Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 227 страниц)

3 ноября 1951 г. СССР, «Предприятие 3826», личная лаборатория Сеченова

Серое нейрополимерное желе, заполняющее лабораторный бассейн величиной с большую ванну, то медленно сжималось и разжималось, будто пытаясь лениво дышать всем своим объёмом, то начинало резко дёргаться, вздымаясь длинными и толстыми всплесками, чем-то напоминающими сталагмиты. В ярком свете мощного потолочного освещения эти серые желе-сталагмиты казались настолько прозрачными, что возникало ощущение некоторой призрачности происходящего. Рядом с лабораторной ванной стоял высокий штатив с нависающей над желе штангой, на которой был укреплён узкосфокусированный нейроретранслятор, направленный в самый центр нейрополимера.

Время от времени желе-сталагмиты выплёскивались в его направлении, но не дотягивались до ретранслятора полуметра и застывали, словно от досады. Простояв неподвижно несколько секунд, сталагмиты начинали медленно стекать вниз, распадаясь, и всё начиналось заново.

– Довольно странное поведение. – Сеченов, сидящий в операторском кресле с ободом нейропередатчика на голове, изучал показания датчиков на приборных стойках и косился на то вырастающие, то опадающие желе-сталагмиты. – По моим расчётам нейрополимер должен реагировать на входящий нейросигнал вполне спокойно.

– Побочный эффект, – стоящий рядом со штативом Захаров неприязненно поморщился. – Это первичный образец нейрополимера, синтезированного в соответствии с волновыми колебаниями человеческого мозга. Прежде чем я всё-таки сумел найти правильный алгоритм синтеза, мне пришлось растворить в исходном образце фрагменты нервной ткани более чем сотни подопытных. Всё это были преступники и убийцы, приговорённые к высшей мере. В результате нейрополимер вышел несколько агрессивным, так он реагирует на приток информации. Наверное, поэтому он получился серым, а не бесцветным. Теперь, когда алгоритм синтеза отработан, можно создать полноценный образец из нервной ткани нормальных людей.

– Как только он будет завершён, – Сеченов болезненно поморщился, – необходимость в вивисекции живых подопытных наконец-то отпадёт. Полноценный образец станет копировать сам себя, и можно будет приступить к процессу тиражирования стартовых объёмов нейрополимера.

Он вслушался в информацию, приходящую от дёргающегося в ванне желе:

– Я не вижу в нём конкретных данных, связанных с какими-либо насильственными действиями. Его информационная ёмкость пуста, если не считать того, что мы поместили в него на этапе первичных тестов. Как только будет получен полноценный образец, эту версию можно будет уничтожить.

– Зачем его уничтожать? – удивился Захаров. – Он безвреден. Его агрессивность ни на что не влияет, зато ускоряет процесс поглощения информации. Оставь его хотя бы для музея! Я столько над ним бился!

– Если только небольшую его часть, чисто символически… – пожал плечами Сеченов. – Зачем нам образец, созданный на основе нервных тканей убийц и садистов? Это будет пугать людей и вызывать у них неприязнь к науке.

– Брось! – отмахнулся Захаров. – Никого это не испугает. До того как все объединятся в единый коллектив, никто из них и знать-то об этом не будет. А после того, как объединятся, никто и спрашивать их не будет. Прикажем радоваться – пусть радуются!

– Харитон, – нахмурился Сеченов, – это не смешно. Это люди. Живые люди, такие же, как мы с тобой!

– Не такие! – отрезал Захаров. – Другие! Как раз такие, как мы с тобой, прекрасно поймут! За всё в этой жизни надо платить, в том числе за научный прогресс. Это закон сохранения энергии, Дима! Ничто не появляется из ниоткуда, и ничто не пропадает в никуда! Прежде чем наука создала лекарство от холеры, умерли миллионы. Прежде чем мы создали полимерную вакцину от боевого реверсанта, погибли десятки добровольцев. А тут речь идёт об отбросах общества, убийцах и садистах!

– Коричневая чума – это наше бремя… – начал было Сеченов, но не закончил.

