Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 203 (всего у книги 227 страниц)

Потолок терялся в вышине, но там угадывалась пышная лепнина, богато украшенная позолотой. На матовых тёмно-синих стенах висели картины в дорогих рамах. Я невольно залюбовался ночными пейзажами Коровина; фыркнув, оценил небольшого Шишкина – лес с лосями; ещё отметил пару графических вещей Климта; кое-кого из прерафаэлитов; потом большое – три на пять метров – полотно Генриха Семирадского.

Кстати, вот именно эту картину, изображавшую ночные танцы на греческом острове Лесбос, раньше мне видеть не доводилось. Но кисть и манера были гарантированно его, да и подпись стояла в углу холста. Слегка помолодевшая старушка мягко улыбнулась, заметив моё удивление:

– Эта вещь была заказана после ошеломляющего успеха «Фрины на празднике Посейдона в Елевсине».

– Ну, ту картину я отлично помню, сейчас она в Русском музее Санкт-Петербурга. А вот это полотно…

– Интересуетесь историей искусств, юноша?

– Это моя профессия.

– Ах, тогда вам, возможно, будет любопытно узнать, что художник отказался от денег. Как только краски и лак высохли, он принёс это полотно в подарок. С обратной стороны холста есть короткая надпись, сделанная его рукой, о том, что «Ночь на Лесбосе» сделана лишь в единственном экземпляре, все подготовительные рисунки и эскизы сожжены, а сама картина передана в дар.

– Кому?

– Разве ответ не очевиден?

На меня второй раз накатило ощущение, что эта пожилая женщина, вполне себе бодро шествующая чуть впереди, выглядит немного иначе. Кажется, у неё потемнели и удлинились волосы и вроде бы даже приподнялась грудь. Мысли странные, признаю, но…

– Вы меняетесь!

– Неужели? – хмыкнула она, обернувшись. Теперь ей никто не дал бы и больше сорока. – Молодой человек, мы почти пришли. Госпожа Геката, как вы её называете, примет вас в гостиной у камина.

– А как вы её называете? – тупо спросил я.

– Никак.

Вот и поговорили. Мы прошли ещё мимо десятка картин. Как правило, на всех была изображена ночь. Каких-то авторов, вроде раннего Николая Рериха или позднего Камиля Коро, можно было узнать сразу, других – нет. Ещё глаз автоматически зацепился за сияющую под лунным светом скульптуру лимонно-жёлтого жеребца, которому поклонялись жрецы и воины. Ну, прямо в тему наших поисков по Митридату. Надо бы спросить хозяйку, но…

Она уже провела меня в достаточно просторную комнату, где по факту можно было кататься на горном велосипеде, не боясь разгоняться и сшибать углы. У камина, в котором легко уместился бы целый бык на вертеле, стоял изящный круглый стол и три венских кресла, почему-то накрытых волчьими шкурами. Мне было предложено крайнее справа.

– Прошу вас, присаживайтесь. Мужчина, а почему вы думаете, что ваш друг хочет отсюда уйти?

– То есть он здесь?

Моложавая женщина напротив меня щёлкнула пальцами, и из-за каминной тени вышел наш Денисыч. Нет, наверное, правильнее было бы сказать, выполз на четвереньках. Пьяный в дупель, как, естественно, решил я, но нет…

– Тебе знаком этот человек? – спросила молодая, но уже никак не моложавая женщина, откидывая назад волну густых чёрных волос. – Он говорит правду?

– Саня, зема, бро… забери меня отсюда…

– Значит, правду! Это достойно внимания.

Пока я с трудом садился в кресло, красавица брюнетка погладила по голове нашего полиглота. Тот едва не заскулил от счастья. Серьёзно? Прямо вот так, да?

К моему немалому изумлению, Диня был совершенно трезв, но едва держался на ногах.

Я же чувствовал боль во всём теле, скрипели все суставы, стучало в виски и покалывало сердце, словно у столетнего старика. Мельком глянув на свои руки, я чудом сдержал крик: кожа стала жёлтой и сухой, покрывшись пигментными пятнами. Что происходит?!

– Благородный муж, вы умрёте через несколько минут от глубокой старости, если я не услышу истинной причины, по которой мой гость должен покинуть приютивший его дом.

