Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 116 (всего у книги 227 страниц)

Глава 7. Безликая

Рахманов заранее знал, кого застанет в номере. Телеграфировать Горихвостову, чтобы тот прислал чемодан, он так и не успел, потому любопытной Галине разгуляться было особо негде. Девица только вывернула карманы его плаща и потом, досадливо хмыкнув, даже принялась ощупывать подкладку…

Но то минуту назад. А нынче, когда Рахманов отворил дверь, она в своем голубом форменном, слишком тесном в груди платье делала вид, будто начищает подсвечник.

– Вижу, свечи принесла. Умница, – похвалил Рахманов.

Горничная, сдув со лба челку, заманчиво ему улыбнулась:

– Еще чего изволите?

Глаза у нее были дерзкие, а голос смелый – и не скажешь, что прислуга. Рахманов вдруг остро пожалел, что не может знать, о чем думает Галина в эту самую минуту. Был ли у ее обыска какой умысел, или же это обычное девчоночье любопытство? Дар его позволял видеть лишь прошлое – свершенные человеком действия и сказанные им слова. О помыслах же всегда оставалось только догадываться.

Лишь Лара совсем иное дело: ее мысли он знал, как свои. Но то Лара.

Вспомнив о ней, Рахманов неосмысленно приблизился окну. Замер у занавески, прислушался. Грустит, рассматривая это свое платье. Лара необычайно хороша в нем (она во всем хороша, хоть в мешковине), но, конечно, не понимает этого. И, с досадой убирая в шкаф, начинает воображать, что, когда вырастет, то станет известной художницей и купит себе десять платьев у настоящего Чарльза Уорта. И тогда-то эта Щукина… а нет, уже не воображает. Вспомнила, что мать ни за что не отпустит ее учиться, и теперь глотает слезы, обнявшись со старым плюшевым зайцем.

А ведь правду о ней Галина сказала – маленькая совсем. Ребенок. Слишком чиста мыслями и телом для чудовища вроде него. Этот мальчишка, Конни, как она его называет, – она ведь в него влюблена до сих пор. Конни этот дурак, конечно, и тысячу ошибок успел наделать. Но его слова, по крайней мере, не расходятся с делом; он искренен с нею – и в этом уже лучше Рахманова.

И, главное, нынче перед ужином он вполне однозначно выразил готовность защитить Лару. Но она этого, конечно, не поняла…

Рахманов же отвлекся на ту, что сейчас ласково зарывалась пальцами в его волосы. Он упустил момент, когда Галина подошла столь близко, и теперь (не гнать же ее?) отстраненно ждал, что она станет делать дальше. А горничная оказалась даже смелее, чем он думал: поняв его молчание по-своему, она потянулась к его губам.

Губы ее пахли спелыми яблоками, а поцелуй вышел горячим; лукавством было бы сказать, что он совсем не был интересен Рахманову. Но Лара этажом выше глотала слезы, не позволяя ни о чем другом думать. Кроме того, Галина была ему нужна для иного.

Мягко коснувшись пальцами ее подбородка, он отвел ее лицо. Прежде чем девица успела открыть сомкнутые в истоме глаза, спросил:

– Так зачем ты по карманам шаришь, умница-красавица? Что искала-то?

«Умница-красавица», отпрыгнув, как ошпаренная, теперь смотрела на него во все глаза и даже чудесные мягкие губы приоткрыла в немом вопросе. Она сопротивлялась ему изо всех сил, хотела выдумать ложь, но силы, конечно, были не равны.

– Юлия Николаевна велит… хозяйка. На всякий случай. Сами слышали, небось, какая чертовщина тут творится.

– И ты решила, что я к той чертовщине причастность имею?

– Вы странный… – ответила на то Галина и, сбившись, начала смотреть в пол. – Я девка прожженная, сроду ничего и никого не боялась. А вас вот боюсь.

– Правильно делаешь, что боишься.

С полминуты он молча изучал Галину, сжавшуюся, притихшую. А после решился. Вынул блокнот для служебных записей, который носил в нагрудном кармане сюртука. На последней странице здесь имелась его рукою сделанная зарисовка с места убийства Стаховского. Вязь из символов, один лишь взгляд на которые заставлял кровь в его голове болезненно пульсировать.

Он вырвал тот лист из блокнота, смял и протянул девице:

– Отдашь хозяйке, скажешь, что в кармане плаща нашла. Ясно?

Горничная помедлила, но листок взяла.

– Ясно?! – переспросил Рахманов.

– Да, – шепнула она.

После, так и не подняв взгляда, захотела скорее выскользнуть вон из комнаты, и Рахманов ее удерживать не стал. И так напугал девку до смерти.

