Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 217 (всего у книги 227 страниц)

– Что с тобой?

– Не спрашивай.

– Я говорю, что с тобой?!

– Небольшое недоразумение.

– Ты весь в крови!

– Допустим, не весь. Больно-то как…

– У тебя подрана нижняя часть спины, зверски покусана рука и нога.

– Попробуй разглядеть во всём этом не только драму. Именно твою сторону этот гад и близко не тронул! Хотя пару раз подставлялся…

– Даже не сомневалась! Всё произошло в Херсонесе, да?

– Да.

– Ты опять ходил туда ночью?

– Собственно, я только заглянул, а там…

– Этот ужасный Грин?

– Хуже, там был очень злой Сосо. Лежал в кустах в засаде и как бросится…

– Он сторож, это его обязанность.

– Я всегда думал, что его наняли для того, чтобы из музея никто не убежал.

– Не двигайся, я дотянусь до влажных салфеток…

– А-а-а!!!

– Заткнись уже. Что смогла, как-то оттёрла. Теперь напомни, где у нас перекись водорода?

– Не знаю.

– Врёшь.

– Не скажу.

– Уже ближе. Но если ты подхватил какую-либо инфекцию с его клыков, то я узнаю об этом одновременно с тобой. И тогда ты труп, милый. Обещаю, что ты умрёшь от моей руки и непременно в муках!

– Перекись в ванной.

– Вот то-то.

– Это не значит, что я тебя боюсь!

– Поговори мне ещё…

– Мама-а!

…Наверное, часа полтора, если не больше, я сидел в интернете, листая на экране смартфона всё, что хоть как-то касалось неординарной личности Фёдора Ивановича Шаляпина, его визитов на дачу друга в Гурзуф и содержимого того самого музея. Не представляю, где там можно было спрятать золотую нить длиной в метр, лёгкую и тонкую, как струна? Чисто в том плане, что, вообще-то, да где угодно! Попробую пояснить…

Представьте себе дом с мансардой, два этажа, веранда, куча комнат, экспозиция, выставки, интерьеры, картины, фото, мебель – да такой крохотный предмет можно было засунуть под любую половицу. А если вспомнить, в годы Великой Отечественной войны Гурзуф был оккупирован немецкими войсками, – так что наши все оригиналы вывезли, да ещё перетряхнули весь музей от фундамента до крыши в поисках любых незамеченных ценностей. Уж такой сувенир, как золотая нить, точно кто-нибудь прибрал бы!

С другой стороны, наш директор Феоктист Эдуардович кто угодно, но далеко не наивный дурак. И если он посылает двух проверенных специалистов из «Херсонеса» найти и вернуть струну Орфея, значит, она до сих пор там. Почему ребята предприняли столь странный лобовой штурм, конечно, вопрос. Но Диня прав: они её даже поискать не успели, сцепившись с охраной. Тогда, действительно, почему бы и не попробовать…

За дверью раздалось обиженное ворчание доберманов, которым не разрешают поиграть. Постучав, Мила вошла ко мне в комнату, несколько раздражённо потребовав:

– Александр, не могли бы вы унять вашего нетрезвого друга? За последние полчаса-час он буквально вынес мне мозг своими требованиями отправить вас в Гурзуф. Я и знать не хочу, что вы там оба забыли, но…

– Да, конечно, извините, – я без разговоров вышел из комнаты, метнулся в сад и… оказался на незнакомом морском побережье.

Ультрамариновое небо, оранжевые облака, изумрудная вода, розовая галька под ногами, красные крыши домов, белые заборы, фиолетовые деревья и синий Денисыч, стоящий у парапета с бумажным бокалом вина в руке.

– Саня, н-конец-то… Скока тя можно ждать?

– К чёрту время, где мы?

– Ф Гурзуф-фе, на задани-и!

– Я тебя убью.

– Щем? Вот з-заберём золотую н-нитощку, и можешь меня ей за-ду-шить…

– С наслаждением, – простонал я, но деваться было некуда.

С собой ни телефона, ни банковской карты, а ехать до Севастополя на такси влетит, наверное, тысяч в пять как минимум. Здесь меня никто не ждёт, просить у прохожих телефон, звонить по служебному номеру директору бессмысленно, он всегда уходит с работы на закате.