Я смотрел, как она молодеет на моих глазах, и уже прекрасно понимал, с кем разговариваю. Геката, богиня ночи, дочь титанов, покровительница магии и волшебства, тьма, отделяющая свет, не подчиняющаяся никому, могущественная и непобедимая… Аря-ря-а?

– Время уходит, старик…

Юная стройная девушка, с едва оформившейся грудью, огромными чёрными глазами, двумя длинными косами на плечах, начала нетерпеливо постукивать ноготком по подлокотнику кресла.

– Денисыч… нужен мне, – почему-то каждое слово давалось с трудом, пару раз я даже закашлялся. – Мы с ним… друзья. Он хотел помочь мне… нам в поисках… золотого коня! Без Дини я… один… не справлюсь. Как-то так.

– Разве в музее нет других сотрудников, почему они не могут вам помочь? – парировала девочка, болтая ножками, а у меня резко прихватило сердце.

– Каждый… ох… они специалисты в своём ключе-е… Светлана разбирается в вазах, Герман он… он у нас…

– Я знаю. А чем занимаетесь вы?

– Историей… историей искусств.

– Он попал.

– Да, милая, на этот раз именно так!

– Я всегда в тебя верила! Но он не выкрутится?

– Грин попал по полной, не сомневайся. От этой женщины ещё никто не уходил…

– Я знала, что в душе она сохранила старые традиции хождения по крови людей.

– Богиня ночи даже в этом мире сильна как никогда.

– Аполлон нервно курит в уголке?

– О да! Его власть света ограничена подолом её тьмы…

– Не поняла, при чём тут подол?

– При том, что Геката никогда не выпускала жертву из своих когтей!

– Ты уходишь от ответа.

– Неважно, главное, в этом смысле она в отца.

– Почему не в мать?

– Милая, её отец – титан Перс. Перс! Тебе это о чём-то говорит?

– Да. И многое. Вот уж кто любил задирать подолы.

– При чём тут это, дорогая?

– Ты с ней спал?

– Каким боком?!

– Вот это ты мне и расскажи!

– Да я-то тут при чём?

– Не уходи от ответа…

…В тот же момент боль достигла апогея, и я повалился на пол. Геката встала и спокойно толкнула меня красной пяткой. Признаться, мне не сразу удалось вспомнить имя того древнегреческого поэта, назвавшего её «красноногой» за то, что богиня тьмы ходила по щиколотку в человеческой крови. Но как ни странно, этот волшебный пинок вдруг вернул мне силы, возраст и надежду.

– Золотой конь царя Митридата, я помню его, – девушка лет двадцати двух, в полном расцвете красоты, поправила длинное чёрное платье, вновь опускаясь в кресло. – Садитесь, Александр! Итак, вы выиграли бой, но проиграли войну.

– В смысле?

– Я не вижу весомых причин отпускать моего гостя. Как и не намерена задерживать вас, вы вправе уйти в любую минуту. Ваш друг, как вы его называете, Денисыч, периодически лечится у меня от алкогольной зависимости. Сейчас у него кризис, если он не выпьет до вечера, то умрёт. Но если не умрёт, то будет жить вечно! Разве ради этого не стоит рискнуть?

– То есть его личное мнение вас не волнует? – я не стал садиться, встав перед ней.

– Когда врача волновало мнение пациента?

– Действительно.

Глядя на собачьи глаза нашего сотрудника, было нетрудно понять, что хозяйка дома во всём права, какой бы трындец здесь ни творился. Я не могу забрать Диню силой, он же сам будет упираться руками и ногами, хотя буквально вот только что просил меня о помощи. Но и уходить просто так было совершенно невозможно…

– А если я его выкуплю?

– Вы так богаты?

Я сунул руку в карман, вытаскивая горсть золотых греческих монет, из тех, что мне дал директор:

– Можем сыграть на его свободу.

– Символ солнца? – улыбнулась хозяйка.

– Верно.

– Но у меня в покоях больше ценится луна. У вас есть серебро? – она мягко накрыла мою ладонь своей, и когда отвела руку, золотые монетки превратились в серую пыль.

– Вы проиграли.

