Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 126 (всего у книги 227 страниц)

Смирившись, Лара постаралась облегчить ему задачу и мягко коснулась его руки:

– Джейкоб, вероятно я и впрямь была не права… вам стоит отменить все.

Глупо, но Лара почувствовала, как к горлу подступают слезы. Она действительно очень ждала этого бала. И еще горше было от осознания того, что Дана нарочно вспомнила Щукину. Чтобы досадить ей. А еще сестрой ее называла.

– Вы и впрямь этого хотите, Лара? – Джейкоб настойчиво заглянул ей в глаза.

Лара кивнула и попыталась улыбнуться.

– А как же ваше платье? Неужто мы его не увидим?

– Подумаешь – платье… будут и другие балы в моей жизни, – Лара изобразила беззаботность. Не очень достоверно, правда. – Конечно, было бы чудесно, если б первый бал в моей жизни прошел в этой великолепной усадьбе, но… Дана как сестра мне. Ежели она против танцев, то мне остается лишь согласиться.

Лара словно бы дала Даночке последний шанс изменить решение – и вопросительно поглядела на нее.

Дана шанс не использовала. А зря.

– Так это был бы первый ваш бал, Ларочка? – заботливо спросил Александр Наумович.

– Был бы.

– Что за глупости! – вспыхнула Дана. – Вам уж почти двадцать, Лара, я ни за что не поверю, что вы до сих пор ни разу не танцевали на балах!

– Напрасно вы считаете меня лгуньей. Увы, в нашей глуши нечасто устраивают балы – примерно раз в двадцать лет.

Лара пыталась пошутить, но за столом все равно висело тяжкое молчание. Лишь горестно вздохнула Анна Григорьевна, да покачал головою Александр Наумович.

А потом со звоном отложил вилку Джейкоб.

– Вот что, господа. Анна Григорьевна, от всей души прошу меня простить, но я и впрямь совсем не знал госпожу Щукину. И вы простите меня, Богдана Александровна, однако балу все же быть. В тот самый день, на который он назначался прежде. Однако я понимаю вашу скорбь, Дана, и не удивлюсь, ежели вы откажетесь меня сопровождать во время танцев.

Сказав так, Джейкоб сковано поклонился невесте – а после заглянул Ларе в глаза, будто бы ища ее одобрения. Она слабо ему улыбнулась.

– Что ж, я вас услышала, милый Жако. – Дана подчеркнуто аккуратно положила столовые приборы на тарелку и встала. – Наслаждайтесь вечером, господа. Не стану вам его портить.

Пока она не вышла, звонко стуча каблучками, тишины в столовой так никто и не нарушил.

Было ли Ларе совестно, что она все же добилась своего? Пожалуй, что нет. В конце концов, окончательное решение было за Джейкобом. Да, Лара, зная его тайны и слабости, надавила на нужные точки… и все же решение принимал он. На этом и успокоилась.

* * *

Впрочем, нет, Ларе лишь казалось, что она спокойна. После ужина, покуда Анна Григорьевна помогала прислуге убирать в опустевшей столовой, Лара, напряженная как струна, теребила цепочку с медальоном так сильно, словно хотела сорвать ее с шеи.

«Что же я делаю? – раз за разом спрашивала она себя.

И сама не понимала – зачем унизила Дану? Зачем снова раздавала авансы чужому жениху?

«Пропади он пропадом этот бал! И это треклятое платье, принадлежавшее Щукиной!» – решила Лара под конец.

Решила в тот самый миг, когда обе створки двери в столовую распахнулись разом – да с таким грохотом, будто где-то выстрелили из ружья. Чего уж Лара точно не ожидала – вернулась Дана Ордынцева.

Красивая, статная, грациозная даже в капоте поверх ночной рубашки. Она волочила за собою по полу что-то розовое и пышное. Чуть вздернув подбородок, Дана молча взирала на Лару некоторое время.

Более всего Лару поразило, как изменилось лицо Даночки – всегда вежливо-безразличное, нынче его искажала гримаса такой злобы, что Лара, справедливо догадалась, по чью душу она явилась.

– Простите, Даночка, ей-богу простите, мне жаль, что так вышло!.. – испуганно залепетала Лара и попятилась от стремительно приближающейся подруги.

Но ее это все равно не спасло.

