Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 119 (всего у книги 227 страниц)

Глава 11. Актриса и её компаньонка

У Рахманова действительно было неотложное дело.

Актриса Щукина никогда не отличалась обязательностью и четким распорядком дня. Не было ни одной встречи, на которую она опоздала бы меньше, чем на час, а срыв спектаклей для нее совершенно обычное дело. Пожалуй, она имела на то права – ведущая актриса и звезда Екатеринодарского театра. Тем более что театр, выстроенный совсем недавно, существовал, по большей части, на деньги последнего из ее любовников – покойного ныне сына промышленника Стаховского.

Здесь, в пансионате, поймать Щукину для разговора было делом совершенно невозможным: одной Ларе то и дело везло встретить ее на своем пути. Но никак не Рахманову.

Он не мог понять, прячется ли Щукина нарочно, или просто каждую минуту своей жизни она проводит так, как велит ей ее рыжая безрассудная головушка? Ответа не было…

Однако у madame Щукиной имелась слабость: что бы ни случилось, – генеральная ли репетиция, наводнение или пожар – каждый день ровно в два пополудни ее компаньонка вносила обед, и Щукина усаживалась его вкушать.

О, в этом деле она была серьезна и обстоятельна – вкушала не менее часа. Благо, пищеварением обладала отменным, и на фигуре то никак не сказывалось. А ведь Щукиной недавно исполнилось ни много ни мало тридцать семь лет. Правда, цифры этой не знала ни одна живая душа, да и сама актриса ее почти уже забыла… Хотя, надо отдать должное, на свой возраст она совершенно точно не выглядела.

За аппетиты Рахманов актрису не винил: детство у Щукиной было голодным и вовсе не радужным. А звали звезду театра вообще-то Аринкой – звучный псевдоним «Ираида» она выбрала себе сама и бесконечно им гордилась.

Шел четвертый час, а значит, Щукина как раз должна успеть насытиться и пребывать теперь в благостном расположении духа. Рахманов на это рассчитывал, по крайней мере.

Madame он нашел на пляже – сытая, всем довольная, она лежала на шезлонге в летнем шифоновом платье с открытыми плечами и, прикрыв веки, смотрела куда-то за горизонт.

Верная Анна Григорьевна, то ли горничная ее, то ли гримерша, то ли компаньонка, сидела подле и монотонно читала что-то вслух.

Как ни странно, Щукина окликнула его первой:

– Дмитрий Михайлович! – крикнула она еще издали, а Рахманов подивился, что она запомнила его имя. – Голубчик, не видали ли вы по дороге моей шляпки?

– Весьма сожалею, madame, но нет…

Рахманов знал, что шляпка нынче покоится в водах Черного моря, но все равно предложил:

– Ежели хотите, то я поищу.

Он как всегда неловко улыбался и отводил глаза в сторону. Это оказалось непросто: Щукина была женщиной красивой и необычайно яркой. Одни волосы, пышным рыжим факелом украшавшие ее головку, чего стоят. А нынче, в смелом платье, раскрасневшаяся от солнца и без ее дурацких шляпок с перьями, Щукина казалась еще интересней.

Компаньонка – ее полная противоположность. Блеклая выцветшая блондинка, невысокая и слишком худая. Она совершенно терялась на фоне яркой госпожи. Анна Григорьевна была ровесницей Щукиной, но глухое серое платье, надетое даже сюда, на пляж, порядком добавляло ей возраста. Впрочем, если внимательно вглядеться в ее лицо со спокойными умными глазами, можно было увидеть черты настоящей благородной и еще не увядшей красоты. Рахманов знал, что господин Ордынцев, папенька Даны, увлекся этой женщиной не на шутку. И, пожалуй, понимал почему.

Что-то даже подтолкнуло его первым делом поклониться именно компаньонке. Та, уже прекратив читать, радушно улыбнулась в ответ и тоже качнула головкой.

Ираида не заметила или сделала вид, что не заметила.

– Не надо искать. Ветер, должно быть, унес… – вздохнула она о шляпке. – Посидите лучше со мною. А ты, Аннушка, поди прогуляйся. Надоело мне твое чтение.