– Видимо…

– Но проявили вежливость и такт, – без улыбки продолжила Геката. – Вы не впали в обиды, не ругались, не требовали компенсации, а это дорогого стоит. В моей власти наградить вас многим. Чего вы желаете – славы, рабынь, земель, скота, денег?

– Я хотел бы уйти со своим другом.

– Нет.

– Тогда, – я тоскливо стряхнул пыль, оставшуюся от монет, и обернулся в сторону коридора, – отдайте мне вон ту картину Шишкина, на память. Вам она вряд ли нужна, всё равно это подделка.

– В моей галерее только оригиналы! – холодно вспыхнула она.

– Сожалею, но…

Я встал, тело вновь было молодым и бодрым, движения – лёгкими, кураж кружил голову. Полотно «лесного богатыря» Ивана Шишкина, как называли его французы, висело до Семирадского, и оно изображало четырёх лосей в густой чаще. Трое больших сохатых, рядом пасётся один маленький, а луна заливает серебром их спины. По факту очень похоже на «Утро в сосновом лесу» с медведицей и медвежатами.

– Вот только на той картине Шишкин писал лишь лес, а медведей рисовал его приятель. И разница в почерке очевидна. Однако здесь мы видим одну руку. Если учесть, что уважаемый Иван Иванович лично никогда не рисовал животных, то получается, что и само полотно – явная подделка под его пейзажный стиль.

– Бро, ты труп… – впервые за долгое время пискнул Денисыч.

– Ой, я тя умоляю, да мало ли мне приходилось встречать на выставках живописи неуравновешенных экзальтированных дам, помешанных на мистике?

Пока Геката в изумлении изображала Золотую Рыбку, пуская пузыри ротиком, я смело подошёл к обсуждаемому полотну.

– Можно прибавить свет?

Ещё со второго курса нас учили, что нельзя полноценно преподавать историю искусств, не умея различать подделку и оригинал. И это совершенно правильно! Кто вам поверит, если вы не в состоянии отличать «Надевающую туфлю» авторства Матвеева начала XX века от условно современных копий Ломоносовского завода или школу кисти Моисеенко от Мыльникова. Я бы таких липовых знатоков гнал ссаными тряпками вдоль всего Невского проспекта…

– Что-то ещё? – по щелчку хозяйки дома коридор осветился сияющими лампами, так что глаза слепило.

– Спасибо, достаточно, – мне пришлось приложить ладонь козырьком ко лбу, чтобы не жмуриться. – Итак, кракелюры есть, холст оригинален, рама тоже, краски без химического анализа не проверишь, на первый взгляд, всё соответствует концу девятнадцатого века.

– Тогда в чём проблема?

– В подписи. На чужое полотно неизвестного художника поставили подпись Ивана Шишкина для увеличения стоимости картины. Тогда это делалось повсеместно, как делается и сейчас. Ничего личного, просто бизнес. А можно спросить, кто вам её втюхал?

Свет опять погас. Девушка молча вернулась к камину, я повернул было за ней, но опомнившийся Денисыч вдруг повис у меня на руке. Его редкие кудряшки едва ли не стояли дыбом, а побледневшие губы прыгали:

– Саня, валим! Валим отсюда, пока она занята-а!

Геката вдруг повела плечами, и чёрное платье упало к её ногам, словно ком полированного гранита. Её фигура казалась совершенной: узкая талия, идеальная линия спины, точёные изгибы бёдер и кожа, белая, будто бы выточенная из слоновой кости. Волосы вдруг выросли на метр или больше, закрывая девушку до середины икр. Она подняла руки, запрокинула голову и что-то запела на незнакомом мне языке.

– Это индо-голландский или скандинаво-туркменский?

– Бро, я тебе потом всё переведу, но надо уже делать ноги. Сейчас тут такое начнётся…

– Что начнётся? – упёрся я, игнорируя его попытки утащить меня в сторону выхода.

– Короче, тебе оно не понравится…

В камине резко вспыхнул огонь, из оранжевого становясь зелёным, а в чёрных волосах девушки заиграли ломаные голубые молнии. Песня оборвалась на высокой ноте, пламя упало, а из скорбно посеревших углей взвился сизый дымок, поднимаясь тонкой струйкой к потолку. А потом он вдруг стал приобретать очертания человека. Невысокого, худого, с семитскими чертами лица, совершенно голого и, кажется, смертельно напуганного.

