Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 148 (всего у книги 227 страниц)

Глава 24. Бесконечная ночь

Смутно помню, как той ночью я вернулась домой. На квартиру Якова, точнее. Меня трясло как в лихорадке, и, если бы не Гриша, я, наверное, так и сидела бы до утра в каком-то сугробе.

Хоть сколько-нибудь пришла в себя я только в хорошо знакомой гостиной, глядя на тлеющие в камине угли. Решив, что меня трясет от холода, Гриша подбросил еще поленьев – но потом недобро встал напротив меня.

– Что там произошло? Рассказывай, – решительно потребовал он. – С какой еще Верой ты разговаривала? Что за шутки?!

Я разговаривала с призраком. С мертвым человеком. Все эти два месяца.

Мои зубы снова застучали, и я, не зная куда себя деть, порывисто встала – крепко прижалась к Грише. Если он оттолкнет меня сейчас, разозлится за все недомолвки и уйдет, то я умру от страха… Точно умру!

Он не оттолкнул, слава богу. Чуть помедлив, с тяжким вздохом обнял, прижал к себе еще теснее. Ласково коснулся губами моего виска, у самого века. Потом щеки. Потом, чуть настойчивее, губ и шеи – там, где оглушительно громко билась сейчас моя вена.

Гриша словно заранее знал, где и как меня нужно целовать, чтобы страх немедленно сменился совершенно другими эмоциями. Чтобы я дрожала и выгибалась в его руках, не в силах думать больше ни о чем, кроме него самого.

– Где Яков?..

Хорошо, что я сумела собрать свои мысли хотя бы на миг.

– Понятия не имею, – Гриша за волосы оттянул мою голову назад и легонько прикусил шею. – В особняке его уже не было.

– Хорошо… Но у него талант приходить не вовремя. Нам надо поторопиться.

Я настойчиво потянула его в спальню – а Гриша, несколько ошалев, усмехнулся:

– Мне нравится, когда ты говоришь пошлости.

– Да? Это тоже хорошо: я почти всегда их говорю…

Я сделала еще одну попытку увлечь Гришу в спальню – а он опять мне не поддался.

– Погоди, – он удержал меня на месте и запрокинул мою голову, чтобы внимательнее вглядеться в глаза. Повторил: – погоди…

И это мне не нравилось. Это был плохой знак. Конечно, не такой плохой, как следующий.

– Я люблю тебя, Гриша! – выпалила тогда я, купаясь в его прозрачных глазах.

И уловила на его лице заминку.

Заминка была секундной, и в следующий миг он уже спохватился:

– И я люблю тебя, Марго: я говорил тебе это прежде, и ничего не изменилось. Я до сих пор бы, вероятно, и жил только ненавистью к брату – всегда бы так жил! Не встреть я тебя…

– …не свались я под колеса твоей сестре? – неловко улыбнулась я.

– Да, не свались ты под колеса моей сестре, – тоже улыбнулся он. – Я люблю тебя… просто у меня ощущение, что я совсем тебя не знаю.

И я почувствовала, что объятия его слабеют. Он меня отпустил.

– Марго, это было слишком жестоко – то, что ты устроила сегодня в особняке. Я знаю тебя два месяца, но не думал, что ты способна на такое.

– Ты о чем?..

– Спектакль, который ты разыграла. Георг обидел тебя, я понимаю, очень сильно обидел – а ты решила в отместку свести его с ума, заявив, что говоришь с его мертвой женой. До этого даже я бы не додумался!

Я вспыхнула:

– Так ты считаешь, я выдумала все, чтобы позлить твоего брата?

Впрочем, поразмыслив, я сообразила, что такое объяснение и правда прежде всего напрашивается. Ручаюсь, и Георг подумал именно так.

А главное, я понятия не имела, что сказать теперь в свою защиту… Что сказать, чтобы мужчина, которого я люблю, не считал меня чудовищем.

Яков был прав. Нужно рассказать правду. Не получится по-другому.

– Гриша, ты действительно не все знаешь обо мне… – я неловко заглянула ему в глаза. – Вероятно, стоило рассказать раньше: я не совсем такая как ты или другие люди. Мы с Яковом отличаемся от вас. Ты ведь и сам наверняка замечал, что я как будто из другого мира или времени… Вспомни мой телефон хотя бы, который ты забрал у Кики. Иногда я кое-что вижу, Гриша. И я действительно разговаривала с Верой так, как сейчас говорю с тобой.