Когда компаньонка ушла (кажется, даже с радостью), Рахманов не стал занимать ее шезлонг, а остался стоять в подобострастном поклоне перед Щукиной. Но о чтении полюбопытствовал.

– Ах, милый Дмитрий Михайлович, это новая пьеса. – Щукина уже не лежала расслабленно на шезлонге, а села, приняв позу соблазнительную, но вычурную, будто этот самый шезлонг стоял на сцене перед сотней зрителей. О пьесе с томною леностью пояснила: – Про то, как один граф добивается любви служанки, а она сомневается – предпочесть его или барона из соседнего замка. Барон, разумеется, тоже от служанки без ума.

– И кого же, в конце концов, выберет служанка?

– О, это главная интрига пьесы, – ответила Щукина и закатила зеленые, как у кошки, глаза.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся Рахманов. – А служанку будете играть, вы, не так ли?

Щукина хлопнула ресницами, будто не понимала.

– Разумеется, я узнал вас, едва увидел, милая Ираида – вы украшение Екатеринодарского театра, – Рахманов поднес к губам ее ручку, нежную и тонкую, как у девушки.

Щукина от тех слов, разумеется, не растаяла лужицей у его ног, но интерес ее к Рахманову проявился куда ярче. Не нужно было быть волшебником, чтобы это понять.

– В таком случае, прошу сохранить мою тайну – я путешествую инкогнито, – кокетничая, заметила она. – Сперва даже думала назваться чужим именем, да скоро поняла, что в захолустье этом о моем театре и не слыхали. Небось, и про Екатеринодар-то не знают. Эх, темнота… А вы, Дмитрий Михайлович, сразу видать, что из столицы – и обходительный, и образованный, и весьма интересный мужчина.

Рахманов невольно улыбался. Актриса мурлыкала до того сладко, что даже жаль было сворачивать разговор на интересующую его тему. Но без этого никак.

– Вот уж чего не ожидал, так это встретить в сем скромном пристанище звезду, подобную вам, милая Ираида. Вы дружны, вероятно, с хозяйкой? Оттого почтили пансионат своим присутствием?

– О нет, – легко отмахнулась Щукина. – Уверяю вас, я оказалась здесь случайно.

Рахманов наклонил голову вбок и некоторое время размышлял – что, если ее приезд это и впрямь чудесное совпадение? Но тотчас мысль отмел: пансионатов на побережье не меньше дюжины, а «Ласточка» отличается от череды прочих только тем, что в десяти верстах отсюда убили любовника Щукиной. Не бывает таких совпадений.

Но тут сыграла на руку неуемная болтливость Щукиной. Запрокинув голову, позволяя немилосердному южному солнцу ласкать ее и так уже раскрасневшуюся шею, она продолжила рассказ:

– Устала, видите ли, от городской суеты. Вам, милейший Дмитрий Михайлович, как столичному жителю, уверена, тоже знакомо это чувство. Захотелось немедля бросить все дела и уехать в Ниццу или Баден… а тут, такое совпадение, Аннушке на глаза попалось объявление об этом самом пансионате.

– Так это была идея Анны Григорьевны – приехать сюда?

– Именно. Но я разочарована… условий никаких, обслуга слова доброго не стоит, а обществе здешнее вызывает только разочарование… Ни одного приличного человека! Ну, окромя вас, разумеется, милейший Дмитрий Михайлович. Одно благо, что близко.

– …и что цены поскромнее, чем в Ницце, – развлекаясь, поддакнул Рахманов.

– И это тоже, – согласилась Щукина. Впрочем, сочла нужным прояснить: – Нет, вы не подумайте, бога ради, что деньги для меня проблема. Но все же одинокой беззащитной девушке, увы, приходится быть практичной.