Номеров Германа и Светланы я наизусть не знаю, кстати, вроде бы у Гребневой и сотового нет. А если нас сюда доставила сама Мила Эдуардовна, то только она и вернёт обратно. После исполнения задания, разумеется. Других вариантов нет.

Всё ещё неслабо пьяненький Диня потянул меня за собой. Мы прошли по ухоженной, чистенькой набережной, где повсюду фланировали загорелые люди, носились беззаботные дети, преследуемые усталыми родителями в дурацких футболках «Лучший папа» и «Моя мама замужем»; красивые девушки в бикини или тончайших, полупрозрачных платьях, не скрывающих ровно ничего; хохочущие толстухи, которым было бы желательно то же самое как раз таки скрыть, выгуливали мопсов, шпицев и корги. Бесноватая молодёжь сновала на самокатах, скейтах и роликах, чудом никого не убивая.

Шумела ресторанная музыка, в воздухе разливался манящий аромат кофе, шашлыков и чебуреков, вино продавали на розлив, от обилия цветов, фруктов, пахлавы, щербета и всяческого мороженого рябило в глазах. Казалось, что щедрый Гурзуф жил собственной курортной жизнью, искренне стараясь влюбить в себя всех и каждого. И у него всё это получалось. Однозначно.

Мы шли по набережной быстрым шагом, насколько было возможно, плавно поднимаясь в гору, и вот перед нами открылись два дома, стоящие рядом как братья, а перед каждым на постаменте высились бронзовые фигуры первого импрессиониста России и мирового оперного певца. Кто более ценен для матери-истории, я судить не берусь. Но если чисто в плане популярности, то Шаляпин, конечно, куда более раскручен во всех смыслах.

– Почему сюда? – на минуточку удивился я, когда Денисыч вдруг потянул меня за руку, сворачивая между памятниками двум знаменитым друзьям. – Ведь ворота закрыты.

– Не смеши, я этот замо́к ногтем вскрою, – парировал он.

– Но тут охрана, четыре человека в форме! Мышь не проскочит.

– Ну, зёма, это тока если коты будут смотреть в нужную сторону…

Два добермана выросли словно из-под земли, с яростным лаем бросаясь на охранников музея Коровина. Естественно, мужики даже не подумали защищаться, а дружно прыснули во все стороны, перепрыгивая через перила и удирая вверх по мощёной улочке.

Хотя о чём я? От атаки добермана вообще нет защиты (проверено на собственной шкуре!), а напомню, что няшек и пусек было аж двое. И они оба знали, как произвести впечатление. Мила появилась через минуту:

– Ай-яй, плохие собаченьки! Не сметь есть чужих дяденек, они на службе! К тому же наверняка потные и невкусные…

Как по мне – так себе комплимент для вневедомственной охраны. Но пока четверо побледневших героев пытались вернуть себе утраченную мужественность и привести себя в порядок, сестра нашего шефа в просвечивающем коротком белом платьице, без нижнего белья, хлопала ресничками, умоляя не сердиться на её ангелочков. Отказать ей было невозможно – это значило до глубины души обидеть двух пёсиков. Что, пожалуй, полноценно приравнивалось бы к суициду. Но зато давало нам совсем немножечко времени…

Короче, за эти пару минут мы не только взлетели вверх по лестнице, но ещё и успешно проникли за ворота и далее – внутрь дома, вскрыв кодовый замок. Если что, то вскрывал не я, это наш полиглот. Откуда у него такие знания и таланты, спрашивать было бессмысленно.

Не то чтобы не скажет или не знает, а, скорее всего, просто не помнит. Мало ли чего и где он понахватался по пьяному делу? Не удивлюсь, если он и адронный коллайдер собрать способен при случае. Отсутствию сигнализации тоже не стоило удивляться, строгая Мила Эдуардовна явно была по маковку замешана в этом деле…

В полутёмной прихожей царили классические музейные запахи: пыль, тлен, старое дерево, новая краска, корвалол и скипидар. Возможно, помещение и вправду готовили к открытию после реставрации, но пока мы могли свободно обойти все восемь комнат, обнюхать все закоулки и, как водится, на первый взгляд, ничего необычного не найти.

– Выпьем для начала?

– Как говорил Пикассо: «Выпейте за меня, друзья мои, я не могу больше пить…»

– Почему?

