тоской она смотрит на фон Гирса, когда думает, что никого нет рядом.

И как покрывается красными пятнами ее лицо, стоит зазвучать где-то переливчатому смеху Розы.

И как подолгу Вера и фон Гирс беседуют в его кабинете по утрам, пока Роза музицирует в гостиной. Идиллия. Как пить дать – тетушка надеется однажды стать новой баронессой. А тут Роза откуда ни возьмись. Сомнительно, конечно, что фон Гирс на этой Розе женится – и все-таки побеспокоиться заставляет…

Интересно еще, как давно Вера живет в особняке? Приехала после смерти сестры? Или чуть раньше?

Барон фон Гирс – шикарный мужчина, глупо с этим спорить. Никто из моих бывших рядом с ним не стоял. Наверное, он способен вскружить голову любой девице, особенно неопытной. Ну а влюбленная неопытная девица – она как мартышка с гранатой. Уж я-то знаю. Способна ради великой своей любви на такие сумасшедшие поступки, что диву даешься.

Впрочем, что-то меня занесло. Я скорее отмахнулась от страшных мыслей и, вслед за Верой, отправилась в детскую – укладывать подопечную спать.

* * *

Разумеется, отец опять не навестил Надюшу перед сном. Но девочка уже и не ждала. Впечатлений сегодняшний день принес уйму – и вскоре она крепко заснула.

Вера ушла.

Я, включив маленький ночник, долго сидела с книгой в кресле возле детской кровати. Прислушивалась к мерному дыханию девочки и надеялась, что отгоняю монстров, которые могут потревожить ее сон. А еще я хотела убедиться, что Надя точно спит.

Когда дыхание девочки выровнялось окончательно, я осторожно, стараясь не разбудить, подняла Доротею, сидящую на уголке Надиной постели. Потушила ночник и вместе с куклой на цыпочках отошла в дальний угол просторной детской. Доротею усадила на подоконник, сама запрыгнула туда же.

Свет зажигать не стала: зрение привыкло к темноте, и я совершенно точно уловила момент, когда стеклянные глаза куклы с тихим щелчком повернулись в глазницах.

– Ну? – требовательно спросила она. – Ты была в комнатах баронессы?

– Тихо!

Я выразительно указала глазами на спящую Надю, мол, услышит. Но кукла лишь поморщилась фарфоровым личиком и, не понижая тонкого голоска, заявила:

– Надя меня не услышит! Неужели ты думаешь, Маргарита, я не поговорила бы с нею, если б могла! Только ты меня слышишь! Глупая твоя голова!

– Почему?..

– Об этом тебя нужно спросить. Может, мой голос вообще плод твоего воображения, – кукла мерзко захихикала. – Думай сама, думай, Маргарита! Ты ведь была в комнатах баронессы! Ты видела! Что ты сделала, прежде чем увидела?!

– Ничего… – растерялась я окончательно. – Я лежала на кровати. А потом села в кресло. Я даже не уверена, что там было что-то! Все происходило как в тумане… и все-таки я четко осознавала, что все случилось именно так, а не иначе. Я не видела это, Доротея, я знала, что все было так. Словно я прикоснулась к чужой жизни. А еще… еще такой же точно туман уже был в моей жизни. Давно, в детстве.

Я нервно облизнула губы, не зная, стоит ли рассказывать. Вдруг Доротея и правда плод моего воображения – а я тут распинаюсь? Но «плод» прикрикнул:

– Ну?!