– Да? И что же она тебе сказала?

Он мне не верил. Совершенно точно, не верил.

– Она меня ненавидит. И теперь я даже понимаю, почему… Но она очень любит Георга и Надю.

– Вот как. – Он мне не верил, и наш разговор его уже откровенно злил. – А обо мне она что сказала?

– Ничего. Никогда и ничего. Тебя это задевает?

И он взорвался:

– Задевает ли меня, что призраки в твоем воображении ничего не говорят обо мне?! Господи, Марго, я поверить не могу, что мы ведем этот разговор! Еще немного и я начну думать, что твои странности оттого, что ты сбежала из сумасшедшего дома.

Резко отстранившись, он качнулся в сторону передней. И, кажется, собирался уйти. А я не знала, что делать… не разрыдаться бы снова. Не зря я так боялась начинать этот разговор, не зря!

– Она сказала, что не помнит, кто ее отравил. Но она помнит, как ей было страшно в последние секунды. И помнит, как хотела остаться с дочерью и мужем – больше всего на свете этого хотела. Поэтому она до сих пор здесь. А я должна помочь ей уйти!

– Это уже слишком… прекрати, Марго, ей-богу, прекрати! Не то мы поссоримся!

– Разве мы еще не поссорились? – Из последних сил сдерживая слезы, я сама прошла к двери из гостиной и широко ее отворила. – Если для тебя это слишком, то уходи. Уходи сейчас, пока между нами все не зашло слишком далеко!

…я не знаю, до чего успела бы договориться еще – но сквозь собственный, перешедший на ультразвук голос, услышала шаги в глубине квартиры.

Вернулся Яша.

* * *

В своей комнате я задержалась минут на пять: хоть немного привести в порядок мысли.

Да, этого разговора я боялась не зря: он расставил все точки. Я, наверное, и правда сошла с ума, если рассчитывала, что Гриша меня поймет и поддержит. Я даже не ждала, что еще застану его в гостиной, когда выйду – однако, крайне растерянный и хмурый, он стоял у окна. Не знаю, что успел сказать ему Яша.

И не знаю, была ли я теперь рада тому, что Гриша еще здесь.

– Марго, я тут выяснил кое-что о Вере Шараповой, как ты и просила, – задумчиво произнес Яков, пока я старалась смотреть куда угодно, только не на Гришу.

Но слова эти меня не на шутку взволновали и заставили похолодеть – разом вспомнились события в спальне баронессы во всех деталях. А Яков продолжал:

– Правда, в петербургском свете ее больше знали как Веру фон Гирс, баронессу и супругу Георгия фон Гирса. Скоропостижно скончавшуюся шесть лет назад.

Я кивнула. Потом нашла лицо Гриши, который смотрел на меня крайне внимательно, настороженно. И ему одному сказала:

– Я постоянно видела ее в доме твоего брата – с первого же дня. Вера представилась сестрой умершей баронессы – а у меня и мысли не возникло, что она лжет. И что ее даже не видит никто, кроме меня и Нади. Два месяца она водила меня за нос… выходит, и сестры Любы никакой нет?

– Сестра есть, – подсказал Яша, – точнее, была. Люба умерла в детстве, после затяжной тяжелой простуды.

Я снова кивнула. Вспомнился тот наш странный разговор с Верой: она, выходит, правду сказала, что ее сестра умерла. А я все поняла не так.

– Доротея принадлежала этой несчастной девочке Любе… – произнесла я, медленно осознавая все. – Поэтому, Яша? Поэтому она такая?

– Какая – такая? – мрачно спросил Гриша.

Но Яков предпочел ему не отвечать.

– Эта кукла много повидала за свой век, если можно так выразиться, – сказал он. – Была крепко связана с первой хозяйкой и стала свидетелем ее болезни и смерти. Потом, должно быть, Вера чрезвычайно привязалась к кукле – а теперь и Надя. Подобные вещи не проходят бесследно даже для неживых предметов. – Он повернулся к Грише и уже ему ответил: – Марго умеет считывать все, что помнит Доротея, Григорий Николаевич. Точнее то, что помнили хозяйки куклы.

– В таком случае, ваша Доротея знает, кто убил Веру. Так? – с сомнением спросил Гриша.