– Не наше! – резко перебил его Харитон. – Я уже устал с тобой спорить на эту тему! Мы сражались за выживание! Вопрос стоял ребром! Или мы, или они! А в стольких смертях виноваты те, кто не дал нам времени отшлифовать вакцину! Мы же честно сделали всё, что только могли: сперва спасли мир от гитлеровской чумы, а после – от коричневой! Одна чума уничтожила другую, а мы вычистили мир! И заметь! После этого мы ведём этот самый мир к прогрессу и процветанию! А мир всячески сопротивляется!

– Большинство людей ещё не осознали в полной мере всех преимуществ научно-технического прогрессивного общества… – попытался возразить Сеченов.

– Угу! – вновь перебил его Захаров. – Потому что большинство людей – тупые. Дима, взгляни в глаза правде, это помогает! Мир неоднороден. Люди не равны. Все разные! Все отличаются друг от друга, и подчас отличаются катастрофически! В одном и том же обществе разные люди стоят на разных ступенях эволюции! Мы создали «Коллектив 1.0»! И теперь за людей всю изнурительную, грязную и неквалифицированную работу делают роботы! И что?!

Харитон саркастически фыркнул:

– Мы, вся наша могучая кучка, чего мы ожидали? Что люди, избавившись от необходимости вкалывать с утра до ночи в шахтах и на полях, вознесутся в интеллектуальную высь! Освобождённые от рутины, они ринутся в науку с распахнутым сердцем и пылающей жаждой великих свершений душой! Их будет интересовать космос и тайны мироздания! А что в итоге? Толпа рванула в развлечения и соцсети! Какая наука, какой космос, о чём ты?! Стадо всегда останется стадом, ибо всё, что его интересует, это хлеб и зрелища! Все по уши довольны нашими роботами и сетью! Потому что роботы позволили им протирать штаны перед монитором компьютера, где эти бездари состязаются друг с другом в скудоумии, которое они называют сетевым общением! В стране резко упало количество абитуриентов, поступающих на научные специальности, зато на сетевых режиссёров, сетевых журналистов и сетевых программистов конкурс везде уже один к пяти!

– Всё это изменится, когда мы запустим «Коллектив 2.0»! – убеждённо заявил Сеченов. – Все люди объединятся в единое общество, вся эта сетевая шелуха станет им не нужна, и они поймут, в чём истинный смысл существования разума! В непрерывном познании! В совершенствовании! В покорении космоса! Вселенной!

– Не сомневаюсь, что именно так всё и будет, – кивнул Захаров. – Потом! После того, когда все объединятся в единое общество. Вот только что делать с теми, кто не захочет в него объединяться? Потому что собственное эго для них важнее?

– Мы их убедим…

– Да ни черта мы их не убедим! – Харитон разрубил рукой воздух. – Заупрямившегося осла невозможно убедить, его можно только заставить! Объединятся только те, кто уже эволюционировал сознанием! Таких немного! Пусть даже их будет несколько миллионов – против них встанет несколько миллиардов! Из которых никто не пожелает терять свою никчёмную индивидуальность! Деньги! Статус! Положение! Эго! Если ты надеешься дождаться, когда все придут в единое общество добровольно, то рискуешь столько не прожить и за две жизни!

– И всё же я рассчитываю на то, что мы сможем убедить их логическими доводами, – не сдавался Сеченов. – Пусть не с первого раза, но мы будем услышаны!

– Ты не рассчитываешь, а надеешься! – парировал Харитон. – Расчёт – это математическая конструкция, и она показывает, что прав я, а не ты! Зато надежда – это уже из области гуманитарной. А гуманитарным наукам доказательства не нужны, им достаточно умозаключений. В том числе надежды. Но мы с тобой учёные, Дима! Причём не самые посредственные! Я же вижу, что ты понимаешь, что я прав! Понимаешь! И не видишь способов убедить толпу! Просто ты надеешься, что изобретёшь такой способ, как изобрёл полимеры и прочие научные чудеса. Имей в виду: тут ты можешь потерпеть неудачу! Это уже не область точных наук, а в гуманитарке ты не силён!

– Я думаю об этом постоянно! – в голосе Сеченова зазвучали нотки досады. – Должен быть выход! Да, большинство не доросло до понимания всей сути коллективного разума! Но они поймут, как только станут его частью! Нужно только правильно внушить им идею «Коллектива 2.0»! Всякий, кто много общался с народом, хорошо знает, что подчас внушение и прививка идей играет гораздо более видную роль, чем логическое убеждение! Толпа связывается в одно целое настроением, а потому говорить с ней нужно не убеждая математически, а возбуждая эмоционально!