– Я была тогда совсем маленькой, – нехотя продолжила я, – и родители подарили мне куклу на день рождения. Мою первую куклу. Ее звали Таня, и она была той еще хулиганкой. Минуты не сидела спокойно. Мы много смеялись, шутили, как подружки, проказничали… Маму это злило. Она думала, я нарочно устраиваю беспорядок, шум, пугаю младших сестер – а потом валю вину на куклу. Мама пригрозила выбросить ее, если я не прекращу так себя вести – и после этого Таня со мной не говорила. Никогда. Но я все равно все-все знала о ней, Доротея! И о ней, и обо всех следующих куклах! Я потому, может быть, и любила их так сильно, что, стоило мне коснуться кукольного тельца – каждая будто делилась своей историей. Делилась прошлым, будущем; просила моей помощи или сама обещала помочь. Они все для меня как живые, понимаешь? Но я привыкла к этому, давно привыкла. Я искренне считала, что это все моя фантазия, и что я на самом деле выдумываю небылицы, а потом ношусь с ними, вместо того, чтобы заняться чем-то полезным. Вместо того чтобы жить серьезно и правильно, как все нормальные люди живут!.. Но сегодня, в спальне баронессы, я все вспоминала. Сначала пришел туман, как и тогда, в детстве, а потом вспышка – и я вспомнила, Доротея, как Таня со мной говорила, и вспомнила, что это не выдумка! А потом так же ясно, как истории своих кукол, я стала слышать истории вещей и мебели в той комнате. Они просто делились со мной тем, что помнили… Господи, я, наверное, и правда сумасшедшая…

– Нет, – писклявый голос Доротеи показался даже чуть менее отталкивающим. – Просто это и есть твоя сила, Маргарита: видеть живое в неживом. Это великий дар, если уметь им пользоваться! Ведь каждый неживой предмет обладает памятью – он много видел и много слышал. Ты одна из немногих, Маргарита, кто может это прочесть. Ты ведь понимаешь, что я просто кукла? А куклы не умеют разговаривать. Хотя они многое могли бы рассказать.

Что ответить на это, я не знала. Тысячу вопросов мне хотелось задать… но мой взгляд упал на окно, и само собою вырвалось только:

– Доротея, гляди, снег пошел!

Крупные белые хлопья как бабочки парили в ночном небе и медленно тонули в черных водах Мойки. Зато перила, мостовая, брошенное у крыльца авто светлели на глазах, покрываясь слоем пушистого снега. Первый снег в ноябре 1913 года. Не желал им укутываться только одинокий мужчина без головного убора и в мятом плаще.

Он стоял, опершись на ограду набережной, и смотрел как тонет в Мойке снег. Гриша. Не ушел все-таки. Я хорошо понимала, что стоит он здесь не для того, чтобы защитить меня – наоборот, обрадуется, если его брат вдруг начнет меня убивать, да еще и при свидетелях. И все-таки я была рада, что он не ушел…

И тут я вздрогнула – потому что темноту в детской прорезал луч света из-под двери.

* * *

Кто-то стоял там. Я ахнула, дрожащими руками схватила Доротею и зачем-то зажала ей рот. Сама затихла на подоконнике.

А в комнату вошел барон фон Гирс. Оставил газовый светильник за дверью, закрыл за собою и шагнул в темноту. Я не дышала. Один лишь его взгляд на проем окна – и он меня увидит. Но он смотрел не на окно, а на спящую Надюшу. Смотрел долго, будто вслушивался в ее дыхание. Убеждался, что девочка спит. Подошел к постели и, опустившись на оба колена, осторожно погладил пальцами ее волосы. Тихо, едва-едва.

В темноте я не видела почти его лица, но сама поза, осторожные касания дочкиных волос – все говорило, что он крайне уязвим сейчас. Ручаюсь, он боялся быть застигнутым куда больше, чем я…

Долго ли он пробыл у Надиной постели? Не знаю, мне казалось вечность – так медленно тянулось для меня время. Даже когда барон поднялся во весь рост, чтобы вернуться к двери, я не расслабилась. И не зря, как оказалось.

Там, у двери, уже потянув ручку – он вдруг резко обернулся. На окно. На меня.

Сама ли я себя выдала, или это случайность, но я страшно перепугалась. Подбирала слова, чтобы хоть что-то сказать, робко встала с подоконника, протянула руку…

А он в ужасе попятился, наткнувшись спиной на дверной косяк.

– Ты?! – Фон Гирс вскрикнул так, что я услышала неподдельный страх в его голосе – вперемешку с попыткой этот страх заглушить. – Зачем ты мучаешь меня? Зачем ходишь следом?! Прочь!