И, пожалуй, с этим можно было согласиться:

– Кукла была там… – ответила я, припомнив, что видела в белом тумане. – Она была вместе с Надей, которая играла в комнате матери: пряталась под кроватью. Надя и Доротея действительно видели все. И Надя испытала такой ужас, что немудрено, что самые страшные существа выбрались из потустороннего мира в этот момент. Их создала Надя… но я понятия не имею, как вернуть их туда, откуда они пришли.

– Монстры не уйдут, пока душа Надиной матери не успокоится, – снова подсказал Яша. – Пока в комнате, которая так пугает Надю, не наступит мир и покой.

– Так как ее успокоить? – снова встрял Гриша. – Найти убийцу? И все?

Я печально качнула головой:

– Веру держит здесь не убийца: она его даже не помнит. Боюсь, Веру держит ее муж. Она не хочет его покидать – а он не хочет отпускать ее. И я не знаю, кто из них боится расставания сильнее, Гриша.

– Если это правда… я никогда не думал, что он любил ее так сильно. Что любит ее так сильно.

Гриша, еще более растерянный, отвернулся от меня к окну. Я смотрела на него с тоской и видела, как он трет переносицу, мучительно о чем-то думая. Наверное о том, что долгие шесть лет отравлял жизнь человеку, который и сам себе главный враг и мучитель. Которому и так невыносимо плохо.

Грише тоже было плохо. Я знала это, и единственное, что удерживало от того, чтобы подойти и его обнять – страх, что Гриша меня оттолкнет на сей раз. Что-то изменилось между нами, это без сомнений.

– Григорий Николаевич, вы ключ-то успели забрать из тайника в фонтане? – окликнул Яков, пока я без успеха решалась.

И правда! О тайнике за всеми переживаниями я совершенно забыла.

Гриша отозвался нехотя:

– Там не было ничего. В фонтане действительно оказался тайник – но пустой, заросший паутиной. Если там и имелся ключ, то его забрали давным-давно. – Гриша шумно выдохнул – и полуобернулся к Якову. Как будто понял что-то. Договорил, тщательно подбирая слова: – вероятно, ключ забрал тот же, кто заложил кирпичами ход из дома в мастерскую деда… Марго, Яков, простите, мне нужно ехать прямо сейчас.

– В особняк? – сообразил Яша.

– Да. Мы с Георгом спорили о мастерской, пока Марго была без сознания. Я упрекнул его, что он велел заложить ход – но Георг заявил, что не делал этого. Зная его, он теперь наверняка захочет попасть в мастерскую… а ведь там все ответы. Он поймет тогда, кто убил Веру. У меня плохие предчувствия… Я должен ехать, простите.

Гриша не звал нас с собой – а на меня так и вовсе не взглянул, пулей вылетев за дверь. Однако Яков коротко велел мне захватить пальто и сам поторопился следом: отпускать Гришу одного он не собирался.

* * *

За всю поездку Гриша так и не сказал мне ни слова и тотчас отводил глаза, когда его рассеянный взгляд случайно касался меня. И это меня убивало… дорога казалась неимоверно длинной.

– Полагаете, ключ забрал один из ваших родственников? – спросил Яков уже на Мойке, пока Гриша терзал дверной звонок особняка фон Гирса.

Приехали мы затемно, дом еще спал в такое время – разве что Глаша и дворецкий были на ногах

– Ключ забрал тот, кто убил Веру, – чеканя слова, плотно сжимая губы, ответил ему Гриша. – Тайник мог вскрыть лишь кто-то из нас троих. Не я. Значит, или Кики, или Георг. А Георг слишком любил Веру. Он не мог ее убить.

– Не делай поспешных выводов, – вставила я, – не только вы втроем знали дни рождения друг друга.

Но Гриша и тогда мне не ответил. Словно я сама стала для него призраком, от которого он бы с радостью избавился.

Дверь, наконец, открыла заспанная горничная: первым делом пискнула, что хозяина нет дома – но Гриша, не слушая, отодвинула ее в сторону. Никакая сила на свете не помешала бы ему сейчас пересечь вестибюль и в щепки разнести дверь в запретное левое крыло.

Впрочем, дверь была открыта и так… распахнута настежь, чего раньше никогда не бывало.

Как и двери комнат баронессы фон Гирс.