– Ты продал мне фальшивку.

– Я бы никогда не посмел, о госпожа-а…

– Ты знаешь, что бывает с теми, кто пытается меня обмануть?

– Я не обманывал, совсем наоборот, мне…

– Ты и сейчас лжёшь мне в лицо?!

– Но это не я… меня самого подставили, я ничего не знал, я…

– Посмертные муки страшны тем, что могут длиться вечность. – Волосы Гекаты встали дыбом, вновь открывая её великолепную фигуру.

Она развела руки в стороны, и те же голубые молнии, вспыхнув на кончиках её пальцев, хлестнули призрака. Нечеловеческий мужской крик взвился под потолок. Это реально было жутко и видеть, и слышать…

– Уходите, – на мгновение обернулась девушка, и глаза её были чернее самой ночи. – Мне уже не до вас, я нашла себе другое занятие.

Как вы понимаете, дважды повторять никому не пришлось. Взявшись за руки, как два школьника, сбежавших с урока природоведения, мы с Диней рванули по коридору на выход. Если бы этот особняк строил тот же весёлый архитектор, что и частный выставочный комплекс «Херсонес», то, наверное, не выбрались бы вообще. А так – прямо, по картинной галерее, до чугунных дверей, которые беззвучно растворились перед самым нашим носом.

Лигурийские собаки показали зубы, но не более, нам вслед даже не порычали для приличия. Ворота так же спокойно выпустили нас наружу, а белый джип сестры директора стоял на прежнем месте. Получается, нас тут ждали?

– Зема, ты мой герой! – тощий знаток древних языков, не чинясь, попытался поцеловать меня в губы взасос, я едва сумел вырваться и отплеваться. – Она же вообще отбитая на всю башню! Такое с мужиками творит, без мата даже рассказать стыдно. Не-е, типа можно попробовать на храмовом диалекте Египта четырёх сотен лет до нашей эры, но ты всё равно не поймёшь, да?

Я цапнул его за рукав и потащил к машине, боковым зрением отметив, что знаменитой холщовой сумки у него на плече нет.

– Потерял, представляешь, бро! Как тускла и непоэтична жизнь без пары амфор…

Мы влезли в машину, причём сначала я закинул Диню на заднее пассажирское сиденье к общительным доберманам, а потом влез на переднее, усевшись рядом с Милой. По её словам, мы каким-то чудом уложились в час с копейками.

Разумеется, специально ждать она меня не собиралась, просто отвлеклась на телефонные переговоры с Нидерландами по поводу возврата скифского золота. Оно, само собой, уже в витринах «Херсонеса», но признаваться в этом никак нельзя. Нужно выражать озабоченность и вести бессмысленные разговоры, это политика, все врут ей, и она врёт им, такие дела.

– Кстати, забирай! – сестрица шефа протянула Денисычу пустую сумку. – Валялась у забора. Твоя?

– Да-а-а! – он запустил туда руку и тут же вытащил пол-литровый сосуд. – За моего лучшего друга, Саню Грина-а!

Короче, невзирая на рычание недовольных пусек и няшек, он уговорил в одну глотку сразу три бутыляки и к моменту нашей высадки у музея пребывал уже в полной прострации, счастливый, как макака-мазафака! Он даже доберманов расцеловал в холодные кожаные носы, и я успел вывести этого типа, когда он начал признаваться в любви Миле Эдуардовне, а она полезла в бардачок за электрошокером.

Калитку ворот открывал ворчливый сторож. Диня и его поцеловал в макушку. Директора на месте не было, время шло к обеду, в саду ждал накрытый стол и двое наших друзей.

– Подонок, козёл, мерзавец!

Светлана с ходу влепила такую звонкую пощёчину едва стоящему на ногах полиглоту, что тот укатился к фонтану. Я было попытался помочь ему подняться, но Денисыч уже спал буддистским сном праведника. Герман успокаивающе положил руку мне на плечо:

– Ты совершил благородное деяние, друг мой. Ещё ни одному смертному не удавалось живым выйти из покоев Гекаты.

– Странное место, но там всё круто, – признал я. – Современные высокие технологии, голография с изменением возраста, графический дизайн тоже на уровне, плюс ещё эта несуществующая порода собак, но картины интересные, в массе – подлинники. А что, она действительно считает себя древнегреческой богиней ночи?