– То есть толпу нужно попросту обмануть! – подытожил Захаров. – Сказать, что в «Коллективе 2.0» у жаждущих примитива а-ля «хлеба и зрелищ» будет ещё больше хлеба и зрелищ. Пусть они добровольно сбегутся в Массив, а мы нажмём кнопку!

– Это не обман! – запротестовал Сеченов. – Мы не станем лгать! Мы осветим людям все положительные стороны «Коллектива 2.0», и люди поверят в идею!

– Угу, – кивнул Захаров. – А про отрицательные стороны мы умолчим, чтобы безмозглое примитивное большинство не испугалось предстоящей утраты своих безмозглости и примитивизма!

– В «Коллективе 2.0» нет отрицательных сторон! – вскинулся Сеченов.

– Это для тебя их нет! – вновь отрезал Харитон. – Для меня. Для Аркадия Челомея. Для Вани Павлова, Серёги Вавилова, Феди Королёва, Алёшки Филимоненко. Для подавляющего большинства учёных и талантливых инженеров этого мира! А вот для ленивого бесполезного стада – отрицательных сторон полно! Даже если ты не видишь этих самых – отрицательных! – сторон, то не переживай: огромная масса бездарностей их обязательно найдёт и предъявит тебе полный список на тридцати листах! Тем более у них теперь есть соцсети, там-то они против тебя и объединятся!

– Тоже своего рода коллективный разум, кстати! – поддел друга Сеченов.

– Угу! – немедленно согласился Харитон. – Коллективный, да! Только тупой! Абсолютно бесполезный для науки, прогресса, движения в космос! А теперь ещё и для элементарного выживания, потому что через пару поколений сетевое стадо забудет, как выращивать пищу в огороде! Вот потеха-то будет, если все роботы сломаются, а весь научный мир уйдёт в «Коллектив 2.0» и переселится жить на Марс!

– Мы обязаны найти решение, как убедить всех сомневающихся, и мы его найдём! – упрямо заявил Сеченов.

– Ты его уже нашёл, Дима! – Захаров устало вздохнул. – Надо не убеждать, а увлекать! Показать им все плюсы и умолчать о минусах. Никакого обмана. Просто немного недоговорили. Причём, как ты правильно заметил, мудрые поймут, что отрицательных сторон у «Коллектива 2.0» нет. А безмозглых убеждать нет смысла – это бесполезно. Для них достаточно безмозглой идеи. До революции они безмозгло верили в религию, после революции безмозгло верили в непорочность вождей коммунизма – сейчас поверят в светлое будущее! Тем более что на этот раз это действительно светлое будущее!

– Так! – Сеченов бросил быстрый взгляд на отдельную приборную панель, стоящую особняком. – Не распаляйся! Вставлять шпильки вождям коммунизма – занятие неблагодарное и небезопасное! КГБ не дремлет!

– У них нет технологий, чтобы нас подслушать, – усмехнулся Харитон. – Или ты забыл, на чьём предприятии изготавливается их шпионское оборудование? Увеличь мощность фильтров, если полковник Муравьёва попытается нас прослушивать.

– Полковник Муравьёва пытается нас прослушивать постоянно. – Сеченов отмахнулся с видом человека, констатирующего неизбежную данность. – И помимо неё этим занимается чуть ли не всё Управление «Ш». Единственные, кто за нами не шпионит, это «Аргентум». Поэтому я обеспечил их самыми современными нашими разработками. А все остальные довольствуются технологиями предыдущих уровней. Разве что секретную и правительственную связь я стараюсь держать на высоте. Это же безопасность страны! Родина выше мелких политических дрязг.

– Это верно, – согласился Захаров. – Что там с тестированием?

– Порядок! – Сеченов удовлетворённо кивнул. – Скорость поглощения информации у этого образца действительно высока. Но из-за его постоянных попыток достать до ретранслятора запись идёт всплесками. В итоге скорость информационного накопления ниже, чем была бы у неагрессивного образца.