Не мешало б еще поглядеть, как отреагирует Галина, увидев символы, но она бумажку разворачивать не стала. При нем, по крайней мере. Передаст ли ее хозяйке? Наверняка передаст. И наверняка доложит, при каких именно обстоятельствах эту бумажку получила. Рахманов не был уверен в последнем, но допускал и это. И тогда-то останется внимательно следить, что станет делать хозяйка пансионата. Узнает ли эту вязь? Или же не поймет ровным счетом ничего?

Факты все указывали на актрису Ираиду Щукину, однако, наблюдая нынче за сей вульгарной особой, все мысли которой читались на ее лице и даже не думали прятаться, Рахманов серьезно усомнился в достоверности тех фактов. Поговорить с Щукиной Рахманов намеревался завтра же днем… но перед тем ему следует разузнать кое-что.

Схватив со спинки стула плащ (ночи здесь холодные), он запер номер и поспешил вниз, а после через узкую, не всем заметную дверь, вышел на задний двор – туда, где, по его расчетам, должна была быть конюшня.

* * *

На юге после восьми вечера тьма стоит, хоть глаз выколи. Дверь же оказалась не заперта, и сторожа не видно. Но Рахманов не успел подивиться такой безалаберности – его слух тотчас уловил звериный рык, не предвещающий ворам ничего хорошего.

В темноте удавалось разглядеть только смутные очертания будки да два отблеска в собачьих глазах.

– Бэтси!.. – быстро сообразил Рахманов.

Это была собака Лары – английский мастифф, который за шесть лет сумел вырасти до размеров не самого мелкого пони. Разумнее было вернуться к дверям и оттуда позвать сторожа, но… это была собака Лары. Рахманов знал и помнил, как ее подарили Ларе щенком – этот мальчишка, Конни, и подарил. И знал, как после его отъезда она плакала о нем каждую ночь, насквозь промочив мягкую абрикосовую шерсть слезами. Это была собака Лары, и Рахманов, не помня сейчас ничего больше, приближался, протягивая ей раскрытую ладонь.

– Тише, девочка, тише, малышка… Это ж надо было додуматься назвать тебя Бэтси… ну и выдумщица она, наша Лара, да?

Рахманов заговаривал собаке зубы, тянул к ней руку и чувствовал, как ему страшно. Чувство это – чувство страха – было почти позабытым, Рахманова оно неизменно возвращало куда-то очень далеко, в детство. Он мало помнил о своем детстве, но, кажется, тогда он боялся собак. И все же чувствовать страх – да хоть что-то чувствовать! – было невыразимо приятно. Это напоминало Рахманову, что он все еще живой. Даже опасение быть укушенным не умаляло радости от понимания, что он все еще живой.

Тем более что собака не укусила. Настороженный ее рык совершенно неожиданно сменился вдруг восторженным возгласом, будто Бэтси стала ручной болонкой. А раскрытой ладони Рахманова коснулся влажный прохладный язык и принялся вылизывать ее с усердием, которое тотчас отозвалось непонятной нежностью в сердце.

А потом его окликнули.

– Эй, барин, заблудились? Али ищите чего?..

Голос звучал не очень уверенно: видать, не часто приходилось видеть, как цепной пес лижет руки кому-то, кроме хозяйки.

Рахманова же будто врасплох застали и прочли все его потаенные мысли. Неприятное ощущение. Не ровен час, что расслышали и это его заигрывание с собакой…

Окликнул его Федька, двадцатипятилетний рослый парень – веселый, улыбчивый, однако с притаившейся в глазах хитринкой. Единственный из подручных хозяйки пансионата, кто был мужского полу. Он же здесь был за сторожа и держал в своей комнатенке за лестницей тульский пехотный «штуцер». Благо, в дело его пустить не пришлось еще ни разу. Федька же перед ужином облачался в голубую, в тон платьям горничных, ливрею и становился лакеем, дабы с пышностью отворить перед гостями двери в столовую.

Он же ухаживал за Лариной Бэтси да небольшой конюшней с двумя лошадьми и, ежели хозяйке или гостям требовалось ехать куда-то, обычно именно Федька обращался в кучера, усаживал их в ландо с алой непромокаемой крышей да и вез.

В настоящее время, что любопытно, ландо стояло нетронутым, несмотря на отъезд Юлии Николаевны. Это была вторая причина, по которой Рахманову был интересен Федька.

– Тебя и ищу, мил человек, – добродушно, изображая неловкую улыбку, отозвался он. – Горничная ваша сказала, будто ты свезти можешь куда нужно.

– Галка, что ль?

– Да-да, Галка.

– Ну, коли нужно, так свезу. А куда везти-то?

Рахманов кашлянул сконфуженно и значительно понизил голос:

– Туда, где повеселее. И, главное, чтоб… словом, чтоб там барышни были.