Рахманов не сразу сообразил, что одинокая беззащитная девушка – это сама Ираида Митрофановна и есть. А девушка все продолжала и продолжала о наболевшем:

– Знаю-знаю, что вы скажете, милый Дмитрий Михайлович: «Вы звезда, Ираида, вам поклоняются миллионы, сам Великий князь восхищался вашей игрой, проездом будучи в Екатеринодаре…». А я отвечу вам: да-да, все это так, но судьба актрисы подобна прекрасной розе в хрустальной вазе. Сегодня ты купаешься во всеобщем обожании, а завтра – лепестки вянут и тебя выкидывают на помойку…

– Уж ваши-то лепестки по-прежнему свежи, милая Ираида.

Комплимент был сомнительный, но Рахманов знал, что актрисе он понравится.

– Благодарю, но я не о себе, разумеется. Я грущу о бренности бытия и упадке некогда великого театра. Вы себе представить не можете, Дмитрий Михайлович, кого нынче принимают в театр. Это же абсурд! Кошмар! Куда мы катимся?! Ужасно надоели эти малолетние провинциалки со свежими мордашками и делано наивными глазенками. Так и лезут, так и норовят наступить на пятки! Не верю я их наивным глазкам. И вам не советую верить. Поверишь им – тотчас обнажат зубки и перегрызут тебе хребет. С каждым годом эти паршивки все наглее и наглее!

– Это вы о Ларисе Николаевне? – удивился Рахманов.

– О ней, голубушке… – Красивое лицо Щукиной на миг исказилось горячей ненавистью – которую, впрочем, актриса очень быстро и умело скрыла. – Уж поверьте, Дмитрий Михайлович, знаю я таких, как эта Ларочка. Сама такой была, между прочим. Ах, как я искренне болела сценой, как мечтала вырваться, уехать в город и поступить в театр! Верила и ничуть не сомневалась, что город встретит меня с распростертыми объятьями. Я верила в это, Дмитрий Михайлович, покуда мне не пришлось впервые перегрызть чей-то хребет. Этой Ларочке следует сразу показать, как жесток мир – дабы она смирно сидела под боком у матушки и не вздумала высовываться. Целее будет.

– Но у вас-то, Ираида, кажется, все сложилось неплохо. Вы богаты, любимы, востребованы публикой.

Та промолчала. Щукина по-прежнему подставляла лицо и шею солнцу, но теперь глаза ее были плотно закрыты, а улыбка исчезла вовсе.

«Неужто упоминание о Ларе столь сильно ее раздосадовало?» – гадал Рахманов.

– Должно быть, вам ужасно неприятно было вчера слышать ту беседу за ужином? – снова спросил он.

– Почему же? – искренне удивилась Щукина.

– Ну как же… за ужином так хладнокровно обсуждали убийство вашего близкого друга, господина Стаховского. С трудом могу представить, как вы вынесли это. Но не обижайтесь на прочих гостей, прошу вас – они ведь не знали, кто вы.

– Я никогда ни на кого не обижаюсь – от этого цвет лица портится.

Щукина открыла глаза и вновь лукаво, по-кошачьи, посмотрела на него. Добавила веско:

– Тем более что все это ложь: с господином Стаховским меня ровным счетом ничего не связывает.

Рахманов изумился – зачем она лжет? Ведь глядел сейчас в ее глаза и читал в ее прошлом совершенно обратное. Но смолчал. Вовремя догадался, что madame снова находится в амплуа беззащитной девушки и текст читает, согласно роли.

Тем более что продолжила актриса опять сама и весьма охотно:

– Не стану скрывать, я уж готова была отдать господину Стаховскому свое сердце – да кто же знал, что он станет требовать невозможного? Мечтал запереть меня в золотой клетке и лишить зрительской любви! Ну, и внимания прочих поклонников тоже. Будто не понимал, что я актриса! Я принадлежу всему миру! Увы, судьба жестоко отплатила ему… Ах, Дмитрий Михайлович, право, иногда мне кажется, что в гибели несчастного господина Стаховского есть и моя вина.

– Ну что вы… – вяло возразил Рахманов.