Мне пришлось напрячь память и прочесть всё стихотворение наизусть:

 
Выпейте за меня, друзья мои. Я не могу больше пить.
Испанское вино так сгустилось в моих жилах…
Врачи говорят, мне недолго осталось жить.
Пора идти к той, что меня заслужила.
К той, что ждала терпеливо от всех трёх жён.
К той, что не ревновала к сотням любовниц.
К той, пред которой вечно я обнажён,
Стоя в зелёном кругу олив и смоковниц.
К той, что смотрит с лица любого холста,
Что улыбается белозубо с белой бумаги.
Жизнь художника наивна бывает или проста,
Но истина всегда колеблется на острие шпаги,
Которой ты молча убиваешь усталого быка.
И вместе с ним заливаешь кровью своей арену.
Рисуй каждый миг, пока ещё крепка рука!
Пока вдохновение держит каждую сцену!
Запомните, какой это дивный восторг – творить!
Дышит грудь, ясен взор, и тело ещё не дрябло,
Друзья мои, я уже не могу больше пить.
Выпейте за меня и простите старого Пабло…
 

– Не надо трагизма, бро, я тебе верю, – Денисыч преспокойно налил себе и уселся в скрипнувшее кресло великого художника, самым наглым образом скидывая на меня всю основную работу. – Струна Орфея точняк где-то тут!

– И ты уверен, что Шаляпин не увёз её с собой в эмиграцию, а оставил на память другу?

– Ф эмигр-ции… эмирграции… ф э-ми-г-ра-ац… тьфу! Ну чё ты хощешь, я же датый? Ищем здесь, а потом идём… не знаю куда… но с позором! Обпоз-позорен-нные оба!

Культурных слов не было, одна латынь на языке: Absit![59]

…А в общем и целом я неожиданно неплохо провёл время. С удовольствием прогулялся по закрытому музею, посмотрел на всё, что мне казалось интересным, сравнил наличие оригиналов по мелочи с хорошими копиями в массе, улыбнулся состаренному мольберту, стопудово не принадлежавшему мастеру, но в целом признал, что все экспозиции смотрятся вполне пристойно. Когда здесь будут туристы, то вряд ли кто-то пожалеет о потраченных деньгах.

Однако если вновь подумать о нашем задании, то ничего подходящего для тайника с золотой нитью я не увидел. Или, скорее, под тайник для столь малозаметного предмета тут подходило всё. Струну Орфея можно было уложить по периметру любой позолоченной рамы, запихнуть в любую щель между косяком и стеной, спрятать под потолочную балку, да вообще куда угодно.

– Ничего нет, – мне пришлось признаться в собственной неудаче.

– Зёма, ты ведь не думаешь, что до тебя эту вещицу никто не искал? – откровенно зевнул мой напарник по криминальным приключениям. – Да как только Фёдор Шаляпин её ещё тока купил, а уже через три дня его пытались ограбить. А ить он же из казанских русских, здоровый как лось, в одиночку шестерых местных бандюганов под упокой отделал! Но и ему тоже досталось, чуть не скулу поломали…

– И что?

– А ничего, всё равно потом многие пытались нарываться, но певец тогда в Гурзуфе с одним полицейским чином задружился. Да так, что тот за него готов был жизнь отдать. С пару десятков шпаны по кутузкам раскидал, вот от Шаляпина и отстали. Зато когда он в Париж уехал, струну снова искать стали. Уже на международном уровне, вот тогда и…

– От греха подальше Фёдор Иванович отправил раритет в Россию к своему старому другу, – осторожно предположил я. – Он не знал, что и Коровин с семьёй вскоре тоже переедет во Францию лечить сына, пострадавшего из-за дурацкой любви к дочери всё того же Шаляпина.

– Давай на ход ноги, – довольный собой Диня тут же протянул мне бумажный бокальчик вина.

Нет, мне была нужна трезвая голова. Я вновь вспомнил все портреты великого баса, работы того же Коровина или Кустодиева, на них, как и на большинстве фото, Шаляпин позировал левой стороной лица. Валентин Серов изобразил друга в фас, и у меня вдруг сложилось стойкое ощущение, что…

– Ты говорил, что в той драке ему разбили правую скулу?

– Н-не помню, бро, а чё?