Только теперь к нему и вернулось самообладание: фон Гирс схватил оставленный за дверью светильник, поднял и взмахнул им над головой, озаряя всю комнату.

Господи, боже… он видит свою жену. Я поздно сообразила, что, глядя на меня против света, он в силах рассмотреть лишь женский силуэт. И поспешила успокоить: сделала еще шаг, вышла на середину комнаты:

– Не кричите, Георгий Николаевич… – попросила я. – Надю разбудите. Это всего лишь я.

Гримаса ужаса еще не сошла с его лица. Он будто до сих пор видел свою мертвую жену. Смотрел на нее – а на него смотрела я.

– Папа… папочка, это ты? – сонно завозилась Надюша.

И тем спасла нас обоих.

Ее отец словно по щелчку вышел из оцепенения – но так и не сказал ничего. Молча попятился к дверям. Я же бросилась к девочке, уговаривая ее не волноваться.

Когда же снова обернулась на дверной проем – фон Гирса уже и след простыл. Только распахнутая дверь подсказывала, что он действительно здесь был.

* * *

В эту ночь я почти не спала. Сначала успокаивала Надю, потом сама ворочалась без сна и даже под утро не угомонилась. Еще не рассвело толком, а я уже встала и даже самостоятельно оделась – с четким осознанием, что мне нужно вырваться из этого дома хотя бы ненадолго. Пройтись и привести в порядок мысли. Еще лучше сесть за руль, потому как ничто не успокаивало меня больше, чем дорога – но пешая прогулка тоже сойдет.

Снега нападало порядочно, и растаять он еще не успел. Пожалуй, можно считать, что наступила зима. Я щурилась неожиданно ясному в это утро ноябрьскому небу да осматривалась по сторонам.

Конечно, я давно уже сообразила, на какой именно улице стоит шикарный особняк фон Гирса. Я хорошо знала эту улицу, да и вообще центр Петербурга знала отлично. Как не знать, если по этим же набережным в пору студенчества мы с однокурсниками гуляли длинными белыми ночами. У одного из череды этих фонарей бывший мой муж впервые меня поцеловал. А вот в этом доме, соседствующим с особняком, в 2018 устроили неоправданно дорогой ресторан, куда уже после развода меня пару раз водил другой мой мужчина.

Да, я знала эти места как свои пять пальцев.

И, вместе с тем, я совершенно не помнила в своем времени особняка, даже отдаленно похожего на дом фон Гирса. Занятно…

Некоторое время я стояла у ворот и пыталась выдумать хоть какое-то объяснение этой странности. А потом обратила взор на соседний дом, тот самый, с будущим рестораном. Помнится, Кики рассказывала, именно там располагалась когда-то первая ювелирная лавка Карла фон Гирса.

Сейчас это здание было обыкновенным жилым домом, и на первом этаже снова располагалась какая-то лавка. Ничего здесь не напоминало о знаменитом ювелире. Из любопытства я даже решилась обойти здание, тем более что его подворотня не была ничем огорожена. И со двора мне, конечно, открылся вид куда более заброшенный: фасад как с подарочной открытки, задворки как из фильма ужасов – типичный Питер.

Имелся здесь, разумеется, и черный вход – под ржавым покосившимся козырьком, но с неожиданно крепкой деревянной дверью. Табличек нет. Хмыкнув, я дернула дверную ручку – не поддалась. А ведь, судя по нетронутому снегу под ногами, ходят здесь редко. Зачем же такая крепкая дверь?

А потом я невзначай смела налипший на дверные доски снег и увидела вырезную на старой древесине такую же старую розу. Розу – точь-в-точь как на стенах по пути в Гостиную Маргариты, у меня даже дыхание перехватило! Это ведь действительно первая ювелирная лавка Карла фон Гирса. И его мастерская тоже наверняка была там. Вот бы попасть внутрь…

Впрочем, я быстро спустилась с небес на землю. Сколько лет это помещение заброшено? Десять? Двадцать? Кроме груды хлама там вряд ли что-то осталось. И все-таки…

Еще подергав ручку, походив вокруг, попытавшись заглянуть в забитые досками окна, я вернулась на улицу. И тогда же, задорно скрипя каблуками по первому снегу, вдруг выдумала себе цель на это утро. Настроение мое тотчас улучшилось!