Дана, разъяренная как медведица, с порога бросилась на нее и, размахнувшись, залепила такую пощечину, что у Лары зазвенело в ушах.

– Дрянь! – услышала она о себе сквозь этот звон.

И много еще другого услышала. После некоторых из тех слов даже Федька, бывало, суетливо крестил свой рот – а благовоспитанная аристократка Даночка распалялась как будто больше и больше.

– Пригрела змею на груди! Вот стерва-то! – было самым печатным из того, что услышала Лара. – Зачем ты это сделала? Зачем?!

Лара, прижав ладонь к щеке, которую будто кипятком ошпарили, приросла спиною к стенке – дальше отступать было некуда. По-прежнему Дана была для нее загадкой, по-прежнему она не знала, что от нее ждать.

– Что сделала?.. Я не понимаю вас, Даночка…

И сказав так, Лара не успела увернуться в очередной раз: неожиданно крепкая рука благовоспитанной девицы ухватила ее за самое основание косы:

– Еще раз назовешь меня Даночкой – ей-богу, убью! – тихо и спокойно сказала та.

Но, кажется, пришла в себя. Дана, будто спохватившись, только сейчас заметила, что они не одни в столовой. Анна Григорьевна с подносом в руках и горничная с открытым ртом словно приросли к месту, не зная, что и думать.

Дана выпустила косу, и Лара проворно отпрыгнула от взбесившейся бывшей подруги на приличное расстояние.

– Вон, – тихо и емко сказала им Дана – женщины, не посмев ослушаться, тотчас ретировались.

А Лара, пятясь к стене, всерьез допускала, что сейчас ее будут убивать. Звать на помощь не позволяли только остатки гордости.

– Я в самом деле не понимаю, что стряслось, – стала допытываться она, когда дверь за Анной Григорьевной закрылась. – Я…

Лара не договорила, потому что в лицо ей полетело то самое пышное и розовое. Увернувшись, Лара поймала тряпку – и почти сразу обнаружила, что некогда она была платьем. Нынче жестоко изрезанным на лоскуты.

Но это хотя бы пролило свет на истерику Даны.

– Это не я сделала… – прошептала Лара. Однако особенно искренней быть не старалась – понимала, что все тщетно.

Бывшая подруга теперь немного успокоилась. Лишь румянец во всю щеку говорил о недавней истерике да высоко вздымающаяся, как после бега, грудь.

– А ты молодец, – наконец, изрекла Дана почти уже мирно, – крайне быстро всему научилась.

– О чем вы, Богдана Александровна?.. – Лара держалась на расстоянии и прижимала руку к ударенной щеке. До чего же больно! – Я ничему не училась… мне жаль, что все так вышло – ежели хотите, я поговорю с Джейкобом и упрошу его отменить этот треклятый бал. Вы и впрямь мне как сестра, Дана – одно ваше слово, и я все сделаю! Хотите?!

Дана усмехнулась.

– Разумеется! Никакого бала не будет. И еще… пожалуй, ты у нас загостилась. Завтра же вернешься к матери.

Лара без сил сделала несколько шагов до ближайшего стула и присела на краешек:

– Зачем вы так, Дана?.. Впрочем, если вы этого хотите, то к утру меня здесь не будет.

– Вот и отлично! – чуть звонче, чем следовало, закончила Дана. Однако не уходила. Еще выше вскинула подбородок и уже с вызовом крикнула: – И не смей строить из себя оскорбленную невинность – я тебя насквозь вижу! Вздумала увести у меня жениха? Так вот, заруби на носу – ничего у тебя не выйдет! Жак с ума по мне сходит. Думаешь, если разболтаешь ему про меня и Кона, то что-то изменится? – Она делано расхохоталась: – ничего не изменится! И знаешь что? Пожалуй, я лишу тебя всех козырей – я сама расскажу Жаку о Конни. Он поймет и простит меня, вот увидишь! А если не простит… – Дана запнулась, наверное представляя и такой исход событий. Но представив – только горделивее вскинула голову. – Если не простит, так пускай катится к чертовой матери вместе со своими замками. Переживу!

Наверное, стоило окликнуть Дану прежде, чем она договорит свою пылкую необдуманную речь. Наверное, стоило хоть взглядом, хоть жестом дать ей понять, что тот самый жених, вынужденный вскорости отправиться туда, куда послала его Дана, стоит нынче за ее спиной. Стоит в компании ее отца.