– Одна вещица в четвёртой комнате. Автопортрет самого Шаляпина в гипсе. Известно не менее восьми подписанных копий. Что, если одну он прислал в подарок своему старому другу? – продолжая рассуждать вслух, я двинулся в дальнюю комнату, где у стены стояла вертикальная витрина без заднего стекла. Немного усилий, скрежет и дребезжание, но мне удалось просунуть руку в попытке ощупать гипсовую голову.

– Не может быть…

– Саня?

– Правая скула заметно теплее левой.

– Крош-ши гипсяру! – Покачивающийся полиглот вылил себе в горло ещё грамм триста, засучил рукава и полез на штурм.

Мне с трудом удалось его удержать, потому что калечить один раритет ради другого – недопустимо. На этом, если помните, ещё великий Генрих Шлиман погорел, безжалостно выкапывая и раскидывая все исторические слои ради поиска мифической Трои. Я вытащил белую голову Шаляпина из витрины и держал обеими руками, а поскуливающий Денисыч, словно акула, кружил вокруг, пытаясь присвоить себе мой трофей.

– Аря-ря-а!

– Это боевой клич моих сестёр.

– Я тоже так могу!

– Гипс нельзя ломать, это вандализм!

– Я тя умоляю, мы его уже фактически спёрли…

– Тем хуже, тогда это наглая кража с элементами вандализма!

– И чё?!

– На нём автограф самого Шаляпина!

– Подумаешь! Ты сам сказал, что таких ещё штук восемь есть. Государство не обеднеет, забирайте! В смысле раздолбайте!

Короче, мне пришлось отступать по коридорам, потом за дверь, оттуда пятиться спиной в кипарисовый сад, на территорию так называемой «сковородки», а там меня остановили суровые лапы двух ушлых доберманов. Понятно, мы уже дома.

Я обернулся к ангелочкам, их мама сидела за мраморным столом, на небесах – звёзды, вокруг нас – ночь, светят длинные факелы, а горбатый Сосо уносит последний поднос с остатками ужина.

– О, Милка нарисовалась, – знаток всех языков и всех вин без приглашения присоседился к сестре нашего директора. – Чё, мы с Саней справились! Ниточка-то, она вона где…

Он демонстративно постучал себя по голове, но Мила Эдуардовна даже бровью не повела.

– Александр?

– Во-первых, это всё-таки кража, – твёрдо заявил я, ставя шаляпинский бюст на стол. – Во-вторых, если всё действительно так, как кажется, то золотая струна Орфея здесь, с правой стороны, спрятана под скулой.

Девушка щёлкнула пальцами, и буквально через минуту два добермана доставили к нам сурового Германа. Выслушав поставленную задачу, наш крутой специалист по металлам и скульптуре мигом прогнал с себя сон, внимательно осмотрел гипсовую голову, ощупал её со всех сторон и убежал к себе за инструментами. Я впервые воочию видел, как нежно и деликатно его огромные руки способны выполнять самую филигранную работу.

Сначала он определил единственную, только ему видимую точку. Потом тонким сверлом сделал там крохотную дырочку, куда вставил иглу с крючком на конце. Несколько вращательных движений, испарина на лбу – и вот игла зацепилась за что-то. Крайне осторожно, почти не дыша, Земнов вытянул жёлтую петельку. Пять минут кропотливой работы – и вот на белой столешнице перед нами вытянулась тонкая метровая нить, сияющая, как чистое золото…

– Струна Орфея, – благоговейно прошептали все.

– На ночь она останется у меня, – Мила Эдуардовна загребла общую добычу, а её собаченьки напомнили всем, что с их мамой не спорят. – Герман, забирай голову к себе, и чтобы на рассвете гипс выглядел как абсолютно нетронутый. Мне его ещё в музей возвращать.

Великан молча кивнул.

– Денисыч, если ещё раз ты вот так подставишь Грина, я сама тебя отлуплю! Ты меня знаешь.

Тот демонстративно выпил большой бокал вина и храбро показал ей язык. Который сам же и прикусил, стоило двум псам сдвинуть в его сторону оранжевые брови.

– Александр, а вы идите отдыхать. Ни о чём не думайте, всё будет хорошо, я никому не позволю нарушать закон. И ещё…

– Да? – привстал я.

– Отличная работа. Напомните мне, я поцелую вас завтра.