«Серебряная стрела». Так называлась газета, над которой начальствовал Григорий Драгомиров, младший братец моего барона. Адрес вчера дала мне Кики, и оказалось, что редакция находится в паре кварталов от особняка: даже извозчика нанимать не пришлось.

* * *

Не в пример фабрике фон Гирса, редакция «Серебряной стрелы» располагалась в крохотном помещении, через стенку от какой-то грязной пивной. Двое сотрудников оглушительно стучали по клавишам допотопных печатных машинок, еще двое склонили головы над свежими гранками и вяло о чем-то спорили. Все они как один смолили отвратительные вонючие папиросы, а по внешнему виду не слишком-то отличались от завсегдатаев соседнего трактира.

Мне пришлось дважды кашлянуть, чтобы хоть кто-то из этой компании меня заметил.

– Мне нужен Григорий Николаевич, – деловито сообщила я. – Скажите ему, что Марго его ищет – он поймет.

Оба ленно оценили меня взглядами, чем дали понять, что ничего никому сообщать не собираются – и почти синхронно кивнули куда-то в сторону газетных завалов. Там притаилась дверь в начальственный кабинет, оказывается.

Чертыхаясь и едва не до панталон задирая юбку, я перешагивала через коробки и прочий хлам – и одну стопку газет все-таки рассыпала. Вернее, прежде я увидела холеное лицо барона фон Гирса во все первую полосу шириной – а потом от неожиданности рассыпала.

«Новая жертва душегубца?» – гласил огромный заголовок над баронской фотографией.

И далее статья, по которой я невольно пробежалась глазами.

Чем дальше я ту статью читала… тем больше негодования рождалось в моей душе, да все к автору этого, с позволения сказать, «творчества». В результате, дверь в кабинет главного редактора я открыла с размаху – а потом гневно припечатала ладонью к столу его паршивую статейку.

«Очередная дѣвица преклонныхъ лѣт, – говорилось в ней, – выбѣжела намедни въ чемъ мать родила изъ воротъ особняка извѣстнаго мерзавца и душегуба Георгiя фонъ Гирса. Дѣвица, очевидно, является кокоткою, по собственной волѣ сдѣлавшейся содержанкою барона-женоубiйцы. Что ждетъ эту бѣдняжку, из корысти своей и глупости ставшую безвольной жертвой кроваваго барона? По всей очевидности, лишь скорая могила и забвенiе…»

Глава 11. «Серебряная стрела»

– Послушайте, – уже с порога завелась я, – вы вчера спасли мне жизнь – это так, и я вам страшно благодарна. Но даже от вас не стану терпеть этой мерзости! Напишите опровержение немедленно! Сейчас же! Сами вы… кокотка преклонных лет…

Григорий Драгомиров к концу моей речи уже точно сообразил, кто я такая, и откинулся в кресле, сцепив руки на затылке. Лицо его было бесстрастным.

– С какой стати? – поинтересовался он. – Поверьте, у меня и в мыслях нет писать опровержение.

От гнева я тогда чуть не задохнулась.

– Да я на вас в суд подам! За клевету!

– Ради бога. Ежели не ошибаюсь, ваш иск должен будет стать десятым, юбилейным. Только суда вам все равно не выиграть. – Он вдруг качнулся в кресле и уставился мне точно в глаза прямым пронизывающим до костей взглядом. – Ведь никакая вы не гувернантка, Марго. Зачем вы лжете?

То ли потому что он меня разоблачил вот так запросто, то ли потому что назвал по имени – тоже запросто – я смутилась. И весь гневный запал куда-то подевался.