– Вы так думаете? Ну что ж, мне стало легче. Ну кто ж знал, что он ревнив до безобразия: застал меня в обществе купца Жабина и устроил совершенно мерзкую, вымотавшую мои бедные нервы, сцену. А господин Жабин всего-то угощал меня шампанским после спектакля! Ну и пусть, что в моем номере. Что тут такого? Конечно, я вспылила… наговорила ему лишнего, отчего господин Стаховский тотчас в чем был и уехал бог знает куда… Ах, я так несчастна, милый Дмитрий Михайлович! Жабин – и тот оказался подлецом. Представьте себе, не стал оплачивать мою поездку в Ниццу, подлечить мои расстроенные внезапным расставанием нервы…

Щукина, наконец, замолчала. Спектакль окончен: аплодисменты, занавес, выход на поклон.

В затянувшейся паузе Рахманов догадался, что от него требуются горячие овации или хотя бы слова утешения. Не без труда, но он все-таки их нашел:

– Ну что вы, милая Ираида, все образуется.

Рахманов, в свою очередь, разыгрывать участие даже не пытался – Щукина все равно слышала лишь то, что хотела. Вместо этого поймал ее чудесный взгляд и, молчаливо требуя, чтобы она отвечала только правду, поинтересовался:

– Так вы отправились в «Ласточку» тотчас после того, как господин Стаховский покинул гостиницу?

– Ну что вы, стояла глубокая ночь, когда этот несносный ревнивец закатил мне сцену и умчался куда глаза глядят. А я уехала чуть свет на следующее утро.

– К чему же такая срочность, милая Ираида? Разве у вас не было обязательств перед театром?

– Ах, Боже мой, и вы про обязательства! Какие уж тут обязательства, когда я была так страшно расстроена? В таком стрессе играть спектакли решительно невозможно. Мне требовался отдых, потому Аннушка показала мне ту рекламную заметку и спросила, отчего бы мне не поехать к морю. К чему эти расспросы, не понимаю? – вдруг рассердилась Щукина. – Может быть, вы думаете, что я поехала следом за этим безумным ревнивцем и убила его вот своими собственными руками?

Она, возмущаясь, протянула ему обе свои изнеженные ручки. До того тонкие и хрупкие, что невозможно и вообразить, что те ручки могут разворошить взрослому мужчине ребра.

– Что вы, что вы… – пошел на попятную Рахманов, – я вовсе так не думаю. И, потом, если не ошибаюсь, господина Стаховского убили только следующей ночью. А ведь вы тогда уже были в пансионате, я полагаю?

Впрочем, ответ Рахманов знал.

– Разумеется, – предсказуемо ответила актриса. – Сидеть в номере невообразимо скучно, а прочие постояльцы еще не явились. Так что весь вечер и добрую часть ночи мы играли в бридж. Мы – это я, Аннушка и Юлия Николаевна, здешняя хозяйка. – Глаза ее вдруг опять стали лукавыми: – За них я могу поручиться. А вот спала ли в это время наша любезная Ларочка, или ж отлучалась из дому – никто из нас не видал.

Замечание про Лару, к полной его неожиданности, задело Рахманова за живое. Против воли снова швырнуло в то видение, что посетило его под утро: когда Лара, его невинная, чистая Лара, со страстью отдавалась Стаховскому. А после убила того, вонзив кинжал в грудь.

И тогда, и теперь Рахманов изо всех сил убеждал себя, что, как и прочие, всего лишь стал жертвой неких чар. Увидел вместо убийцы ту, которую считал красивейшей из женщин. Что истинное ее лицо скрыто ото всех – необязательно ей быть даже блондинкой.

Он убеждал себя в этом и почти уже сам поверил – да только последние слова Щукиной опять поселили в нем тревогу.

Однако он сделал вид, будто пропустил замечание об алиби Лары мимо ушей.

– Полагаю, ни вы, ни Анна Григорьевна, ни Юлия Николаевна от карточного стола надолго не отлучались? – спросил Рахманов, вернувшись к теме их разговора.

– Надолго – нет, – уверенно заявила Щукина. – Впрочем, Аннушка ушла спать раньше всех, сразу после полуночи… но вы же не станете подозревать в жестоком убийстве мою гримершу? – Она даже рассмеялась. – Никто не умеет взбивать локоны лучше Аннушки, так что не позволю вам обижать мою душечку!