Гриша, не задерживаясь, не оглядываясь и, казалось, даже не думая ни о чем, упрямо и целенаправленно шел через ее будуар, потом спальню. Я семенила следом, боясь вздохнуть лишний раз. Пока, миновав очередной проход, мы не оказались в знакомом мне уже Хранилище.

Только кирпичной кладки, закрывающей ход в мастерскую, больше не было. Ее грубо и совсем недавно снесли – даже клубы пыли еще не осели полностью. Вероятно, ночью Георг заставил это сделать своих лакеев.

Гриша медлил, стоя у темной дыры в стене. Клянусь, оттуда веяло почти что могильной сыростью и настоящим ужасом… Глупости, что мужчины ничего не боятся – боятся, еще как. И слава богу, потому что только теперь он и обернулся ко мне.

– Пойдешь со мной?

– С тобой я пойду куда угодно! – не раздумывая, ответила я и взяла его за руку.

Он кивнул. Благодарно сжал мою ладонь и сделал шаг в темный проход. Пригнул голову под острыми обломками кирпичей, а потом помог перебраться мне. Не меньше десяти шагов мы сделали в кромешной тьме – но Гриша держал меня за руку, и мне было почти не страшно. К тому же он прекрасно знал, куда идет: в детстве в мастерской деда он бывал множество раз.

– Здесь должен быть выключатель, – услышала я его голос – и тотчас вспыхнул свет.

…Если честно, я думала, мастерская окажется куда более заброшенной. Но что такое шесть лет по сравнению с вечностью? Лампочка в скромном абажуре под потолком горела вполне исправно, разве что мигала время от времени. Где-то копошились насекомые, и отсырели куски обоев. А в целом, здесь и пыли оказалось даже меньше, чем я ждала.

Главным в этой мастерской, без сомнений, был стол – огромный, выставленный буквой «П» и заваленный слесарными принадлежностями, тисками разных форм и размеров, увеличительными стеклами, емкостями с порошками и жидкостями – их было без счету… Наверное, любая из этих жидкостей ядовита для человека. А уж если налить ее достаточно и знать, какую именно использовать…

А в углу, на приставном столике, я увидела старый глиняный кофейник. Ручаюсь, там и напиток еще остался.

– Гриша…

Я тронула его за рукав, кивком головы указав на ящик, куда без разбору были сброшены ювелирные украшения разных цветов, размеров и материалов. Браслеты, броши, шкатулки, подсвечники из серебра и золота. Какие-то завершены почти полностью, какие-то не окончены и наполовину.

– Они настоящие? – с сомнением спросила я, взяв в руки один браслет.

Тонкий, искусный, с дивным гильошем по всей длине. Даже Гриша не смог вот так с первого взгляда определить – подделка ли это под украшения руки Карла фон Гирса. Но все-таки предположил:

– Думаю, подделка. Здесь много незавершенного, а дед давно уже в этой мастерской не работал. И все же подделка мастерская…

Все знали, что Карл фон Гирс, богатый и знаменитый ювелир, забросил эту мастерскую давным-давно: помещение на фабрике наверняка было обустроено куда лучше. И, тем не менее, кто-то этой комнатой пользовался уже после него. Кто-то мастерил украшения из материалов, крайне похожих на драгоценные – чтобы создать хотя бы видимость полной коллекции Карла фон Гирса. А саму коллекцию потихоньку распродавал.

Однако все тайное однажды становится явным, и история с кражами всплыла, когда фальшивую Тиару Маргариты преподнесли в подарок императорскому дому. Под подозрение, конечно, первым делом попала Вера, комнаты которой были смежными с семейным Хранилищем. Георг обвинил ее в кражах и в сговоре с его собственным братом.

А потом… кто-то убил Веру. За то, что она догадалась, кто все это устроил на самом деле – или была близка к догадке. Вслед за Верой умер от горя и стыда старый ювелир Карл фон Гирс, и, пока весь дом замер в скорбном трауре, убийца велел заложить кирпичами вход в старую мастерскую, полную улик, его обличающих. Избавился от ключа, которым отпиралась мастерская с улицы, и очень постарался скрыть от чужих глаз латунную табличку со стишком-подсказкой. Он и правда рассчитывал, что никто и никогда сюда больше не попадет…

И, пожалуй, Гриша прав: организовать все сокрытия улик мог только человек, который жил шесть лет назад в этом доме.