…Когда она ушла, Герман и Диня посмотрели на меня с нескрываемым сочувствием:

– Кажется, ты серьёзно влип, бро…

– Ты что-то слышала об этой нити?

– Немного.

– Поделись.

– Особо нечем, милый. Разве что, если ты помнишь геноцид титанов, то именно из сплава огненных молний Зевса и золотых лучей Аполлона впоследствии были выкованы струны для Орфея.

– Это наводит на размышления.

– Вот именно. Их директор сказал, что больше не будет давать сдачи, а нанесёт удар первым.

– Ну, не нагнетай… Сколько молний понадобилось Зевсу? Не менее тысячи! А тут одна-единственная струна…

– Скольких титанов убивала одна молния? Бывало, под сотню душ! А сколько ты знаешь наших, прячущихся под землёй в бункерах и норах? Одной нити вполне хватит.

– Но это будет преступлением, так нельзя!

– Когда наши предки уничтожали деревни, города и цивилизации, ты так не говорил.

– Потому что первородны мы, а не люди! Значит, права на землю, воздух, воду, суд и жизнь принадлежат исключительно нам.

– Жутко интересно. Нет, мне есть что сказать, но, пожалуйста, продолжай.

– Мы должны поднять общественность, натравить на ЧВК «Херсонес» полицию, налоговую, ЖКХ, все свободные СМИ, организовать вбросы в социальных сетях, в конце концов, подбить волонтёров на мирную демонстрацию протеста и организованные пикеты! Сделать всё, чтоб им было не до нас.

– Трус.

– Кто, я?

– Ну не я же предлагаю всю эту чушь.

– Дорогая, не понимаю, ты что, на их стороне?

– Пока нет.

– В смысле «пока»?

– Не вижу ничего дурного в том, чтобы стать на сторону победителя.

– Все вы, женщины, одинаковы.

– Возможно, поэтому мы и сумели выжить…

…Я плохо спал в ту ночь. Что бы там ни говорила Мила Эдуардовна, как бы ни был вдохновлён Герман и какие бы тосты в мою честь ни произносил счастливый Денисыч, меня по-прежнему угнетал факт безответственности собственного поступка. Как ты ни верти, но кража экспоната из чужого музея – это категорически неправильно!

Тем более что речь шла о преднамеренном групповом преступлении: проникновение на охраняемую государством территорию, откровенный взлом замков, злостное отключение сигнализации, открытая нейтрализация охраны, использование агрессивных пород собак и…

Стоп, вот тут не надо. Пуськи и няшки ни в чём не виноваты, они служат верно, и все вопросы или претензии – к их хозяйке! Но давайте продолжим…

Кажется, на мысли о продолжении я в конце концов и уснул. Мне снилась Афродита, в смысле Светлана Гребнева. В ярком купальнике она выходила из «цветущего» моря в Анапе, выжимая на ходу длинные золотистые волосы, и улыбалась мне. Потом мы оба стояли на берегу, и я деликатно помогал ей вытащить зелёные лохмотья тины из-под всех лямочек и завязок. Мы оба смеялись, над головами сияло солнце, потом вдруг резко набежали тучи, мы куда-то спешили под дождём, но гром всё равно нагнал нас, трижды стукнув в дверь…

Пришлось вставать. Три тяжёлых, грохочущих удара, способных разбудить даже мёртвого, вполне себе характерны для нашего горбатого сторожа. Наверняка меня уже ждут в директорском кабинете. Что ж, решение было принято, другого выхода нет, и, как говорили греки: Vade fortiter, vade feliciter![60]

– Пять минут! – громко проорал я, быстро доставая бумагу и авторучку. – Оденусь, умоюсь и выйду!

Сосо честно дождался за дверью и даже не ворчал. Жаль, что в последний раз, когда я выбирался в центр города, позабыл привезти ему тонкие охотничьи колбаски или мясные чипсы под пиво. Так-то он не пьёт, но сама закуска ему нравится. Помнится, он мне даже руку лизнул в благодарность. Странный человек. Хотя кто у нас тут нормален? Вопрос риторический, в ответе не нуждается, мы это уже не один раз обсуждали.