– Я отодвину штатив немного в сторону, чтобы образец не ощущал близость ретранслятора. – Харитон подошёл к ванне и ухватился за штатив. – Я буду двигать, следи за уровнем сигнала. Двигаю!

Захаров попытался сдвинуть штатив, но ему это не удалось. Он надавил чуть сильней, но снова неудачно.

– Основание прилипло к полу, – определил он. – Кажется, я в этом месте обронил сгусток нейрополимера, когда работал с образцом. Сейчас…

Он упёрся в штатив обеими руками и сорвал его с места. Усилие оказалось чрезмерным, и штанга ретранслятора дёрнулась, разворачиваясь в сторону.

– Вот ведь! – чертыхнулся Захаров. – Перестарался! Сейчас поправлю, отследи направление!

Он принялся двигать штангу, возвращая ретранслятор к ванной. Сеченов, устремив взгляд на пульт, корректировал его действия:

– Правее! Ещё правее! Угол пятнадцать… семь… минус шесть. Давай назад, влево! Минус два… Плюс три. Теперь снова вправо!

– Да чтоб его… – тихо возмутился Захаров. – Так. Сейчас сделаю.

Он встал ногами на бортик ванной, дотянулся до ретранслятора и спросил:

– А теперь?

– Минус ноль пять! – Сеченов смотрел на вспыхивающие на экране цифры.

В следующий миг подёргивающийся в ванне серый нейрополимер выбросил вверх желе-сталагмиты, мгновенно обвил Захарова и рывком затянул в себя с почти беззвучным хлюпаньем.

– Минус ноль один! – произнёс Сеченов. – Оставь так! Вполне пойдёт. Позже пришлю сюда киберлаборанта, он выставит нужный угол… Что такое…

Учёный вслушался в исходящий от образца нейросигнал.

– Образец испытывает боль! Я вижу твой образ, Харитон! Ты не слишком близко?..

Учёный обернулся к ванне и не увидел друга.

– Харитон?!

Сеченов непонимающе огляделся и опрометью рванулся к ванне, спотыкаясь и теряя операторский шлем. Добежав до её края, он замер в ужасе. Внутри серовато-прозрачной толщи нейрополимера отчётливо виднелся лабораторный халат и научный комбинезон Захарова, из которого торчали лишённые плоти череп и кости конечностей, медленно растворяющиеся прямо на глазах. Несколько секунд Сеченов неподвижно смотрел на бесследно исчезающий скелет, после чего нажал на кнопку экстренного вызова и медленно осел на пол. Он прислонился спиной к ванне, обхватил руками голову и тоскливо закрыл глаза.

22 декабря 1951 г. СССР, «Предприятие 3826», гостиница «Лесная», квартира Штокхаузена, восемь часов вечера

Дверной звонок издал мелодичную трель, и Штокхаузен посмотрел на укреплённый на стене видеодомофон. Перед входом стоял Петров с двумя бутылками «Баварского» в руке.

– Михаэль? Ты дома?

– Да, Виктор, заходи! – Штокхаузен ткнул в кнопку дистанционного открытия двери. – Я на кухне!

Спустя минуту Петров вошёл на кухню и пожал ему руку:

– Привет! – Он вручил Штокхаузену пиво и удивлённо оглядел разложенные на кухонном столе овощи. – Ты что, до сих пор сам себе готовишь? Озадачил бы робота! Девчата из комплекса «Челомей» на прошлой неделе составили отличную кулинарную программу! Её сейчас не попробовал только ленивый.

– Не люблю доверять процесс приготовления пищи посторонним, – поморщился Штокхаузен, возвращаясь к нарезанию салата. – Это у меня ещё с эпидемии осталось. Тогда было так: чем ты дальше от всех, тем больше у тебя шансов не умереть вместе с ними. В общем, привык.

– Понимаю, – с уважением оценил Петров. – А вот я эпидемию даже не заметил. Мы в ту пору на Дальнем Востоке жили, близ маньчжурской границы. Дотуда коричневая чума не добралась. Зато войну с Японией помню! Я даже добровольцем хотел записаться, но не успел – всё быстро закончилось. Потом меня в лётчики не взяли, и я в институт пошёл. – Он махнул рукой. – Ничего интересного! Ты про войну, как всегда, ничего не расскажешь, я в курсе. Как там Дмитрий Сергеевич?