Земнов промолчал, беспомощно поведя плечами, а наша Афродита, фыркнув, протянула мне визитку со стола. Я присел на прохладную мраморную скамью и прочёл вслух:

– Потомственная ведунья, Хранительница тайных знаний, Толковательница снов, Верховная ведьма от рождения, положившая начало целой магической династии, – Геката Харбиновна Аванесян! Избавляю от алкоголизма, решаю проблемы с облысением, привлекаю деньги в дом, возвращаю мужа в семью, наказываю соперниц, определяю пол ребёнка по фазам луны, помогаю угадывать цифры в лотерее, лечу ароматами, продаю щенков и многое другое. Оплата сдельно. Не колдуй у меня на пути!

– Вопросы?

– Понятно, я идиот…

– Александр, вы голодны?

– Как пёс!

На последнем слове в саду вдруг возник горбатый сторож, быстро огляделся по сторонам и, покачав лохматой головой, вновь исчез. В общем, мы трое прекрасно посидели пару часов, без всякого алкоголя, за разогретой греческой мусакой, тушёными овощами, орехами, крымским травяным чаем, хлебом и мёдом. Кажется, я уже говорил, что кормят здесь специфично.

Вкусно, но в основном всё-таки без мяса. Рыба бывает чаще, а вот свежие фрукты, кажется, стоят на столе весь день. Состояние бодрое, мозг активный, с голоду никак не умрёшь, но растолстеешь вряд ли. Хотя, наверное, это в плюс: дома меня перекармливали.

– Она сказала, что Диня сам пошёл к ней за услугами по избавлению от алкогольной зависимости.

– Пошёл сам, это правда, – кивала Светлана, отщипывая виноград по ягодке, – только не за лечением, а за тем, что здесь ему никак не светит. Герман, скажи!

– Это могут быть сплетни, – смущённо опустил взгляд наш великан. – У них что-то вроде дружеской любви или любовной дружбы. Он так сбегает раз-два в год, и чаще всего, когда очень нужен на работе. Ну а она как женщина всячески пытается его удержать.

…Господи, как, оказывается, всё просто. Я-то напридумывал себе сложностей там, где имели место обычные человеческие отношения. Мне ведь даже не пришло в голову поискать табличку на заборе, а она там наверняка есть, с тем же перечнем услуг и фамилией хозяйки.

Потом, как помнится, сразу же на пороге дома меня окутали странные запахи, мягкая медитативная музыка, и не догадаться, куда я попал, было попросту невозможно. Живые огни, тематическая подборка картин, домашние фокусы, рассчитанные на восприимчивого зрителя. Хозяйки столичных магических салонов ещё и не такие шоу устраивают для клиентов.

Получается, что следователь Ладыженский из районного управления полиции в чём-то был прав, а вот я самонадеян, глуп и слегка нетрезв. Ну, или чуточку более чем слегка…

– Да, нескучно у вас здесь.

– У нас здесь весело, это же Крым! – ответили мне, и в сад широким шагом вошёл наш директор. Вокруг сразу стало светлее, теснее и шумнее, если можно так выразиться.

Феоктист Эдуардович был одет в знакомый костюм мятого льна, сандалии на босу ногу, неизменные тёмные очки и золотистое канотье. Вот шляпу на нём я раньше не видел, на его упрямых кудрях она смотрелась несколько нелепо. Что, впрочем, ни капельки никого не смущало. Я тоже просто улыбнулся и привстал из-за стола.

– О, видят ли глаза мои героя, который, вновь на подвиг собираясь, пошёл землёй неведомой и водами столь бурными, что страшно, деяние отважное свершив? Ведь были на пути и Сциллы, и Харибды, циклопы злобные, и фурии, что мечут в нас бранные слова и нечистоты? Наш Александр пробивал щиты, не убоялся медноострых копий и бронзовых мечей, в лицо сверкавших. Но друга возвратил в родную гавань…

– В гавань он набрался по дороге, – поправил я.

– Гекзаметром, гекзаметром, таковы правила игры! – шеф погрозил мне пальчиком.