Шеф был в кабинете один. Меня он встретил молчаливым кивком, жестом предложив стул. Я так же молча положил перед ним на стол лист бумаги и остался стоять. Феоктист Эдуардович, беззвучно шевеля губами, прочёл моё заявление об увольнении по собственному желанию, скомкал его и отправил в урну, а мне указал на дверь. Типа вот и поговорили?

– Я по-прежнему считаю, что мы поступили неправильно.

– Вы максималист и романтик, Грин, – директор «Херсонеса» устало откинулся в кресле, отбарабанив пальцами по столу какой-то бравурный марш. – Но допустим, что мы все пойдём у вас на поводу. Я вызываю полицию и сдаюсь. Первыми под суд идут Гребнева и Земнов: они были в Гурзуфе позавчера. За вчерашнее ответите вы и Денисыч. Мила получит своё за помощь вам, отключение сигнализации и чистку всех камер видеонаблюдения двух преступлений подряд.

Я открыл было рот, но шеф предупреждающе поднял указательный палец: не перебивать и слушать! Ладно, выскажусь после. Благо мне есть что сказать. То есть казалось, что есть…

– Далее, меня «закроют» за организацию преступной группировки. Не так чтобы уж слишком надолго, лет от пяти до восьми, думаю. На это время наша бесценная коллекция ляжет на какой-нибудь склад, где будет успешно разворована при содействии должностных лиц. Музей Коровина опечатают до решения суда, его охрану штрафанут и снимут с работы, следовательно, посыплется и само руководство данного музея. Хотя с точки зрения каталога из экспозиции ничего не пропало, не было заменено на копию, не сломалось и не подверглось невосполнимой утрате. Представили?

Мне оставалось молча скрипнуть зубами.

– Но вы хотя бы останетесь довольны? Ваша совесть и гражданское самосознание будут удовлетворены?

Ответа не было. Никакого.

– Если вы согласны ради своих принципов разрушить сразу два музея – вперёд! Я уважаю людей, имеющих убеждения, и не стану вам мешать. Итак?

– Простите. Это не принципиальность, а гордыня.

– Вы не перестаёте меня удивлять, Грин, – директор покачал головой и протянул мне ладонь. – Вас ждут на завтраке.

Я пожал его руку, она была горячей, словно у больного гриппом. Но шеф всегда такой, он вроде и раньше рассказывал про свою патологию: повышенная температура с детства, что-то генетическое. Когда вышел в коридор, выдохнул и попытался успокоиться, то в голову вдруг пришло осознание того, что меня вновь провели как мальчишку. Сам виноват, выход один: nunc est bibendum![61]

В кармане джинсов пискнул сотовый. Потом ещё два раза. Я посмотрел на экран: кто там по мне так рано соскучился? Сестрёнки-близняшки, обе сразу, кто бы сомневался. И хотя я регулярно отправляю им свои рисунки с пояснительными подписями, им всегда и всего мало. Наверное, мне тоже без них не так сладко, если я пишу сёстрам чаще, чем родителям.

«Аря-ря! Ты победил того волка? Он реально страшный!»

«Конкретно страшный прям! Мама говорит, что теперь спать не сможет».

«Да, мы ей показали!»

«Но не всё… Твою голую Светку она не видела! Только папа!»

«Папа не сдаст».

«Папа хороший».

«А твой Диня, он чё, прям вот всегда такой весёлый? Или просто пьяный?»

«Кто эта девочка? Почему она такая мрачная? Диня с ней не делится?»

«А нам хомяка купили! Такой классный…»

«Только жрёт всё время и воняет…»

«Но хороший!»

«Я хотела котика…»

«Не скучай, мы тебя любим, аря-ря!»

Когда это я отправлял им обнажённую Афродиту? Не помню даже. Но уж точно не в последний и не в предпоследний раз. Гребнева отнюдь не нудистка и не нимфоманка, она раздевается, когда это нужно, а не когда заблагорассудится. Допустим, к столу, или в сад, или на общие собрания Светлана Сергеевна никогда не позволит себе припереться в неподобающем виде. И если у кого-то сложилось обратное впечатление, то это моя вина.

Волк, да, жутковатый. Я его несколько приукрасил, но всё равно мороз по коже. Он и меня немного пугает, если честно. Такое бывает, когда реальная встреча с маньяком менее страшна, чем его портрет на доске «Разыскивается» при входе в отделение полиции.