– Гриша… – снова позвала я.

В маленьком сыром помещении мой голос звучал странно и глухо. Гриша не ответил. Он листал толстую тетрадку с пожелтевшими от старости страницами.

– Это дневник моего деда, – без сил отозвался он. – Здесь рецепты смесей, схемы, зарисовки, формулы… Много всего.

– На последних страницах почерк отличается, – заметила я.

– Да, отличается. Это почерк Кики.

Его голос с каждым словом звучал все тише и слабее. У меня и самой сил не было на это смотреть.

– Гриша… Кики никогда не нуждалась в деньгах, – попыталась я развеять самые страшные его догадки. – Ей не за чем было воровать из собственного дома.

– Ей – не за чем. Но Кики доверчива, как дитя – а ее муж…

Ее муж, Мишель Вишняков, был сплошным недоразумением. И он как раз в деньгах нуждался постоянно.

– Марго, – снова заговорил Гриша, – ведь среди нас, трех внуков, не только я подавал надежды в ювелирном деле. Кики все привыкли считать глупышкой, неумехой – однако безупречный вкус у нее был всегда. Она прекрасно рисовала, лепила из глины, воображение было и есть – дай бог каждому. Она не училась, конечно, ювелирному искусству вместе со мной и Георгом… но, вероятно, в последние годы дед учил ее сам. Он часто говорил нам, что мы недооцениваем сестру. Кики вышла замуж и покинула этот дом только через полгода после смерти деда. А когда все произошло – она жила здесь. И тренировалась в этой мастерской. Это она все устроила, Марго. Больше некому.

А я больше не знала, что и сказать…

Вспомнилось вдруг, с каким неподдельным старанием Кики хлопотала надо мной – когда сама, правда, и сбила меня на своем «Роллс-Ройсе». Вспомнилось, в каком ужасе она была, когда думала, что я мертва. С какой нежностью и заботой она всегда относилась к Наде… Нет, это не может быть Кики. Я не хочу, чтобы это была Кики!

– Вот вы где?!

Я вздрогнула от глухого окрика, но это оказался всего лишь Яша. Закрывая рукой глаза от яркого света, он вышел к нам из темноты и в руках нес некий пустой ящик.

– Боюсь, у меня плохие новости, Григорий Николаевич, – сказал он. – Слуги говорят, ваш брат спешно уехал меньше получаса назад и вот… ящик из-под револьверов пуст. Лежал раскрытым на его кровати.

– Боже… он поехал к Вишняковым! – мигом сообразила я.

И еще прежде чем договорила – Гриша мимо меня помчался к выходу.

Глава 25. Возвращение

Время точно умеет замедлять свой ход. Мне казалось, вечность прошла, пока мы на всех парах, едва ли не угрожая бедному извозчику расправой, добрались до особняка Вишняковых. А там…

Дверь нам так и не открыли. Грише пришлось воспользоваться своим ключом, благо он у него был.

…В гостиной Вишняковых, прямо на глазах у перепуганной горничной, Георг держал мужа Кики на мушке револьвера.

Сама Кики, растрепанная, одетая кое-как, замерла в дверях, в ужасе прижав руки к лицу.

Мишель под дулом револьвера трясся совершенно не по-мужски.

– Да… да, только не стреляй, Георг, у меня же дети… – причитал он, всхлипывая то и дело. – Пароль от тайника с ключом мне выболтала Кики – и, ей-богу, я сперва даже не думал ничего такого! А потом решил, отчего бы не взять у твоего деда пару старых браслетов… все равно никто никогда не узнает о пропаже. А мне что – стреляться из-за долгов?! Все могло бы решить приданое Кики… но ты и твой дед сами виноваты, Георг! Сколько раз я просил у вас ее руки – а ты отказывал!..

– Кто делал копии? – холодно, отстраненно спросил Георг.

Лицо его было бледнее мраморной плитки под ногами и не выражало сейчас ничего. Мишель трясся и молчал.

– Кто делал копии?! – с нажимом прозвучал тот же вопрос.

– Я… я не могу сказать, – едва ли не рыдал Мишель.