– Гувернантка или нет, но уж точно не кокотка… – пробормотала я.

– За «кокотку» простите – может, и погорячился, – не стал он спорить, и даже взгляд как будто потеплел. – Я часто вижу вас в окне музыкальной гостиной, Марго. Вижу, как вы печально и подолгу смотрите на Мойку. И всякий раз гадаю, о чем вы думаете.

Я смутилась. Сама я тоже, разумеется, не раз видела Драгомирова на набережной Мойки: окон в доме не меньше полусотни, но, когда Надюша музицировала, Драгомиров почему-то оказывался именно под нашими. Надо же, я думала, это случайность…

Драгомирова продолжал:

– Я против вас ничего не имею, вы вроде бы славная, – признал он. – Да и на других девиц из окружения фон Гирса не похожи. Только что вы делаете в его доме? Не могу вас раскусить.

Человек этот умел смотреть в глаза так, как умели немногие: открыто и прямо. По крайней мере, такое впечатление складывалось, и всей душой хотелось ответить ему столь же честно и искренне.

Наверное, воля – не самое сильное мое качество, поэтому и на меня этот его взгляд действовал. Но я сопротивлялась. Попыталась разбить его сарказмом:

– Послушайте, – я делано ухмыльнулась, – сколько вы уже шпионите за домом фон Гирса? Шесть лет? И что же – многих девушек он загубил за это время? Откуда вы взяли эту чушь про кровавого барона?!

Драгомиров отвел взгляд – можно было даже счесть, что мои слова заставили его одуматься. Если бы! Побарабанив пальцами по столешнице, он вдруг пружинисто встал из-за стола – к сейфу. Недолго поискал внутри и вынул оттуда увесистую папку с документами. Привычно перебрав пальцами потрепанные бумаги, выудил стопку фотографий – и мне почему-то сделалось дурно еще до того, как он испытующе медленно разложил их в ряд передо мной.

Блеклые черно-белые фотографии с безобразными мертвыми телами. Женскими телами.

– Господи, уберите это…

Я малодушно отвернулась, но Драгомиров, молнией подскочив на месте, ухватил меня за подбородок и насильно развернул мое лицо к фотографиям.

– Нет, смотрите! – велел он неожиданно жестко. – Внимательно смотрите! Это для вашей же пользы, Марго!

Длинный его аристократичный палец твердо уперся в первую фотокарточку:

– Это номер один, я неоднократно видел ее в особняке фон Гирса в мае и июне 1908 года. В июле она пропала. В марте следующего года ее труп вытащили из Невы!

– Это еще ничего не значит…

– Номер два! – Драгомиров припечатал палец к следующему фото. – Ее звали Ксенией, я сам – сам с нею переговаривался раз или два! Пробыла в доме с февраля по апрель 1909. В апреле пропала без вести! В мае найдена мертвой на окраинах! Номер три! Не раз была замечена в особняке в сентябре, октябре и ноябре 1911! В январе 1912 найдена в гостиничном номере. Мертвой! Номер четыре! – как ни странно, четвертой была фотография живой улыбающейся девушки. – Находилась в доме фон Гирса и числилась гувернанткой его дочери в марте 1913 – совсем недолго! В апреле того же года вышла на прогулку и более ее никто не видел! Труп пока что не найден. Смотрите на них, Марго, хорошенько смотрите! У вас есть все шансы стать номером пять!

Только после этого я, наконец, сумела оттолкнуть его руку от своего подбородка. Отвернулась в сторону и громко, не сдержав эмоций, всхлипнула. Закрыла обеими руками рот и, через силу, снова посмотрела на фотографии.

– Простите, Марго, я должен был вам их показать. Не хочу, чтобы вы стали следующей.

Драгомиров и сам будто обессилил разом. Тяжело оперся на столешницу.

– Все эти девушки… – я подавила очередной всхлип, – как они умерли?

– Следов не найдено – очевидно, были отравлены. Они все примерно ваших лет, Марго, все красивы, ухожены, совершенно точно, что не были крестьянками или работницами. Но их совсем никто не искал. Удивительно. Ни родня, ни соседи. Опрашивали и уличных девиц – ничего.