Один на один ты понимаешь, что этот тип, как бы ни был крут, но по-любому живой человек, и у него, как и у всех, есть особо болезненные места, куда надо бить. В горло, в глаза, в солнечное сплетение, под коленную чашечку, в пах, в висок, да мало ли? Так что, если захотите жить, научитесь драться! А жить, как ни странно, хотят все.

…Я сразу же наговорил сестрёнкам три или четыре голосовых, пока шёл. И только потом почувствовал тонкий, но характерный запашок коровьего навоза. Так. До меня неожиданно (о, чудо из чудес!) дошло, что про путеводительный стишок я просто забыл. Не в первый раз, кстати, а это уже звоночек. Рассеянное внимание – плохой признак: аве, старость! Идущие к деменции приветствуют тебя!

– Ариадны ниточка, доведи до калиточки. Укажи дорогу… – быстро забормотал я, но вновь отвлёкся, потому что дверь в конце коридора явно была чуть приоткрыта.

И коровий запах шёл именно с той стороны. Мне всегда интересно, кто ещё арендует свободные помещения в нашем выставочном комплексе. Поскольку волей случая приходилось встречаться с врачами, кузнецами, сумасшедшими мужчинами и женщинами, был даже в небольшой студии голографии, там парни целого кентавра показывали – от живого не отличишь!

– Добрый день! Не помешаю? – громко спросил я, прокашлявшись у безымянной двери.

Ни таблички, ни номера на ней не было. Но мне хотя бы ответили.

– Кто ты, случайный путник? – спросил нежнейший девичий голосок.

– Грин. Александр Грин, – представился я, самым дурацким образом подражая Джеймсу Бонду. С какого перепугу, кто бы знал? Ну вот так вдруг выскочило…

– Скажите, добрый Грин, вы не посланник Зевса? – голосок дрогнул, и дверь распахнулась на ширину локтя. – Я склонна верить вам, не зная отчего. Но если вы пришли по зову Геры, ревнивейшей из жён, найти несчастную и брошенную деву, вина которой в том лишь, что она любила… и любит верно, то… увы, увы, мне…

«Опять гекзаметр», – автоматически отметил я. Не то чтоб так уж удивительно, здесь все на нём говорят. Ну, кроме Сосо. Хотя если на секундочку подумать, то как раз таки очень удивительно, что каждый из сотрудников и арендаторов нашего музея – любитель классической греческой литературы и стиля бессмертного Гомера.

– Мне можно войти? – чисто из принципа я решил пойти наперекор всем.

– Ты не ответил, путник…

– Так и вы не представились?

– Мне имя Ио, – в помещении было темно, но кое-как угадывался силуэт стройной девушки в длинном светлом платье и с волосами, собранными в высокую причёску. – Меня избрал сам царь богов за красоту, невинность и смиренье. Я верила ему, хоть знала: он женат. Но так сильна была любовь его, так сладки поцелуи, а руки сколь сильны, столь и нежны. Ко мне он облаком слетал с небес, и если бы не ревность его супруги, что вполне понятна, то…

– Минуточку, – у меня наконец-то сошлись кусочки пазла в голове. – Вы ведь сейчас пересказываете мне миф о Зевсе и красавице Ио, которую он же превратил в корову. Кстати, не поэтому ли современных девушек называют тёлками?

– Не смей так говорить, о Грин! Слова твои жестоки, им нет прощения и вот…

Я даже не успел отреагировать, когда деревянный табурет приложил меня в лоб!

«Тут ведь главное не столько физическая сила, сколько вес самого предмета», – мысленно объяснил я неизвестно кому, отлетев к противоположной стене.

Не то чтобы девушка отправила меня в бессознательный нокаут, но с ног сбила на раз, это правда. И пока я работал над фокусировкой взгляда, она уже бежала по коридору, так что только пятки сверкали.

– Почему здесь всё вечно происходит через задницу?! – прорычал я, пытаясь встать. – Веду себя культурно, никому не хамлю, ни на кого не наезжаю, с противоположным полом подчёркнуто вежлив, почему же мне вечно достаётся? Что не так-то опять?