А его глаза то и дело искали спасения на лице онемевшей Кики. И, право, она повела себя куда мужественней, когда, тихонько всхлипнув, сама сделала к брату шаг. И призналась:

– Это была я, Георг. Дедушка учил меня, ты же помнишь… я так и не забросила его старую мастерскую. Делала безделушки для собственного развлечения – копируя фамильные украшения. Клянусь, безо всякого умысла! Я бы ни за что не поддержала Мишеля, если бы догадывалась о чем-то… но я слишком поздно узнала, что он тайком проникает в Хранилище и распродает коллекцию деда. Дедушка наказал бы его за кражи. И ты бы наказал. Тогда я просто нашла среди своих безделушек похожую и положила ее в ящик вместо украденной. А потом еще раз. И еще… Мишель обещал, что когда отыграется, выкупит наши украшения из ломбарда, и мы просто вернем их на место! Мне было семнадцать лет, Георг. И я без памяти его любила… Пойми меня. Верни я сейчас то время – никогда бы так не поступила!

– Это все что ты сделала? Покрывала его кражи – и все?

– Нет… не только.

– Что еще ты сделала, Кики?

Взгляд Кики – затравленный, несмелый, скользнул на Гришу. И быстро вернулся к старшему брату. Тогда-то по ее лицу градом потекли слезы.

– Я не могу сказать тебе, Георг. Это ужасно – то, что я делала. Этому нет прощения, ей-богу, лучше застрели меня сразу, если хочешь – но я никогда не признаюсь!

– Кики… – без сил выдохнул рядом со мной Гриша. Он все понял, конечно.

И я поняла. А главное – понял Георг.

– Это ты ездила к брату, да? – невесть как собрав в кулак волю, спросил он. – Ездила, одетая, как Вера – в ее пальто и вуали. Нарочно, чтобы ее опорочить и лишить моего доверия. Чтобы заставить меня ненавидеть и Веру, и брата! Ох, что же ты наделала, Кики…

Георг глубоко, как после бега, дышал; побелели костяшки на его руке, сжимающего рукоять револьвера. Но хотя бы лицо чуть порозовело. А потом, как апофеоз всего, из его горла вырвался протяжный, нечеловеческий стон.

И рука с револьвером, дрогнув, безвольно повисла вдоль тела.

– Что же ты наделала Кики…

– Прости… прости, милый! – заламывая руки, беззвучно плача, Кики рискнула подойти к брату еще ближе, с мольбой смотрела в его глаза. – Георг, дня не было, чтобы я жалела о том, что натворила. Дня не было, чтобы я не думала о Наде: я всеми силами всегда старалась заменить ей мать!

– Я ведь мог застрелить собственного брата, Кики…

– Я не позволила тебе этого сделать! – пылко ответила она. – Ты же помнишь? Я так перепугалась тогда и за Гришу, и за тебя! Клянусь, я хотела рассказать все как есть, едва мы вернемся домой. Но там…

Кики мучительно подбирала слова, обходя еще более тревожную тему – а я видела, как снова преображается лицо Георга. Как крепко, до проступающих белых костей, сжимают его пальцы рукоять револьвера.

Георг поднял руку с оружием, уперев ствол прямо в живот Кики.

– Ты не смеешь просить прощения! – сквозь зубы прошипел он. – Ты уничтожила нашу семью. Довела до смерти деда, рассорила меня с братом, лишила мою дочь матери! Ты убила Веру.

– Георг!

Это выкрикнул Гриша. Я похолодела, когда он бросился меж ними – с силой отвел руку с револьвером от сестры.

– Прекрати! Ты что! – в лицо ему кричал Гриша.

Тот не слышал. Ничего не слышал и холодным уничтожающим взглядом смотрел на Кики. Опускать оружие он не собирался.

– Что ты, милый… – без умолку причитала Кики, – я не убивала Веру! Я никогда бы! Да, я виновата в том, что довела ее до этого – но она сама приняла тот яд! Разве нет?..

– Нет, – без жалости ответил ей Георг.

– Не нужно! – снова развел их в стороны Гриша. И уже брату: – оставь ее – ты сделаешь только хуже. Наша сестра совершила ужасный поступок, да, но ей было всего семнадцать! А теперь у нее двое детей, которых ты хочешь оставить без матери!

– То есть ее ты защищаешь, да?! – жестоко осклабился Георг. – А как быть с моей дочерью? С тем, что она растет без матери?