Мертвые тела всегда безобразны. Хотя, вглядываясь в белые пустые лица, я верила, что при жизни они могли быть красавицами. Я уже несколько успокоилась. Осмелела. Даже позволила себе легонько коснуться пальцами фотокарточек, рассмотреть их все.

Против воли меня заинтересовало одно фото – лицо крупным планом. И две крохотные точки под и над бровью. Я склонилась ближе.

– Узнали кого-то? – живо заинтересовался Гриша.

– Нет… что это? Дефект на пленке? – Ногтем я слабо попыталась сковырнуть «точки».

Драгомиров хмыкнул:

– Нет, не на пленке. Эта девушка – самый странный случай из всех, – мрачно прокомментировал он. – У нее оказались прижизненные проколы в брови, а еще, простите за подробности, в пупке и языке. Не знаю, что это. Следы пыток, вероятно.

Я покосилась на него, но промолчала. Поежилась, потому что мне стало по-настоящему жутко. Это следы пирсинга, а не пыток. Я плохо знаю историю, конечно, но, по-моему, в начале двадцатого века в России очень мало кто делал пирсинг. Похоже, это означает, что я не первая, кого Яша отправлял в прошлое.

И эти девушки закончили свои дни вот так…

– Ну так что, Марго? – опять заговорил со мной Гриша. – Вы и теперь считаете меня безумцем, а вашего любовника приятным во всех отношениях господином?

– Он не любовник мне, – огрызнулась я машинально, но быстро сникла. – Я не знаю, кто убил всех этих девушек, Гриша… Но могу сказать вам совершенно однозначно, что, по крайней мере, жену свою барон не убивал. Подумайте сами! Она ведь была не просто какой-то случайной жертвой – он ее любил. Он был в ярости, когда на свет вылезла правда. Разве может человек в припадке ярости отравить кого-то? Нет! Для этого способа убийства нужен расчет, нужен холодный разум. Нужно заранее раздобыть яд, в конце концов!

Гриша шумно и разочарованно выдохнул:

– Вы не знаете моего брата… Верно, про «ревность» вам Кики рассказала? И про то, как он пытался застрелить меня – тоже? Так вот, это все спектакль, ширма. Кики – романтичная натура, обожает драмы, вот и домыслила. Не было никакой ревности с его стороны. Все гораздо более приземлено.

Я не понимала его, если честно – а Драгомиров смотрел в пространство перед собой и объяснять не собирался. Но нет, глаза его не были сейчас ни сумасшедшими, ни одержимыми. Он хорошо знал, что говорит.

А потом посмотрел на меня – снова в глаза.

– Хорошо, я напишу опровержение своей статьи, – сказал он совершенно серьезно. – По-правде сказать, у газеты и тираж-то меньше сотни экземпляров – и тот ни один поставщик покупать не желает… Но я напишу опровержение, если вы хотите. Взамен на одну услугу.

– Какую?..

Не ждала я уже ничего хорошего.

А Гриша снова полез в сейф, откуда извлек очередное фото. Опять женщины. Только теперь живой, пышущей здоровьем и даже красивой. Хоть и обритой наголо. Никогда не видела, как полицейские фотографируют заключенных, да еще и в начале двадцатого века – однако не сомневалась, что женщина на фото как раз заключенная и есть.

«Аглая Иванова» – была написано убористым почерком в углу фото.

А смотрела на меня женщина черными, как вишни, глазами театралки Розы.

– Она аферистка, – кивнул на фотокарточку Гриша, – довольно известная в узких кругах. Специализируется на состоятельных мужчинах. Втирается в их доверие, забирается в постель, а потом обдирает как липку. Подельник, к слову, ее законный супруг. Покажите этот снимок фон Гирсу – сделайте мне одолжение.

Я перевела несмелый взгляд с лица Розы на Драгомирова. Нет, не из доброго побуждения предупредить брата он дал мне это фото. Он уязвить его хочет. Сделать побольнее.