Мне с трудом удалось встать на ноги и пуститься в погоню за светлым, но расплывающимся силуэтом. Читать скороговорку про ниточку Ариадны не было смысла: совершенно ясно, что эта мерзавка, что меня приложила, точно знает, куда идти. Самый короткий выход в город был через сад, туда она и направлялась. Мне почти удалось догнать её на повороте и, скрипя зубами, заставить себя не думать о головной боли, но девушка увеличила скорость и едва ли не галопом вырвалась на финишную прямую в сад…

Надеюсь, там есть хоть кто-то из наших?

Ну, как оказалось, там были все. Герман, Светлана, Денисыч болтали за столом. Сосо собирал опавшие листья в корзину. А ещё там была корова. Натуральная рогатая тёлка, рыжая, с белыми пятнами по бокам, томными глазами размером с ложку и длинными, чуть загнутыми ресницами. Она щипала траву у фонтана и так была поглощена этим занятием, что совершенно не обратила внимания на мой вопль:

– Это же Ио!

На меня уставились самыми недоумёнными взглядами:

– Бро, ты перепил? Где, когда и почему без меня?!

– Это какая ещё такая Ио? Александр, вас буквально нельзя оставлять одного, вы везде находите баб!

– Друзья, а я помню миф про Ио. Хотя на эту тему нет древних скульптур, но есть мраморные барельефы. Очень неплохо сохранившиеся, кстати…

– Вы серьёзно? – я не поверил своим ушам. – Это была девушка из… какой-то комнаты, она мне всё рассказала, а потом… Ну, ударила меня табуреткой по башке, и… там вроде как шишка, да?

– Вот с этого и надо было начинать, – многозначительно переглянулись все.

Меня усадили на траву, поближе к фонтану, – так прохладнее. Диня подал кубок холодного белого вина, Светлана замотала мне голову мокрым платком, а великан Земнов сбегал к себе за таблетками пенталгина. Корова жевала траву, ни на кого не обращая внимания. Меня же вдруг резко стало клонить в сон, ресницы смыкались, в глазах двоилось.

Кажется, я опять всё напутал. Хорошо, что ребята всегда поддержат и выручат…

– Что у нас там?

– Ты имеешь в виду новости из «Херсонеса»? Тогда практически ничего.

– Нет, милая, я спрашиваю, что за красные точки у нас на животе с твоей и моей стороны?

– Где? Не вижу.

– Ты не там смотришь. Вот, вот и вот, и ещё. Они чешутся!

– Дорогой, чешется только на твоей половине. У меня ничего нет, поэтому…

– Вот только не начинай. Я попросил у тебя помощи, а ты…

– Где? Ты? Опять? Шлялся, развратник?!

– Нигде…

– Не пищи, говори внятно!

– Гр-кхм, нигде я не шлялся. Может, какая-то аллергия на собачью слюну?

– Может быть. Одевайся, ты идёшь к врачу.

– Мы идём?

– Мы бежим! И, пользуясь случаем, кроме аллерголога ты у меня пройдёшь ещё и андролога, и проктолога!

– Зачем? У меня там ничего не болит.

– А теперь?

– А-а-а-йя! Ты чего творишь?!

– Это называется «профилактический массаж простаты»…

– Вытащи-и!

– Считается, что это полезно для мужского здоровья. Я продолжу?

– Не-е-ет!

– Так ты идёшь со мной к врачу?

– Да-а-а!

– Милый, ты умничка! Я тобой горжусь. Заодно, пожалуй, заглянем и к психотерапевту, у тебя кончились розовые таблетки.

– Хнык-хнык…

…Мне снилась одна из картин в Астраханской галерее купца Павла Догадина. Я забыл автора, но вспомню потом. Снилось, что стою перед большим (два на три метра) холстом, где изображён один из эпизодов похождений той самой Ио. Напомню, в девушку влюбился Зевс, но, боясь справедливых вопросов со стороны законной жены, слетал к любовнице в объятия в образе густого облака.

А когда Гера таки их застукала, то верховный бог Олимпа не задумываясь превратил Ио в корову, а на законный наезд супруги начал выкручиваться: типа ничё такого, сижу вот, тёлкой любуюсь! Гера, не будь дурой, всё просекла и обрекла Ио на вечное пребывание в теле коровы.

Пастухом и сторожем к ней был представлен многоглазый великан Аргус. Сколько именно у него глаз, не уточнялось, но явно больше шести. Спят два глаза по очереди, смена через каждые четыре часа. Идеальный надзиратель, правда?