– Да, в гавань он набрался по дороге. Причём два взрослых пса, с кошмарными зубами, добрейшими сердцами и улыбкой, его сдержать ни разу не смогли. Но Мила Эдуардовна отважно доставила всех нас к дверям музея. Мы тут, на месте, а она в делах. Что до Гекаты… было жутковато, но в целом стильно: этика, дизайн. Надеюсь, что и цены там доступны?

Директор уставился на меня как на конченого дебила, потом перевёл взгляд на припухших сотрудников, следом – на храпящего Денисыча, достал носовой платок, вытер капельки пота со лба и неожиданно громко рассмеялся:

– А вы умеете повеселить, Грин! Уверен, что и коллектив это ценит.

– У меня остались монеты, возьмите…

– Оставьте себе, ещё пригодятся, уверяю вас. Да садитесь уже, я тоже слегка перекушу. Как раз и расскажете всё в подробностях!

Что ж, как говорится, мне вновь пришлось начать рассказ а limine, то есть с новой строки. Но никто не был против. Герман со Светланой с удовольствием послушали ещё раз. Директор хлопал в ладоши, на столе появилось вино, мы смеялись, шумели, беззлобно подкалывая друг друга, пока заплетающийся язык нашего полиглота громко не выдал:

– Он… он всё в-врёт!

– Ну да, дорогая, я никак не мог ожидать, что она окажется столь тщеславной!

– Вообще-то, она твоя сестра.

– Как и твоя тоже.

– Дальняя!

– Седьмая вода на киселе.

– И знаешь, милый, то, что ты называешь тщеславием, – это просто любовь к порядку.

– Она отпустила его. Отпустила их обоих! А мы о чём договаривались?

– Но ведь он был безупречно вежлив. У неё свои правила.

– Она могла сделать с ним всё что угодно! Убить, расчленить, изнасиловать…

– Ты не понимаешь, этот человечишка проявил такт.

– И что?!

– Ой, всё…

– Она дура!

– И ты рискнёшь повторить ей это вслух?

– Я?! Запросто! Потому что всё, что бы она ни сделала со мной, получишь и ты!

– Не всё, милый, ровно половину.

– И ты будешь ходить на одной ноге, с одной рукой, одним глазом, одной…

– Довольно! Мне это не нужно, я не собираюсь тебя ей сдавать.

– Докажи!

– Чем?

– Ты знаешь.

– Пошляк.

– И?

– Обожаю это делать…

…Разумеется, он объяснился. И само собой, уже через пару минут мне хотелось дать ему в рог! Земнов и Гребнева сидели с выпученными глазами, словно два ёжика с диареей под одним кустиком. Феоктист Эдуардович являл собой исключительно божественную безмятежность, и почему-то это было весьма пугающим. А Диня пел, запрокинув голову, словно учёный дрозд в серебряной клетке зоомагазина на каких-нибудь Елисейских Полях:

– Он всё врёт, меня оклеветали, всё было не так!

Если коротко, то, по его словам, никуда он добровольно не уходил, а был украден шестью, семью, нет, двенадцатью вооружёнными ниндзями в чёрном. Бой был кровавым и жестоким, наш сотрудник дрался как лев, но никто из нас (предателей!) не пришёл к нему на помощь.

В плену Гекаты он подвергался бесчеловечным пыткам в виде сексуального насилия с её стороны, не имея возможности сделать даже глоток вина для поддержания сил. Ему кололи виагру литрами прямо в вену! Он рвал цепи, он героически хохотал, он плевал в лицо своей (палачке? палачихе?) мучительнице, обзывая её страшными словами на одном из забытых диалектов языка древних эвенков!

А потом появился я, тот самый низкий обманщик и трус…

Я заискивал перед хозяйкой дома, хвалил её плохенькую галерею, сидел за её столом и грелся у её камина, пока моего друга (зему, бро, почти брата!) избивали у меня на глазах. Когда же храбрый Диня, пользуясь тем, что я слизываю человеческую кровь с пальцев ног Гекаты и она чуть отвлеклась, швырнул кресло в камин, подняв тучу золы и пепла! Представляете? Так вот в тот момент, когда она расчихалась, он сумел сбросить стокилограммовые кандалы, подхватить упирающегося и царапающегося меня, бежать со мной на плече полтора километра, плутая в лабиринте и уворачиваясь от отравленных стрел. Потом через весь двор его гнали своры лигурийских собак, роняющих пену бешенства на каменные плиты, но ему удалось с разбегу перепрыгнуть через пятиметровый забор.