– Как всегда, – Штокхаузен печально вздохнул, – весь в науке с утра и до ночи. После трагической гибели Харитона Радеоновича он практически живёт в лабораториях и экспериментально-конструкторских бюро. Почему ты спрашиваешь? Ты же теперь работаешь в АПО, Сеченов ежедневно проводит там почти пять часов.

– Я его редко вижу, – признался Петров. – Я же программными алгоритмами занимаюсь, в лаборатории программирования роботов, а он или в операционной, или в реабилитационных блоках, с Ларисой.

– С Филатовой? – уточнил Штокхаузен, раскладывая по тарелкам нарезанную закуску.

– Ты её знаешь? – Петров мгновенно оживился.

– Ни разу не видел. – Штокхаузен поставил тарелки на обеденный стол и принялся открывать бутылки с «Баварским». – Если не считать фото из личного дела. Я хорошо знаю её личное дело. Как и твоё. Она талантливый нейрохирург, сначала ученица, затем аспирантка, а после и докторант покойного Захарова, а также его ассистентка в работе над проектом «Коллектив 2.0». После гибели Харитона Радеоновича Дмитрий Сергеевич назначил её на его место сразу после окончания трёхдневного траура, объявленного на нашем предприятии. Без Захарова всё замедлилось, Филатовой потребовался грамотный инженер-программист робототехники, и я порекомендовал Сеченову тебя.

– Что бы я без тебя делал, Михаэль! – абсолютно серьёзно заявил Петров. – Реально ума не приложу! Если бы не ты, я не только прозябал бы сейчас на ВДНХ на ничтожной должности, но и не встретил бы Ларису.

– О! – Штокхаузен улыбнулся, ставя на стол наполненные стаканы. – Романтический сюжет!

Он указал Петрову на свободный стул:

– Присаживайся! Тебя можно поздравить с обретением большого светлого чувства?

– Вот на эту тему я и хотел с тобой поговорить. – Виктор с досадой поморщился. – Понимаешь, я влюбился! А она совершенно не обращает на меня внимания! Не реагирует на шутки, ноль эмоций на комплименты… Только сухая рабочая атмосфера. Её ничего не интересует, кроме науки, она вся где-то очень высоко, парит в научных перспективах, экспериментах, исследованиях и прочих нейрохирургических дебрях! Она к своей кошке лучше относится, чем ко мне! То есть это не её кошка, это Муся, кошка покойного Захарова.

– Товарищ Филатова берёт с собой кошку? – нахмурился Штокхаузен. – В АПО? В лаборатории высшего уровня секретности и стерильности?

– Нет, что ты! – Петров усмехнулся. – Если бы это было так, я бы, пожалуй, порадовался. Решил бы, что в ней есть хоть какая-то нежность. Кошку я ни разу не видел. Она живёт где-то у Ларисы дома. Просто о необходимости покормить кошку я слышу всякий раз, когда пытаюсь заводить с ней беседу. Вот и хотел спросить твоего совета… Как мне лучше к ней подступиться?

– К кошке? – нахмурился Штокхаузен.

– К Ларисе! – возмутился Петров.

– Сколькое ей лет?

– Мы ровесники, – в голосе Петрова зазвучали нотки романтики, – ей двадцать девять, как мне. Но она совершенно не выглядит на свой возраст! Когда я увидел её впервые, то подумал, что ей от силы двадцать четыре.

– Академик Сеченов проверял на ней действие группы экспериментальных дерматологических реабилитантов, разрабатывающихся для военной медицины, – объяснил Штокхаузен.

– Сеченов – гений, это общеизвестно. – Виктор вздохнул. – О нём Лариса говорит с восторгом увлечённого работой специалиста. Как бы мне завладеть её вниманием? Я стараюсь делать ей самые изысканные комплименты, не какое-то там примитивное: «Ах, какая вы умная и красивая…» Но пока не помогает.

– Смени подход, – посоветовал Штокхаузен. – Взгляни на всё её глазами. Вы ровесники. Значит, воспринимать тебя в качестве авторитета на инстинктивном уровне она не будет. Для этого мужчина должен быть старше. У женщин в подсознании психологически заложено два отношения к мужчине: это либо отец, которого она уважает и которому подчиняется, либо сын, которого она опекает и воспитывает. Тебе необходимо занять в её подсознании одну из этих ниш.