Федька ухмыльнулся, хоть и попытался ту ухмылку спрятать. Подсвечивая дорогу фонарем, махнул рукой, подзывая Рахманова, а после принялся вытягивать из закутка подле конюшни крытое ландо.

– Можно и туда, где барышни, – оповестил, не понижая голоса. – Только, барин, что ж вам Галка-то? Али не нравится?

Рахманов снова конфузливо закашлялся:

– Галка, право, это немного чересчур… немного слишком…

Федька на то не ответил, но по очередной его ухмылке было ясно: сам-то он никакого «слишком» в Галке не видит – всего в ней ровно столько, сколько и нужно.

– Есть тут кабачок один – хороший кабачок, веселый, – сообщил Федька много позже, уже когда запряг лошадь, сам уселся на козлах, а Рахманов, игнорируя коляску, подле него, – часа полтора езды будет. «Последний причал» называется. Едем?

Название это ничего не говорило Рахманову. Он не знал точно, где кутил в свою последнюю ночь убитый Стаховский, но, кажется, это был не «Последний причал». Да и от Тихоморска далеко.

Он покачал головой и поморщился:

– Странное название, не по душе мне… и так настроение ни к черту.

– Хех, так кабаков-то не на каждой версте! Не столица, чай! Еще один подальше есть, но дотудова ажно два часа добираться. «Париж». Устроит вас, барин?

«Париж»… Рахманов задумался. Название слишком пафосное для заштатного кабака. Впрочем, оно как раз могло заинтересовать франта, вроде Стаховского. Находится же он, судя по всему, на полпути из Тихоморска в пансионат.

– А барышни там бывают? – спросил у Федьки.

– Бывают, барин, бывают! – уже открыто посмеивался тот.

Путь неблизкий. В дороге сам собою завязался разговор, и Рахманову лишь оставалось подталкивать его в нужное русло.

– Хозяйка-то, Юлия Николаевна, никак сама коляской правит? – спросил он, постаравшись, чтобы замечание пришлось к слову. – Отчего ж ты ее не отвез?

– Хозяйка верхом поехала, – зевая, отозвался Федька. – Недалече, видать. В Болото, что ль, не знаю…

– Хм, а в пансионате говорят, будто в Тихоморск хозяйка уехала. Странно.

Рахманов ждал, что Федька поддержит, но тот ничего не ответил. Наоборот, взглянул отчего-то искоса и зевать прекратил. Лучше было бы повременить покамест с разговором, и Рахманов замолчал. Откинулся на жестком сидении и прикрыл глаза. В темноте сложно было разглядеть его напряженно сведенные брови, дрожащие веки, глаза под которыми беспокойно метались, наблюдая то те, то иные картины из жизни молодого кучера Федьки.

А когда Рахманов распахнул глаза, вопросов стало даже больше. Он удивленно уставился на Федьку. Помнит ли сам он те события? Ответа, увы, не было: кучер хмурился и смотрел на черную в ночи дорогу. Хоть и умудрился заметить:

– Кровь у вас, барин, носом пошла. Болеете, что ль?

– Да нет… на солнце, видно, перегрелся.

Рахманов чертыхнулся и полез за платком. Уже не свежим, перепачканным бурыми пятнами, однако, выбирать не приходилось: чемодан с его вещами все еще пребывал в гостинице Тихоморска.

– Не здешний ведь я, с севера, – продолжил Рахманов уже веселее. – А вот Ордынцев-то, Александр Наумыч, сразу видать – приживется у вас на юге. Суток не прошло, а уж всю округу исходил. И жара ему нипочем.

– Это да – вот неугомонный человечище, – поддержал Федька на сей раз куда охотнее. – Я же его и возил в усадьбу еще поутру.

– Первым делом, значит, в усадьбу отправился? – удивился Рахманов. И вполголоса, будто про себя, добавил: – Из самой Европы ведь сюда, на край света, приехал. Неужто, только ради наследства?

– А ради чего ж еще, барин, им сюда ехать, ежели не за ради наследства? В этакую глушь.

– Ну не скажи, мил человек. К вам-то кто только не ездит. Вот даже из Америки – и то. Американец-то точнее не ради наследства сюда заявился.

Снова этот косой недобрый взгляд был ему ответом.

Но потом Федька поглядел на него прямо, с прищуром и затаенным вопросом, из чего Рахманов сделал немудреный вывод, что Федька все помнит. Прекрасно помнит. Кучер этот был далеко не прост.

– Все-то вы, барин, вопросы свои спрашиваете и спрашиваете, – с напускной небрежностью заметил Федька. – Прям как сыщик какой али жандарм.