Однако Лара не окликнула.

И отдавала себе отчет, что делает это, скорее, из мести, нежели от испуга или неожиданности.

Лишь когда Дана замолчала, выговорившись, Лара плотнее прижала ладошку к остывающей уже щеке, всхлипнула и перевела взгляд на Джейкоба. Тогда-то Дана и сообразила, что что-то не так. Резко обернулась – и ахнула.

– Жак… – она раскраснелась еще больше. – Право, я не то вам хотела сказать! И не так!..

Однако жених ее, теперь уж точно бывший, сконфузился и поторопился уйти.

Зато остались трое домашних слуг, Александр Наумович, красный как рак, испытывающий, наверное, ужасный стыд за дочку, да Анна Григорьевна. Перепуганная, что и впрямь случится смертоубийство, она-то всех и привела.

– Девочка, моя бедная девочка… – Анна Григорьевна со всех ног бросилась к Ларе и прижала ее голову к своей груди.

Опомнился и Александр Наумович:

– Простите нас, Лариса, за эту сцену… Дана, что ты здесь устроила?! – голос у Ордынцева сделался столь страшным, что Лара испугалась, как бы него вновь не прихватило сердце.

Но, слава богу, в этот раз все обошлось лишь гневом. Должно быть, в первый раз папенька был зол на Дану столь сильно. Она еще пыталась оправдаться – а тот грубо схватил ее за локоть и почти силой увел прочь.

Лишь когда Ордынцевы вышли, Анна Григорьевна обратила внимание на истерзанное бальное платье Даны. Верно, сперва, как и Лара, она не поняла, что это – а поняв, вполне серьезно спросила:

– Это вы сделали, Ларочка?

Глава 19. Дела давно минувших дней

Конни больше всего напоминал Рахманову подросшего щенка, который в углы сослепу уже не тычется, но еще не может без приключений добраться из пункта «А» в пункт «Б». Поддавшись порыву человеколюбия (что случалось с Рахмановым нечасто), он пригласил Конни остановиться у себя на служебной квартире – и уже раз двадцать успел об этом пожалеть. Высидеть спокойно юный господин Несвицкий не мог и минуты. Книги его не интересовали, учебники юриспруденции тем более, потому он бестолково слонялся по кабинету, где Рахманов пытался работать, и каждый миг то ронял что-нибудь, то со скрипом двигал мебель, то мычал под нос популярную песенку.

Порывался, правда, отправиться в трактир, где гулял прошлой ночью, но после замечания Рахманова, что может уже не возвращаться, ежели уйдет, – передумал.

Рахманов до сих пор не выгнал его прочь, в ту дешевую меблирашку, где и подобрал, лишь потому, что днем господин Несвицкий и впрямь отлично поработал. Умеет, когда хочет. Рахманов был очень скептически настроен к этому молодому человеку, но, выходит, Лара не напрасно в него верила.

Нет, завещания покойного Ордынцева Конни, конечно, не нашел – не успел за одни сутки. Но выяснил фамилию поверенного в делах Ордынцева, что уже не мало. Завтра он намеревался отыскать нынешний его адрес и, ежели поверенный еще жив, навестить для обстоятельного разговора. А пока что настойчиво мешал Рахманову составлять отчет о проделанной работе для руководства…

Когда же Конни вышел из кабинета в гостиную и вдруг затих – тут уж Рахманов насторожился сам. Все знают, что от внезапно притихшего щенка ничего хорошего ждать нельзя. Дмитрий уж собрался, было, встать да проверить – но Конни объявился на пороге снова. Поигрывая нераспечатанной колодой карт.

– На столике журнальном у вас совершенно случайно обнаружил, – пояснил Несвицкий. И с надеждою спросил: – не желаете ли в «Фараон»?

Дмитрий посуровел, бросил резко:

– Я не играю.

– А карты тогда откуда? – проявил Конни чудеса смекалки.

– Не мои. Хозяин квартиры, должно быть, оставил. – Наклонил голову в бок и прищурился. – А вас-то, Константин Алексеич, карты уж довели до беды – и сейчас последствия расхлебываете. Неужто мало?