– Отца или сына? – поднял брови Петров.

– В данной ситуации лучше сработает стереотип отца, – авторитетно изрёк Штокхаузен. – Сын – это благожелательный вариант для менее умных девушек. Им может стать интересно опекать и поучать кого-либо. Для талантливой натуры, которой является Филатова, подобный вариант скучен и инертен. Подумай сам: она – доктор наук, одна из ведущих учёных предприятия, работает с самим Сеченовым! Представляешь, сколько мужчин в сравнении с ней подпадают под стереотип ребёнка? Тысячи! Их так много, что она их даже не замечает, они для неё подобны траве на пейзаже: все травинки одинаковые, простые как, собственно, травинки, и их миллион! Ничего впечатляющего.

– Но как я должен занять в её голове стереотип отца, если она меня не замечает? – Петров обратился в слух.

– При помощи интеллекта, – веско ответил Штокхаузен. – Не уподобляйся травинкам, каждая из них делает ей комплименты, и многие из них изысканные, это ведь «Предприятие 3826», а не пивзавод! Продемонстрируй ей свою уникальность и авторитет! Авторитет штучного специалиста, а не очередного мужчины-ровесника, то есть ассоциативно – одноклассника. И не забывай, что она молодой и перспективный доктор наук, которая любит свою работу и жаждет ею заниматься. Разговаривай с ней на темы, которые ей интересны!

– У неё все слова о «Коллективе 2.0», – поморщился Петров. – Я в нейрохирургии мало что понимаю.

– А ты вникни в суть вопроса! – Штокхаузен пододвинул к нему бокал. – Ты же непосредственный участник этой научной группы!

– Да нас всего двое! – хмыкнул Петров. – Я и она. Ну, и Сеченов, разумеется. Там всё засекречено с головы до ног, поэтому все процессы максимально роботизированы. Всё, что не делают Сеченов и Филатова, выполняют кибернетические лаборанты и помощники. Я поэтому туда и попал, от меня требуется разработать прототип экосистемы, в которой люди будут объединены в единую сеть с роботами. Получается, что я работаю с железками, а она с живыми подопытными. Мы редко пересекаемся, у нас даже лаборатории разные!

– Но они находятся рядом! – возразил Штокхаузен. – Ходи к ней! И не с ерундой, а по серьёзным деловым вопросам! Обсуждай прототип экосистемы. Настаивай на обратной связи, сделай так, чтобы она погрузилась в твою часть работы, а ты погрузись в её область. Вникни в весь проект, а не только в свою часть. Она должна увидеть, что ты уникальный специалист, который стоит не меньше, чем она сама. Более того, без тебя она не сможет воплотить проект в жизнь! Как только она это осознает, то сама пойдёт тебе навстречу в профессиональном плане. И это даст тебе возможность выяснить, что именно её заботит и волнует. Поддержи эти её интересы и увидишь, что вскоре вы с ней начнёте обсуждать не только рабочие темы. И если ты окажешься достаточно умён, чтобы женщина ощутила тебя родственной душой не только на работе, но и вне её, то цель достигнута, она – твоя! Если всё сделать правильно, она, быть может, даже сама сделает первый шаг к сближению, не дожидаясь тебя. Потому что она учёный, а учёные – прагматики. Многие из них ценят время, в том числе личное.

– Это надо обдумать. – Петров сделал глоток из бокала. – С такой стороны на всё это я не смотрел.

– Зря! – Штокхаузен тоже сделал глоток. – К нестандартным женщинам требуются нестандартные подходы. И не забывай, что чем больше она проводит времени с тобой, тем меньше у неё остаётся времени на твоих потенциальных конкурентов. Что автоматически означает следующее: делай так, чтобы вы задерживались на работе вместе. Чем более допоздна, тем тебе выгодней. Хоть она и учёный, а женские инстинкты у неё тоже есть. И к тому моменту, когда они дадут о себе знать, ты должен быть к ней ближе других во всех смыслах, особенно в морально-психологическом.

С минуту Петров молча размышлял, потом покачал головой и задумчиво повторил:

– Да уж… Что бы я без тебя делал… – Он отхлебнул из стакана и подытожил: – Век живи – век учись!