– Я не убивала Веру… здоровьем своих детей клянусь тебе, Георг, что не убивала…

– Кики! – окликнула я их, слишком увеченных спорами. – Кики, как вы догадались в тот день, что Георг поехал к Грише? Вера этого не знала – едва ли Георг стал бы ее предупреждать, что хочет застрелить брата. Так откуда вы узнали?

Кики легкомысленно пождала печами и ответила, не думая и секунды:

– Дедушка мне сказал… После удара ему было совсем плохо, он несколько дней уже не вставал – но в то утро сам вошел ко мне. Велел собраться и сейчас же ехать к Грише… пока не случилось страшное. Боже… получается, он знал. Он все знал… не знал только, что виновата я, а не Вера. Георг, наш дедушка считал, что во всем виновата Вера – и остался с ней в доме один на один в то утро. Нет, этого не может быть! Нет, нет, нет! Ведь дедушка не мог ее убить, да?

Кики рассеянно смотрела то на одного брата, то на другого; Гриша не знал, что и сказать, а Георг, переварив услышанное – неожиданно озлобился еще больше:

– Ты лжешь, Кики… ты и деда хочешь оговорить!

– Георг, не надо! – выкрикнул Гриша, прежде чем его брат снова вскинул руку с оружием.

Кики оттолкнула ее инстинктивно – я не виню ее за это. Это реакция вполне обычная. Да только револьвер, изменив угол наклона, выпустил пулю в мою сторону.

Боли я не почувствовала. Напротив, я была даже счастлива – потому что Гриша вслед за выстрелом сей же миг дернулся ко мне. И я увидела его глаза. А больше я ничего не помню: белый вязкий туман заполнил все мое существо гораздо раньше, чем Гриша успел меня подхватить.

* * *

Сколько я плыла в этом тумане… не знаю. Вечность? Или один короткий миг? Снова осознала себя живой я только в белом заснеженном саду. Прекрасном саду. Щебетали задорные снегири, воюя за краюшку хлеба, мерно поскрипывали старые качели, на которых я сидела, а где-то здесь, под сугробами, давным-давно протекал ручей. Интересно, оживет ли он этой весной? Хотела бы я это увидеть.

А потом я услышала шаги по снегу. И обрадовалась совершенно неподдельно:

– Яша!

Он улыбнулся.

– Это и есть Рай, Яша?

– Марго-Марго, ты все еще надеешься попасть в Рай? – хмыкнул он, тяжело присаживаясь рядом.

А у меня камень с души упал: значит, не Рай.

Раны от револьверной пули я все еще не чувствовала – разве что кожу на боку немного саднило. Зато сквозь Яшину рубашку (верхней одежды ни у меня, ни у него не было) отчетливо проступали очертания плотной повязки.

– Так ты меня спас… – догадалась я, горько покачав головой. – А насморк лечить отказался. Ох, Яшка…

Я крепко обняла его, устроив голову у Яши на плече. Если бы у меня действительно был брат, как бы я хотела, чтоб он хоть немного походил на него. Яша неловко обнял меня за плечи. Проворчал:

– Ох уж эти художницы… вечно вы влипаете в неприятности.[14]

– А зачем ты меня вылечил, Яша? – хлюпнув носом, спросила я. – Я ведь все равно должна умереть, чтобы стать Ордэне. Как там у вас говорят – инициация?

– Не бывать тебе Ордэне.

– Почему это?

– Потому что я тебя забраковал, – он развел руками. – А у вас как говорят? Извините, Марго, вы нам не подходите! Ты слишком уж любишь жизнь. Ты у нас зачахнешь, и ничего хорошего все равно не выйдет.

– Значит, я вернусь в свое время?

– Если захочешь. – Яша вдруг оглянулся через плечо, будто его кто-то окликнул. – Мне пора, Марго. К тому же, с тобой тут хотят поговорить.

– Кто?.. Стой, Яша, мы еще увидимся?

– Не знаю, Марго. Никто не знает.

Я долго еще смотрела туда, куда ушел Яша: мне казалось даже, там что-то поблескивает, как блики на воде. И я медленно пошла вперед. Странная это была дорога. Я видела рыжую лохматую девицу, сладко спящую в своем уютном кукольном мире; видела ее родителей и понятия не имела, встретятся ли они когда-нибудь с дочерью.