– Что вы, что вы, милая Ираида, я всего лишь писатель – и в мыслях не было кого-то подозревать.

– Раз вы так говорите, то я вам верю. Уж вы-то не похожи на прочих мужчин, Дмитрий Михайлович. – Щукина в последний раз всхлипнула и обратила к нему лучистые зеленые глаза, прекрасно осознавая волнующую силу своего взгляда. Поинтересовалась: – К слову, вы когда в следующий раз едете в Ниццу?

Так наивно и искренне она это спросила, что Рахманову в самом деле стало ее жаль.

– Что вы, какая Ницца – на свои гонорары я могу позволить себе только отдых в пансионате Юлии Николаевны, увы.

Актрису это привело в изумление. Она не поверила:

– Как же? Господин Чехов, я слышала, то и дело ездит в Европу…

– Жаль вас расстраивать, но я не Чехов, – развел он руками.

Но madame Щукина все равно расстроилась и даже не пыталась этого скрыть.

– Куда же шляпка запропастилась, ума не приложу! – проворчала она, хмуро осматриваясь. Рахманов Щукину более не интересовал, и она вполне ясно дала это понять.

– Желаете, чтоб я позвал Анну Григорьевну?

– Уж сделайте милость! – не собиралась скрывать раздражения актриса.

Рахманов улыбнулся ей тогда вполне радушно и откланялся. Откланялся, уже четко понимая, что вопросов к мастерице взбивать локоны у него не меньше, чем к самой Щукиной.

* * *

Далеко от пляжа Анна Григорьевна уйти не успела – Рахманов нашел ее на смотровой площадке, огороженной от обрыва решеткой каслинского литья. Причем стояла женщина столь близко к краю, что на мгновение Рахманову почудилось, будто она собирается прыгнуть. Но нет: вытянув шею, Анна Григорьевна, оказывается, смотрела вниз, на Ларину бухту, пустующую сейчас. И заметив Рахманова, не устыдилась своего любопытства.

– Наслаждаетесь видами? – подойдя, Рахманов улыбнулся, сколь мог радушно.

Та качнула головой, но сочла вопрос риторическим и не ответила. Разговор с ней отчего-то не клеился; Рахманов чувствовал себя неуютно в ее обществе и не мог понять причины – ведь взгляда она не прятала, прошлое ее читалось легко, и было самым незамысловатым.

Анна Григорьевна Андрошина родилась далеко отсюда, в Петербурге, в бедняцкой семье рабочих. Подобно Щукиной, с детства болела театром и в пятнадцать убежала из дому, прибившись к труппе. Была костюмершей, гримершей, редко-редко получала маленькие проходные роли. В театре ее любили за золотые умелые руки, да и с ролями справлялась она превосходно. Постепенно роли становились чуть более значимыми, даже, порою, со словами.

По-видимому, талантом Анна и впрямь не обделена: с блеском отыграла небольшую, но яркую роль в прогремевшей на весь Петербург пьесе и единственный раз в жизни была обласкана критиками и прессой. Появились первые поклонники. Анне Григорьевне было семнадцать, когда ею не на шутку увлекся господин, принадлежащий к известной аристократической фамилии. Анна ответила не сразу – но когда ответила, то чувству отдалась сполна. Через год родила ребенка, девочку. Увы, болезненную и слабенькую, которой врачи и года жизни не давали. В театре настойчиво советовали оставить ребенка в церковном приходе – Анна Григорьевна о том и думать не хотела. Театр пришлось бросить, потому как девочка отнимала все силы и время. Аристократ-возлюбленный забыл ее и того раньше, увлекшись новой восходящей звездой…

Девочка ее не дожила месяца до четырех лет.

Анна Григорьевна к тому времени покинула столицу, прибилась к скромному провинциальному театру уже исключительно как костюмерша; потом ко второму, к третьему, покуда судьба ни привела ее в Екатеринодар, где столкнула с madame Щукиной. Щукина когда-то тоже потеряла ребенка – точнее, ей тоже советовали оставить его в приходе, и та убеждениям поддалась. Возможно, это обстоятельство и стало причиной их странной дружбы.