Несвицкий вспыхнул:

– Харди проболтался?! – Дмитрий отрицать не стал, а тот, не дождавшись ответа, продолжил хмуро: – Я уверен, он нечестно играл. Доказать не могу, но уверен. Я и вовсе не помню ничего – как в тумане все было! Помню лишь, что проигрался ему подчистую. Проиграл даже то, чего еще не имею… Я написал расписку, что передам права на «Ласточку» ему, едва вступлю во владение… – Конни мученически потер лицо. По всему было видно, что продолжать тему ему неприятно. Взмолился: – Дмитрий Михалыч, любезный, ну хотя бы без интереса давайте сыграем – не обязательно ж деньги ставить. Ей-богу, у вас здесь от скуки мухи дохнут!

Дмитрий все же встал из кресла, прошелся, разминая затекшую спину. Подумал, что он настолько отвык от дружеской компании, что и впрямь, наверное, выглядит дикарем. Помедлив, взял вторую колоду, тоже запечатанную крест-накрест и – руки сами вспомнили, как эффектно и с треском сломать заклейку.

– Без интереса-то в «Фараон» играть – совсем уж нелепица, – молвил, «переливая» колоду из правой руки в левую. – Давайте хоть в «Вист».

– «Вист» – мудрено уж слишком. Давайте в «Фараон», – рядился Конни, – но на мелкую монету. Хоть на копейки медные. Что у вас копеек не найдется?

– Найдется… – ответил Рахманов не очень решительно.

Но втянулся быстро. Он ведь любил карты когда-то и был, по-правде сказать, страсть каким азартным игроком. Но забросил пагубное увлечение давно и сам подумать не мог, что соскучился. По этой простой и незамысловатой игре, которая на ровном месте заставляет кровь бурлить, а душу сладко замирать от предвкушения. Игра – самый простой способ испытать яркие эмоции, почувствовать себя на вершине мира. Главное, суметь остановиться…

А еще игра – отличный способ разговорить партнера. Куда действенней кабинетных допросов. Когда довольный Конни сгребал на свою сторону выигранные копейки, Рахманов заговорил снова.

– Константин Алексеич, а что ж вы мачехе не рассказали о ваших бедах? Неужто Юлия Николаевна не помогла бы откупиться от Харди?

– Смеетесь?! – весело воскликнул Конни. – Мачеха меня еще в малолетстве люто ненавидела – а уж теперь подавно. Она уж, скорее, Харди советовать станет, как сподручнее меня по миру пустить!

– Хм, вы не преувеличиваете? За что же взрослая женщина может ненавидеть ребенка?

– Да за то, что я единственный из всех ее насквозь видел! И папенька, и прочие уж так ее нахваливали – и за то, что счеты с грамотой знала, и за ловкость, и за смекалку, и за трудолюбие, и за прилежность, – кривляясь, перечислял Конни. – И за то, что ребенка чужого – Ларку, то бишь – воспитывала, как родную дочь. Вечно все ее жалели да нахваливали. А кто не жалел… тот у нас в пансионате долго не задерживался. Уж она-то имела подход и к папеньке, и к экономке главной. Но меня-то не уволишь, Дмитрий Михалыч, как строптивицу какую – сын хозяйский все-таки… и то, как видите, управилась да выжила из дому.

– Что ж, по-вашему, зря ее нахваливали?

Конни ответил не сразу, с сомнением дернул плечом.

– Черт ее знает… управлялась она и правда ловко. Одна за двоих горничных, а то и за троих работать могла. А потом упросила отца, что б он тех двоих неумех выгнал, а ей жалованье поднял. А уж когда экономку нашу прежнюю на воровстве поймала да место ее заняла – дела у пансионата и впрямь пошли в гору. Что есть, то есть, врать не буду. Да только… поймите вы, что мне, мальцу, противно было глядеть, как она лукавством своим из отца да прочих веревки вьет! Врала ж она на каждом своем шагу! С первого дня, как в пансионате появилась, мечтала хозяйкой здесь стать! А мне, видите ли, матушкой… поначалу-то меня тоже сластями да лаской подкупить пыталась. Уже потом поняла, что зря все.

Конни разошелся. Даже игру забросил и гневно сверкал глазами, погрузившись в детские воспоминания. А Дмитрий постепенно переходил к главному.

– Так что же, мачеха ваша прожила в пансионате восемнадцать лет и вовсе ничего о себе не рассказывала? Откуда родом, какого сословия. Видать, не крестьянка, раз, как говорите, грамоту и счеты знала.