Видела Веру фон Гирс, печально глядящую на своего мужа. Видела, как она вдруг, будто осознав что-то, отступила на шаг. Как наклонила голову и встретилась взглядом с мальчиком у ее юбки. Вера тогда горько улыбнулась ему и взяла за руку.

А потом они исчезли. Все исчезло.

Осталась только я среди заснеженного сада и… необыкновенно красивая белокурая женщина в белых просторных одеждах. Женщина, до безумия похожая на Кики. Только это была не Кики.

– Надя… – прошептала я, не веря самой себе.

Это и впрямь была повзрослевшая Надя. Моя Надя, одетая как все Ордэне, и с такими же, как у них, глазами: мудрыми, светлыми и печальными.

Мне очень захотелось броситься к ней, обнять – но я не посмела. Так ослепительны были ее одежды, и величественен весь образ. Все-таки это уже не моя Надя.

– Какой же красавицей ты стала… – прошептала я. – Значит, твои чудовища тебя больше не мучают?

Она с достоинством наклонила голову:

– Лишь благодаря вам, Марго. Вам, Якову и дядюшке. Я в неоплатном долгу перед вами.

– Ох, брось, какие долги?! Да я больше тебя рада, что у нас получилось!

– Я знаю, – степенно ответила Надя. – И все же, вам тоже нужна сейчас помощь. Вы ведь не хотите навечно остаться здесь?

Я с сомнением пожала плечами и огляделась. Тихо вокруг и необычайно красиво.

– Здесь не так уж плохо. Но… Яков сказал, что я могу вернуться в свое время?

– Можете. И, поверьте, сейчас для этого самый лучший момент. Возьмите меня за руку, Марго.

Надя протянула мне руку, тонкую, белую, почти прозрачную. Так хотелось коснуться ее немедленно! Останавливало лишь то, что весь этот прекрасный мир и Надя вместе с ним исчезнут, вероятно, в тот же миг.

– Не могу… – колебалась я. – Я не знаю, как переживу расставание со всеми вами.

– Вы ничего не вспомните, Марго, когда окажетесь дома. Все вам покажется ярким дивным сном, и только.

– Не уверена, что хочу, чтобы это оказалось сном… Позволь мне, если это возможно, вернуться к вам. Я хочу быть с вами. С тобой, как и обещала когда-то!

Надя покачала головой:

– Вряд ли мы еще увидимся, Марго. Или вас еще что-то держит в нашем времени? – И догадалась: – кто-то держит.

Я кивнула без сил. Спросила:

– Он любит меня? Ты же знаешь наверняка – любит или нет?

– Не знаю. Никто не знает, кроме него самого. Марго, если вы действительно этого хотите, то вы останетесь в 1914. Но вы можете пожалеть об этом, крепко пожалеть. А исправить я уже ничего не смогу. Это путешествие в один конец. Вы это понимаете?

– Вот как? Тогда, наверное, разумней будет и правда вернуться домой.

Надина рука все еще тянулась ко мне. Как же хотелось мне ее коснуться.

– Разумней, – согласилась Надя. – Но вы не вернетесь, да?

Я жалко ей улыбнулась… и отрицательно мотнула головой.

– Нет, Надюша, я не могу. Даже если окажется, что я не нужна ему… я хочу услышать это от него. Понимаешь?

Глупая, глупая Маргарита…

Я до последнего цеплялась за образ Нади, мудро и печально глядящей на меня издали – но белый туман все плотней заволакивал мое сознание. Пока я не перестала видеть все, кроме него.

А потом меня встряхнули за плечи. Раз. Другой. Я поморщилась и открыла глаза. И прямо перед собой увидела перепуганное лицо Гриши.

– Господи, слава богу… Прости, прости, прости! – без конца шептал он, беспорядочно целуя мои губы, щеки, прижимая к себе и баюкая мою голову на своем плече. – Клянусь, никогда больше тебя не отпущу! Как же я испугался, Марго…

– Ей-богу, Марго, я не хотел… прости. За все прости. – Это произнес Георг где-то совсем рядом.

Я не сразу его увидела: все еще бледный, уже бросив револьвер на ковер, он стоял среди комнаты и растерянно смотрел на нас. За его плечом сотрясалась в рыданиях Кики. Ее муж шатался по комнате и, наплевав на приличия, зубами откупоривал бутылку с чем-то горячительным.