Прочтя все это в открытом спокойном взгляде Анны Григорьевны, Рахманов сделал вторую попытку завязать разговор.

– Нелегко, должно быть, находиться в услужении у столь… экстравагантной особы, как Ираида Митрофановна?

– Я вполне довольна своим местом, madame добра ко мне, – охотно ответила Анна Григорьевна и больше ничего добавлять не стала.

Рахманов не сдавался и весьма легкомысленно заметил:

– К вам, может, и добра – а вот бедная Лариса Николаевна от вашей госпожи натерпелась.

– Да, – не меняясь в лице, согласилась она. – Но я просила madame быть добрее к девочке – верю, однажды она прислушается.

И снова замолчала.

Рахманов не мог ни знать, ни видеть, что думает Анна Григорьевна о своей хозяйке на самом деле. Предана ли ей, завидует ли успеху, крепко любит или люто ненавидит? Что бы ни спросил – с губ этой женщины не сходила вежливая полуулыбка, но лицо оставалось непроницаемым. Даже брови ни разу не шелохнулись.

Он сделал третью попытку:

– Вы простите, что так много расспрашиваю… – Рахманов сконфуженно улыбнулся, – я ведь узнал madame Щукину, видел ее спектакли и восхищен ею, честное слово! Никак не думал встретить здесь саму Ираиду Щукину! Я даже подумал, что madame дружна со здешней хозяйкой, оттого почтила этот скромный пансионат своим присутствием.

И в этот раз добился своего: брови Анны Григорьевны вопросительно приподнялись.

– Отчего вы так решили? Madame выбрали этот пансионат наугад, уверяю вас.

Madame выбрали. Любопытно, что костюмерша не собиралась признавать тот факт, что пансионат выбрала она сама, а не Щукина. Рахманову это показалось странным, но выводы делать он не спешил.

– Выходит, я ошибся… – сконфузился он. – Madame обмолвились, что ночь напролет после приезда изволили развлекались тем, что играли в бридж – с вами и вышеозначенной Юлией Николаевной.

– Да, это так, – согласилась костюмерша, – тем вечером мы действительно припозднились за игрой. Хотя я оставила компанию вскоре после полуночи, поскольку не привыкла поздно ложиться. И все же о дружбе madame Щукиной и хозяйки пансионата мне решительно ничего не известно.

И тут уж удивился Рахманов. Она не лгала, судя по всему. Однако слушая, он всматривался в ее прозрачно-голубые глаза и вовсе не видел в ее прошлом никакой игры в бридж.

Будто Анны Григорьевны не было за карточным столом в тот вечер.

Более того, он не видел вовсе никаких свершаемых ею действий за последние дни. Словно кто-то стер ее воспоминания, заставил что-то забыть.

По крайней мере, другого объяснения столь странному явлению Рахманов придумать не мог.

Последнее, что было в ее памяти – весьма обыденный разговор… с Александром Наумовичем Ордынцевым. И, что еще более странно, говорили они не здесь, не в пансионате. Поднапрягшись, Рахманов даже понял, что это за место. Та гостиница в Тихоморске, где останавливалась Щукина.

«Да ведь они и познакомились в той гостинице! – сделал немудреный вывод Рахманов. – Это за Ордынцевым тихоня-костюмерша поехала в пансионат!»

Влюбилась ли она в импозантного аристократа, или что-то другое послужило причиной – этого Рахманов понять не мог. А спросить или увидеть более ничего ни не удалось: Анна Григорьевна вдруг ахнула, взглянув на золоченые часики, распрощалась и поторопилась к хозяйке.

Рахманов же, проводив ее недобрым взглядом, предпочел остаться здесь, на смотровой площадке, чтобы подытожить все, что узнал за последние дни.