– Еще как знала! – зло усмехнулся Конни. – Позже и у отца в бумагах ошибки находила. Нет, Дмитрий Михалыч, точно она не из крестьянок, как все наши прочие горничные…

Конни как будто впервые об этом задумался и какое-то время молча метал карты. Лишь по хмурому его виду можно было понять, что думает он не о выигрыше. А потом вдруг сказал:

– А я ведь вспомнил, Дмитрий Михалыч, после которого случая мачеха моя будущая меня конфетами подкупать перестала… Мне в ту пору лет двенадцать было. Отец из города гувернера нанял, дабы манерам разным обучал, светскому обращению и языкам. Ну и Ларка со мной, разумеется. Она всюду за мною таскалась, как хвостик. А гувернер этот наш, болтун старый, женихом и невестой нас, представьте себе, звал. Смехом, конечно, – но злило это меня неимоверно! Вот однажды я не выдержал, да и заявил гувернеру тут же, что какая ж Ларка мне невеста – и тощая, и страшненькая, и мать у нее горничная, и, до кучи, отец непонятно кто…

Рахманов слушал его терпеливо и молча, боясь спугнуть. Он и прежде знал, что с таким «братцем», каков был у Лары, никаких врагов не надо. От других Конни ее и впрямь защищал – как-то даже до крови подрался с мальчишкой из Болота. Но и сам мучил, будь здоров. Извиняет ли Конни тот факт, что он был ребенком? Для Дмитрия ответ однозначен – да. Право, кто в прошлом не совершал бессмысленных и глупых поступков? Всякие имеет шанс на прощение.

К тому же, Дмитрий отметил, что Конни и сам не гордится тем своим поведением.

– Что последнее сказал, про отца, особенно жалею. Сорванцом я был тем еще, – оправдываясь, признал он. – Понимал, что Ларка все стерпит, потому и не стеснялся никогда – частенько упрекал, что она мне неровня и вообще навязалась на мою голову. Кто ж знал, что все так обернется в жизни… теперь, надумай я вдруг к нашей Ларисе Николаевне посвататься – ее мамаша-горничная мне сей же час от ворот поворот даст. А Ларка еще и обсмеет.

«Обсмеет, – мысленно подтвердил Рахманов, и правильно сделает».

Но от темы решил не отвлекаться.

– Так отчего Юлия Николаевна на вас обозлилась? Неужто при ней тот разговор был?

Конни кивнул:

– При ней. Она как раз пыль с полок в классной смахивала. А когда сморозил я ту глупость – таким злющим взглядом поглядела… ежели б не гувернер, наверное, тотчас бы по щекам отхлестала. Не посмотрела бы, что барский сынок.

– Что ж, немудрено… – пробормотал Дмитрий.

Но Конни продолжил:

– Вы недослушали. Разговор-то тот я вел с гувернером не по-русски. По-французски!

Конни сделал эффектную паузу. Рахманов переспросил:

– По-французски?

– Именно. И она меня поняла, – подтвердил тот, как будто даже гордясь ненавистной мачехой. – Впрочем, хорошо помню, что в тот момент я подумал не о том, откуда, мол, горничной понимать французскую речь, а о том – что эта Юлия самая настоящая ведьма. Вроде тех, которыми нянька-Акулина нас с Ларкой запугивала. Мальчишка был глупый – что взять… А вы недурно управляетесь с картами, Дмитрий Михалыч, – заметил Несвицкий, отвлекаясь от рассказа. – Жизни меня учили, а сами… неужто бывший игрок?

Дмитрий криво улыбнулся. За откровенность следовало бы платить откровенностью.

– Скажем так, у меня богатое на события прошлое, – уклончиво ответил он.

– В Петербурге?

Дмитрий коротко кивнул и предпочел сменить тему.

* * *

Назавтра с самого утра Дмитрий чувствовал неясную тревогу. Два раза порывался он ехать в «Ласточку», и оба раза служебные дела заставили его повременить с поездкой. Тревога была связана, конечно, с Ларой – однако, обращаясь к ней мыслями, Дмитрий всякий раз заставал ее в прекрасном расположении духа. То она крутилась перед зеркалом в новом платье, то щебетала с этой своей подружкой – не с Даной, с Анной Григорьевной. О Харди не вспомнила, кажется, ни разу за весь день.