А уж там, приметив на трассе (!) проезжающий (!) вдали (!) белый джип уважаемой Милы Эдуардовны, наш бесстрашный герой бросился ему наперерез, обогнал, тормознул, закинул меня в багажник и по гроб жизни будет благодарен своей спасительнице за то, что она довезла нас до музея «Херсонес», хотя уже почти уехала в Ялту.

…Получилось не слишком коротко, да? Извините, его пространный монолог был бы ещё длиннее. Я уже почти встал из-за стола, когда прекрасная специалистка по вазовой росписи нежно потянула меня обратно, прижавшись ко мне всей грудью:

– Ах, Александр, неужели вы думаете, что мы ему поверим? Диня известный врун, как и все алкоголики. Вы бы слышали, как он оправдывал себя и как обвинял меня, когда я ему отказала-а… Библейские старцы купающейся Сусанне накидали меньше грязи в панамку!

Великан Земнов смущённо кивнул, подтверждая, что таковое имело место быть, и пододвинул мне бокал вина. Знаток языков выдохся, лёг пузом на землю и пополз окунать голову в фонтан. Директор же, обмахиваясь шляпой канотье, очень серьёзно попросил:

– Светлана Сергеевна права. Не обижайтесь на него так уж. Если очень хочется, дайте пару раз по шее. Вам полегчает. Каждый визит к госпоже Аванесян аукается ему с двое-трое суток: он не в себе, бросается из крайности в крайность, пьёт ещё больше, чем обычно. У них странные и болезненные отношения. Мы-то привыкли, но вы не обязаны.

Да ладно, я отхлебнул прохладного вина. Губы девушки слегка коснулись моей шеи, и всё плохое, казалось, мгновенно отступило. Причём это даже полноценным поцелуем назвать нельзя – скорее, едва уловимое тепло от выдоха на расстоянии миллиметра. И тем не менее я бы, наверное, душу продал за то, чтобы она это повторила…

В общем, после обеда мне было предоставлено свободное время. Чем я и воспользовался в полной мере, отзвонившись родителям и сделав несколько новых рисунков в блокноте. Кажется, три из них получились ни-чего, но сестрёнкам всё понравится, они меня любят.

Я как можно точнее попытался нарисовать два образа госпожи Аванесян, или, как ей больше нравится, Гекаты. Лучше получился тот, где она вызывает призрака. Причём на меня вновь накатили события сегодняшнего утра и было очень непросто убедить самого себя, что всё произошедшее – банальная реальность, а не мистика.

Но тут уж либо – либо: либо ты включаешь логику и рациональный взгляд на вещи, либо признаёшь её древней богиней Ночи, а себя – психом. Всё, третьего не дано. А меня и второй вариант мало устраивал, ибо если я реально теку крышей, то нужно бежать к врачу, так? Вроде да.

Однако чтоб человек в нашей стране сам, добровольно пришёл в психиатрическую клинику и сдался на обследование? На такое способны лишь закоренелые преступники и призывники, желающие любой ценой откосить от армии или тюрьмы. Я своё уже отслужил, а серьёзных обвинений следователь Ладыженский пока не выдвинул. Можно спать спокойно.

Три золотые монеты, подарок директора, я переложил на стол. Они красивые, с дельфином, совой и всадником. Мне даже не пришла в голову мысль их спрятать, у нас тут не воруют. Я ещё раз погладил указательным пальцем монетку со всадником и… И вот только тут вспомнил ту картину:

– «Золотой конь Митридата»! Художник видел его и знает место! А может, по рельефу местности её можно опознать и сегодня? Гер-ма-ан!

Видимо, заорал я столь неожиданно и громко, что через полминуты в мою комнатку ворвался грозный знаток скульптур из металла и мрамора. В одной руке у него была зажата шипастая дубина из дуба (уж простите!), в другой – беспроводная компьютерная мышь, брови сдвинуты, губы сжаты, а в глазах – яростная жажда боя! Аж неудобно стало…

– Ты звал меня на помощь! Где враги?!