– Вас не волнует даже, что фон Гирс и ее может убить в ярости? – спросила я, теперь тоже сверля его взглядом. На меня, впрочем, Драгомиров не смотрел. – Считаете его убийцей – и нарочно натравливаете на женщину?

Гриша мотнул головой:

– Вчера мы с вами спугнули эту парочку – должно быть, они уже пустились в бега. В любом случае, полиция до нее доберется первой. Ее уже ищут – снимок мне дал приятель из департамента полиции.

И то ладно…

Впрочем, я понимала, Грише нет дела до того, кто доберется до Розы первым – полиция или брат-душегуб. Ему было плевать на нее. Если он и переживал сейчас, то лишь о том, что не может показать брату эту фотокарточку лично. О, как рад был бы он видеть его унижение!

Я пытливо смотрела на профиль лица Драгомирова, на который как раз удачно падали солнечные лучи. Гордый, невозмутимый. Высокий чистый лоб, упрямый подбородок. Красивый профиль. Даже горбатый нос не особенно его портил.

– Знаете… – Покрутив карточку в руках, я все-таки убрала ее в сумку. – Мне сперва показалось, вы ничуть не похожи на брата. Но теперь понимаю – ошиблась. Вы почти что близнецы.

Драгомиров вопросительно на меня обернулся, но теперь уж я ничего не стала объяснять. Скомкано попрощалась и поторопилась на воздух. Надюша, наверное, меня потеряла. А мне ведь еще предстояло рассказать ее отцу никому не нужную правду.

* * *

У меня голова шла кругом от того количества вопросов, которые хотелось немедленно задать Яше. Он в самом деле отправил меня сюда, допуская, что я погибну точно так же, как и предыдущие «гувернантки»? Сколько их было? Четверо? Больше? И кто, черт возьми, их всех убил?!

Да и убил ли?.. Было в смертях этих девушек что-то странное, но я пока даже сформулировать свои ощущения толком не могла. Я лишь точно знала, что несносный журналист Драгомиров – человек эмоций. Выдает желаемое за действительно и закрывает глаза на все факты, которые противоречат его теории.

Впрочем, и в безгрешности фон Гирса я вовсе не была уверена. Та еще семейка…

Та еще семейка, – убедилась я снова, когда отворила собственным ключом двери особняка и вдруг увидела мальчика…

Странного мальчика лет пяти с ярко-зелеными глазами, тщательно причесанного и одетого в клетчатый костюмчик-тройку. Он стоял на нижних ступенях лестницы и из-под нахмуренных бровей смотрел точно на меня. До того этот взгляд был злым и недетским, что мне сейчас же стало не по себе.

– Т-ты кто? – Язык почему-то не слушался. Мне было по-настоящему жутко смотреть во взрослые дьявольские глаза на детском лице.

Мальчишка не ответил – тотчас, как по команде, развернулся и дал деру вверх по лестнице. Я с порога – за ним.

– Постой! – звала я и путалась в юбках. – Ты кто? Остановись сейчас же!

Мальчишка ровно не слышал – я даже заметила мерзкую улыбочку, когда он оглянулся, убеждаясь, что я не отстаю.

Дьяволенок поднялся на «детский» этаж, через Гобеленовую гостиную влетел в классную, а оттуда – в Надюшину спальню. Дверь даже не закрылась еще, когда я следом проскользнула в щель – а мальчишка уже спрятался.

Лишь Вера с пяльцами в руках сидела у окошка и меланхолично смотрела, как снег парит над Мойкой. Потом рассеянно повернулась ко мне.

– Кого-то ищите? – поинтересовалась она почти что беззлобно.

– Да… Мальчишка лет пяти, куда он спрятался?

Надина Комната была просторной, но «в прятки» здесь особо не поиграешь. Я сходу упала на колени и заглянула под кровать – пусто.

– Только что вбежал сюда! – негодовала я, заглядывая в каждый из шкафов. – Что за шутки?!