Когда же с делами было покончено, на дворе стоял поздний вечер – да и это не остановило Дмитрия от поездки. Он намеревался ехать в пансионат тотчас и уже тушил свет в кабинете здания уголовного сыска когда – ворвался, едва не вышибив дверь, Константин Несвицкий.

– Слава богу, вы еще не ушли! Я чуть извозчика не загнал – так торопился! – с порога вскричал он. И оповестил коротко и ясно: – я нашел!

Рахманов, слегка ему не доверяя, на всякий случай уточнил:

– Завещание?

Конни долго пытался отдышаться, будто на себе тащил того извозчика вместе с лошадью, и наконец выудил из папки подшивку старых пожелтевших листов. Ладонью припечатал их к столу – Рахманову под нос.

– Черновик завещания! Старик-нотариус аккуратный был донельзя, до последних дней архив содержал в целости и сохранности. Читайте скорее. Да присядьте лучше, не то упадете.

Рахманов покорно сел и придвинул к себе бумаги. Впрочем, Конни не утерпел и выговорил все сам:

– Вы мне не поверите, но у старика-Ордынцева была дочь! Незаконная, конечно, от какой-то крестьянки. Да вы читайте-читайте! Однако незаконной она оставалась до поры до времени! Ордынцев подавал прошение государю… Ох, в горле пересохло, где у вас вода?

Дмитрий кивнул на графин, покуда перебирал бумаги. Черновиков было даже несколько – все написаны вялым сбивчивым почерком. Видно, Ордынцев и впрямь был не в себе, когда сочинял это. А еще имелось письмо в плотном, так и не распечатанном за восемнадцать лет конверте. Ежели верить штампу, то письмо прибыло на почту Тихоморска 28 ноября 1891 года из Парижа. Отправителем значился Александр Наумович Ордынцев, а получателем – его кузен граф.

– Николай Ордынцев уж пару недель в земле лежал, когда это письмо пришло, – отдышавшись и опустошив стакан, пояснил Конни. – Вот и провалялось оно у нотариуса восемнадцать лет нераспечатанным. Щепетильный был старик, родственников-наследников все ждал.

Рахманов ощупывал и осматривал конверт очень внимательно, едва ли не обнюхал его. Даже его дара не хватило, чтобы узнать содержимое. Единственное, что сумел он угадать – автор письма искренне переживал за кузена, всем сердцем желал ему помочь.

– Вы не знаете, что в нем? – спросил Рахманов.

– Разумеется, нет! Верно, теперь уж письмо следует отдать Александру Наумовичу… – он помолчал. – Вы позволите вручить мне конверт лично?

Несвицкий надеялся тем получить расположение отца своей возлюбленной.

– Да, конечно, – помедлив, Рахманов передвинул ему конверт через стол.

В голове не укладывалось, что Лара все-таки права. У Николая Ордынцева и Мары действительно была дочь. Нет сомнений, что права она и в остальном – она, Лара, и есть та самая дочь. Все сходится. Спросил лишь для проформы:

– Прошение государю подавалось, но, я так понимаю, удовлетворено не было?

– А вот это как раз и неизвестно! – мотнул головой Конни. – Нотариус резко прекратил переписку с канцелярией государя сразу после смерти Ордынцева. Но то и понятно: Николай Григорьевич назначил нового поверенного в делах и опекуна для дочери на случай своей смерти – именно этот опекун и должен был заниматься теперь перепиской.

– Кого же он назначил опекуном?

Конни откашлялся, поправил ворот сорочки и, кажется, собирался торжественно это провозгласить. Но в последний миг передумал:

– Кажется, я знаю, где теперь дочь Ордынцева и под каким именем мы ее знаем. Однако боюсь, что сочинил лишнего – хочу, чтобы вы сами прочли текст завещания. Поглядим, придем ли мы к одному и тому же выводу или нет.

Мысль была вообще-то здравой. Рахманов, передумав применить свой дар к Несвицкому, молча придвинул к себе черновики и погрузился в чтение.

Сохранилось пять черновиков завещания графа Николая Григорьевича Ордынцева. Первый датирован маем 1891, второй июлем, и оставшиеся три – сентябрем того же года.

По-видимому, граф Ордынцев стал плохо себя чувствовать и, хотя шел ему всего тридцать второй год – догадывался о скорой кончине. В черновиках свою дочь он называл Бэтси. Сообщал, что подал прошение признать Бэтси законной дочерью, наречь ее Елизаветой Николаевной Ордынцевой и ее же сделать наследницей всего своего состояния, имущества, а так же графского титула.