– Извини, я по другому вопросу. Просто только что вспомнил, что у той женщины, армянской гадалки, к которой бегает Денисыч, на стене висела одна картина.

– Одна?

– Нет, по факту их там до сотни, но нам сейчас важна одна, – попытался объяснить я, не дожидаясь, пока он даст мне по башке от разочарования. – Относительно небольшой холст, без рамы, метр на полтора, наверное, начала девятнадцатого века или конца восемнадцатого, но там изображена сцена поклонения золотому коню!

– Почти у каждого народа есть своё предание о…

– Да знаю, знаю! Но и сама Геката упомянула золотого коня Митридата. Просто потому, что привыкла видеть ту картину и точно знала, что именно на ней изображено.

– Как выглядел конь? – Герман опустил дубину на пол.

– Ну, пожалуй, низкорослый, коренастый, длинный хвост, густая грива, больше похож на лошадку монгольского типа. Не английская чистокровная, если ты об этом.

Он закусил нижнюю губу, помолчал, вновь вскинул дубину на плечо и молчаливым кивком головы предложил следовать за ним. Уже в его комнате мне было выдано на руки несколько листов бумаги для принтера формата А4 и чёрный фломастер – рисуй!

Почему нет? Я и сам бы так поступил, вспомни о том полотне вовремя, когда мы все сидели за общим столом. Вот по памяти изобразить пейзаж и людей рядом с конём было труднее. Честно говоря, просто невозможно. Я же не рассматривал её в деталях.

Интересно, а есть ли копия этой картины в Сети? Вряд ли, тогда бы Герман сам нашёл, он за этим конём охотится годами. Наверняка полотно в единственном экземпляре и нигде не выставлялось. Такое вообще возможно в наше электронное время?

Ха, для женщины, у которой на стене висит здоровенная и никому не известная «Ночь на острове Лесбос» кисти самого Генриха Ипполитовича Семирадского, возможно всё…

– Думаю, это он, – сурово подтвердил Земнов, рассматривая мои рисунки. – В те времена коневодство в Крыму находилось в зачаточном состоянии. Скифы на своих низкорослых, но очень выносливых лошадях могли преодолевать большие расстояния.

– Ту же методику взяли и татаро-монголы. Одна лошадь под всадником, другую он ведёт в поводу. Как устанет один конь, воин пересаживается на другого.

– Вот именно. Конечно, греки на своих длинных галерах перевозили сюда фракийских жеребцов, но их было очень мало. К тому же войска крымских ханов нуждались не в скорости, не в красоте, а именно в жилистости и возможности сгрузить как можно больше награбленного на терпеливого коня. Я уверен, что конь Митридата был именно такой.

– А это значит, что неизвестный художник XVIII–XIX века либо видел его, либо ему кто-то максимально точно описал искомую скотину.

– Золотого коня. Не надо фамильярности, – насупился Герман, но тут же извинился: – Прости меня. Когда речь заходит об этой скульптуре, я немного теряю голову. Идём к шефу?

Я попросил минуту, чтобы забежать к себе и взять блокнот с рисунками. Ещё в первый день моей работы Феоктист Эдуардович просил меня показывать свои наброски. Не с целью запрета или советов, а исключительно в заботе о творческом росте сотрудников музея.

Мне не жалко, пусть смотрит. Тем более что он действительно ни разу ничего у меня не критиковал и не лез с поучениями. Я же не для выставки рисую. Хотя если посмотреть современные тенденции развития изобразительного искусства, то умение именно рисовать художнику не нужно от слова «вообще»! Достаточно иметь хорошего продюсера или рекламного менеджера.

Но когда я вышел из своей комнаты, то Германа в коридоре не было. Зато мне почудился запах навоза и конского пота. Я повернул голову и ахнул:

– Sina era est studio[40]. Но что это?!

В дальнем углу коридора, пригнув голову, стоял кентавр. Нижняя часть тела примерно как у андалузской породы, а верхняя – мускулистый парень, лет двадцати пяти – тридцати, с длинными спутанными кудряшками, рыжей бородой и горящими глазами. Он нервно переступал копытами, ловя носом какие-то далёкие ароматы, и тут из своей комнатки вышла Светлана. На ней был полупрозрачный, ничего не скрывающий пеньюар.