– Здесь никого нет, – уныло вздохнула Вера и снова отвернулась к окну.

Странная она сегодня, будто горе какое-то приключилось. И зачем потакает мальчишке?

Прищурившись, я поглядела на опущенную портьеру рядом с ней: бархатная ткань слабо пошевелилась. Так, будто за ней кто-то притаился. Я в два прыжка оказалась рядом и грубо одернула портьеру.

Никого.

Тут-то мне и стало по-настоящему жутко…

Злой мальчишка, с которым разговаривает Надя… который обижает ее, и который, кажется, подбивал девочку что-то со мной сделать. Я почувствовала, как холодеют мои лопатки.

А потом меня вывел из оцепенения голос Веры:

– Здесь и правда никого нет… – Усталый и блеклый голос, будто она смертельно хотела спать.

– У вас что-то случилось? – спросила я.

Та покачала головой, по-прежнему глядя за окно.

Зная взрывной характер этой дамочки, я рисковала ужасно. Но все-таки решилась завести беседу, пока она вот такая «добрая».

– Роза больше не вернется, – участливо пообещала я. – Думаю, эта весть вас порадует.

Я в самом деле так думала – но ошиблась. Вера не радовалась. Только головой кивнула едва-едва, словно я сообщила ей то, что она и сама уже знала. Но, по крайней мере, она все еще не гнала меня. И тогда я решилась снова.

– Ваша сестра… – обронила я, ловя каждое движение ее глаз, – ведь ее звали Люба? Любовь?

Вера и теперь отреагировала слабо, только брови изумленно приподняла:

– Вы и это знаете?

– Ну да… – я осмелела и притянула к себе второе кресло, чтобы сесть и поболтать, будто мы давние подружки. – Этим именем кукла была подписана, Доротея, вот я и догадалась. Это же ее кукла? Вашей сестры?

– Её…

На сей раз Вера вздохнула с неизмеримой печалью.

– Вера и Любовь, – вздохнула и я. – А дочку она назвала Надеждой. Красиво. Вера Андреевна, – я наклонила голову, чтобы снова поймать ее взгляд. – Я очень сочувствую вам. Правда. Мне жаль, что она умерла.

– Кто?

Может, она пьяная? Или таблеток наглоталась? Увы, я знала, что сильное успокоительное и правда дает такой эффект заторможенности. Только зачем она пила успокоительное? Из-за Розы?

– Ваша сестра, – терпеливо уточнила я. – Люба. Мне очень жаль, что Люба умерла. Точнее, что ее убили.

Только после этой фразы Вера и очнулась. Рассеянный взгляд сфокусировался, брови неприветливо сошлись над переносицей, а верхняя губа брезгливо дернулась:

– Что вы мелете опять? Любу никто не убивал – что за вздор?! Бедняжка болела, очень долго болела. Когда, наконец, Господь призвал ее к себе, мы все сочли это милостью.

– Болела?..

Такое наглое и открытое вранье сейчас же вывело меня из себя. Забывшись, чью роль изображаю, я заговорила куда жестче:

– Зачем вы лжете?! Вам прекрасно известно, что ничем она не болела – этого даже слуги не скрывают! А вы… Боже, ведь вы были здесь тоже, когда все это случилось? Вы тогда уже жили в доме! И вы знаете, кто ее отравил, знаете!

– Это не ваше дело, – процедила Вера.

А потом она превратилась в себя настоящую: поднялась во весь рост и, глядя на меня, как на мусор, поинтересовалась:

– Как смеете вы даже сидеть в моем присутствии – не то что задавать вопросы? Кто вы такая? Дочурка убогих немытых крепостных, бог весть как выучившаяся читать да писать? Вон отсюда. Из этой комнаты и этого дома. Вон!

Поднялась и я, чувствуя, как горячая обида не то что за родителей – за весь рабоче-крестьянский класс – медленно, но верно заполняет мое существо.

– Пока что вы не хозяйка в этом доме, чтобы приказывать, – ровно, изо всех сил себя сдерживая, ответила я.