Рахманов прежде полагал, что выше этого, но увидел, что высохший лист черновика дрожит в его руке. Он без сил уронил его на стол, и, шумно выдохнув, помассировал виски.

Наследница графского титула и агент уголовного сыска с жалованием в триста рублей. Лара никогда не будет его. Не зря он боялся, что ее фантазии об отце-графе сбудутся. Не зря.

Несвицкий же расценил его замешательство по-своему:

– Да-да, – закивал он, – я тоже увидел, что первый вариант завещания составлен неверно! Малолетний ребенок не может распоряжаться деньгами – ему нужен опекун. Читайте же дальше!

Дмитрий вновь вернулся к бумагам. Второй вариант завещания, написанный в июле, и впрямь был составлен грамотней. В нем опекуном малолетней наследницы граф Ордынцев просил назначить мать девочки и невенчанную свою жену, крестьянку Марью Потапову.

В третьем же, четвертом и пятом вариантах, написанных практически набело, о Марье уже не говорилось ни слова. Опекуном Бэтси назначался кузен Николая Ордынцева – Александр.

– Вы понимаете, что в этом письме?! – Конни возбужденно блестел глазами и крутил в руках нераспечатанное письмо из Парижа. – Здесь согласие Александра Наумовича стать ее опекуном и поверенным!

Рахманов под тяжестью печальных мыслей был теперь мрачнее тучи и сам чувствовал, как туго соображает. И черт бы с ним, с наследством – Рахманов страшно боялся за Лару. Жалел и ругал себя последними словами, что оставил ее одну.

С людьми и их мелкими страстями Лара и впрямь может теперь справиться. Однако в мире есть и другие силы. Против которых ей в одиночку не выстоять.

– Да, – вяло согласился он, – Александр Наумович любил кузена и, конечно, откликнулся на его просьбу стать опекуном для племянницы.

Дальше этого мысли Рахманова не шли. А Конни вскричал:

– Вы в самом деле не понимаете, что это означает?!

– Это ничего не означает. Александр Наумович, как мы знаем, так и не приезжал в усадьбу до последних событий…

– С чего вы взяли, что не приезжал? – перебил Конни. – Какие такие у него могли быть причины не выполнить последнюю волю кузена?

– Ну… – Рахманов потер лоб.

И правда, почему все единодушно решили, что Ордынцев приехал на побережье впервые? Кажется, даже он сам никогда этого не утверждал – это подразумевалось само собою.

А что если Александр Ордынцев все-таки приезжал? Что ему помешало взять Лару под опеку?

– Это бессмыслица, – ответил Рахманов, в конце концов. – Если бы кузен Ордынцева приехал тогда, то он добился бы признания Лары законной дочерью графа. В крайнем случае, увез бы ее с собой в Париж – уж точно бы не бросил.

Конни уставился на него в недоумении:

– При чем здесь Лара? – он отмахнулся. – Вы ничего не поняли, речь вовсе не о ней. Речь о девочке, которую Ордынцев и впрямь увез с собой в Париж и воспитывал все эти годы, как родную дочь! Я говорю о Дане Ордынцевой!

Дмитрий охнул и мучительно потер виски. То, что говорил Несвицкий, было, кажется, важно – но Дмитрий даже не сумел ухватить сути. Новый и слишком сильный приступ головной боли заставил его со свистом через зубы выдохнуть.

Что-то неладное творилось с Ларой, он знал это. А когда крепко зажмурился и попытался вызвать в мыслях ее образ – тотчас вскочил на ноги. Тяжело оперся о стол. Нельзя было оставлять ее одну. Нельзя было оставлять ее с Харди и Даной. Дмитрия изнутри сжигала мысль, что он уже не успеет. Даже если сейчас же побежит к ней – не успеет.

– Лара! – без сил прохрипел он. Почти умолял. – Остановись, не делай этого!

А потом, не глядя на ошарашенного Конни, с места бросился к выходу.

– Что с вами?.. – допытывался Несвицкийт. – Что-то с Ларой? Вы едете в пансионат? Погодите минуту, я с вами!

Рахманов бы не сумел остановить его, даже если бы имел на это силы. Выехали тотчас – но Дмитрий был прав. Опоздали.