Стоит ли верить собственным глазам, видевшим в женщине, убившей Стаховского – Лару? Нет. Разумеется, нет, здесь не может быть места иному мнению! Очевидно, злой дар Рахманова подвел его в этот раз.

Женщина эта, судя по всему, владеет неким даром оккультного толка и умеет наводить на окружающих морок: кто бы ни смотрел на нее – видел чужое лицо, не ее. Видел ту, что занимала его мысли. Кучер Федька видел Галину, Стаховский – актрису Щукину, а Рахманов – Лару.

Час от часу не легче.

Кажется, единственная имеющаяся зацепка – это Анна Григорьевна Андрошина. Раз ее заставили что-то забыть, значит, она видела то, чего не должна была видеть – видела совсем недавно, уже после того, как заселилась в «Ласточку».

И особенно примечательно, что последним ярким событием в ее жизни стало знакомство с Ордынцевым. Именно после него случилось нечто, чему Рахманов не находил объяснения.

* * *

В одном нынче сомневаться не приходилось: Рахманов не напрасно явился в пансионат. Следовало немедля разыскать третью участницу игры в бридж и послушать, что скажет она.

Однако поговорить с Юлией Николаевной не вышло. Хоть и вернулась она в «Ласточку» чуть свет, но с утра до сего часа так и не показалась на глаза постояльцам. Намеренно скрывалась? От кого, интересно?

Не вышло с нею познакомиться и теперь: двери кабинета перегородила своим нехрупким телом Галина.

– Хозяйка работают нынче, – улыбаясь и наклонив голову на бок, пояснила она. – Заперлись и велят никого не пускать.

Рахманов подумал и решил не настаивать. Скандал, что случился в этом кабинете утром, задел Юлию Николаевну куда сильнее, чем думает Лара. Не требовался и дар Рахманова, чтобы это понять: из кабинета сильно тянуло валериановыми каплями.

Правда, Рахманов не был уверен в причине, заставившей Юлию Николаевну их пить.

– Что-то вы все бегаете и бегаете, Дмитрий Михайлович, все разговоры разговариваете – то с Ларой Николаевной, то с мадамой нашей. Теперь вот к Юлии Николаевне явились, – Галина ненавязчиво подошла и начала разглаживать и так безупречные лацканы на его сюртуке. – Вам свечей-то на ночь еще принести, али как?

Рахманов столь же ненавязчиво убрал ее руки.

– Скажи лучше, красавица, ты записку, что я просил, хозяйке отдала?

– Еще с утра отдала. Все как вы велели, так и сделала.

Она лгала, конечно. Вязь орнамента с места убийства Стаховского Галина передала Юлии Николаевне, да только сразу призналась, что не нашла ту бумажку в кармане, а Рахманов сам ее ей отдал с напутствием. И добавила еще потом, что он странный, и что она его боится – скорее б уехал.

Галина была самой обыкновенной девицей, и дар Рахманова действовал на нее как на прочих. Они все его боялись. И все, вопреки собственной воле, к нему тянулись.

Будет так и с Ларой когда-то – вот что страшно. Потому и не хотел он подпускать ее близко; потому и сторонился. Но ежели б сегодня Рахманов не добился от нее согласия поехать с ним на Болото, провести целый день вдвоем – она бы целиком оказалась во власти этого Харди, или как он себя теперь называет.

А этого допустить нельзя, совершенно точно нельзя.

– Ну так что, Дмитрий Михайлович, мне приходить? – снова спросила Галина.

– Не надо, – сказал и отвел глаза в сторону: – Галина, все что было – было чудесно. Но тебе больше приходить не следует.

Под конец он бросил на ее лицо еще один взгляд, совсем короткий. Он боялся повлиять на ее решение хоть как-то, но – как будто ждал, что она не послушается.

– Ты прости меня… – добавил совсем тихо.

Галина без раздумий хмыкнула:

– За что же? Я вам не Лара Николаевна, плакаться в подушку не собираюсь. Больно вы мне нужны!

Ушла она с раздражением, это чувствовалось в каждом шаге. Однако Рахманов догадывался, что она и впрямь больше не придет. Наверное, это к лучшему.