И в глазах снова вопрос. Теперь уж Рахманов ухмыльнулся, снова откидываясь на сидении. Про кучера он понял достаточно, чтобы не беспокоиться на его счет. Пусть знает, что он из полиции, этот болтать не станет. На вопрос он так и не ответил, вместо этого закурил и предложил папиросу Федьке.

– Я вашего брата за версту чую, – радовался Федька нечаянной догадке и дорогому табаку. – Да и в «Париж»-то вам надо не к барышням, а потому, как там этот франт из Екатеринодара отдыхать изволил. А как оттудова ушел, так сразу, видать, его и того… прибили горемычного.

Рахманов молча курил да слушал, а Федька, довольный собой, распалялся все больше:

– Да-да, барин, был я там – той ночью как раз и был. Отпускает ведь меня хозяйка по пятницам. И франта вашего видал. Он меня даже вином угостил. Хороший человек… земля ему пухом.

– Что он делал-то там, этот франт?

– А что в кабаках делают? Пил, знамо дело, по-черному. Сперва в одиночку, потом всех угощать принялся. А под конец барышень двух к себе позвал – на бабу свою им жалился и звал в эти… в полюбовницы к нему пойти.

– А они что?

– Они хохочут да и все. Одна беленькая, другая черненькая. Да опосля ушел он все равно с другой барышнею. С третьей.

– С рыжей?

Рахманов спросил это как будто шуткой, однако прекрасно помнил, что актриса Щукина, вполне официальная любовница и содержанка Стаховского, была именно рыжей. Сей яркий цвет волос не заметить просто невозможно.

Однако кучер Федька определенно ответить, была ли та барышня рыжей, почему-то не смог.

– Темно там барин было… и накурено – дым коромыслом…– хмурясь и припоминая, отвечал Федька. – Да вроде не рыжая… косы у нее тяжелые, толстые, в мою руку толщиной каждая. Красииивая барышня, скажу я вам, с формами. И это… волос со лба все время сдувает. Привычка у нее, что ль…

Рахманов, давно перестав курить, с прищуром глядел точно в глаза Федьке, ловил каждое его движение. Да нет, вроде не врет.

– На Галку, что ли, похожа? – спросил, наконец.

Федька нахмурился. Сделанный им самим вывод ему точно не нравился. Но признался нехотя:

– Вроде как и впрямь похожа… а я-то и не подумал сперва.

* * *

Обратно в пансионат вернулись в четвертом часу ночи – допросив каждого из завсегдатаев кабака «Париж» и взяв письменное объяснение с хозяина. Результаты тех допросов удивили Рахманова не на шутку. Федька же, невольно сделавшийся подручным Рахманова в эту ночь, и вовсе глубоко задумался – за всю дорогу до пансионата и двух слов не сказал.

Поднявшись в свой номер, Рахманов долго стоял у распахнутого окна. Даже комод, бывший здесь прежде, пришлось подвинуть, чтобы ничего не мешало. Вид открывался унылый: клочок персикового сада под самыми окнами, дальше, за решетчатым забором, кладбище, нагоняющее небывалую тоску – такую тоску, что, ей-богу, хотелось выть. И пресловутая Ордынцевская усадьба с круглой башней, увитой плющом.

Прислушался к звукам этажом выше. Спит? Конечно, спит, она легла еще в девять. Рахманов даже мог разобрать, что сны Ларе нынче снились тяжелые, беспокойные – о чем-то своем, Рахманову неведомом.

Раньше – довольно часто, впрочем – Ларе снились сны о нем самом. Они разговаривали о разном, как добрые друзья. Из-за тех снов Рахманов даже надеялся иной раз, что она вспомнит его. Они так близки были в тех снах, что непременно должна бы вспомнить… но нет. Страх – это единственное, что Лара чувствует к нему. Как и все прочие в этом чертовом пансионате.

И тут в дверь постучали.

Сонная мечтательность разом выветрилась из мыслей Рахманова. Кто? Лара? Да нет же, она спит.

Долго гадать не пришлось: на пороге стояла Галина. Толстые русые косы нынче были распущены и шелковым водопадом прикрывали грудь и спускались почти до середины бедра. В руках она неловко держала пару свежих выглаженных рубах.

– Дмитрий Михалыч, я вам вот… чистое принесла. Ваш чемодан-то так и не доставили…

В глазах – робость и смущение. Наверное, так смотрела бы Лара, если б вдруг пришла к нему ночью. Но Лара не такова, она никогда не придет. И о белье чистом уж точно не догадается – слишком она для этого неземная.

Рахманов знал, отлично знал, что утром будет ненавидеть себя за все… но сдался – отбросил в сторону рубашки и захлопнул за ее спиной дверь. Галина не противилась. Тихонько ахнула, когда он притянул ее пышное тело к себе, а после устроила руки на его плечах и сама увлекла к кровати.

Галина, конечно, не Лара. Отдаленно похожа на нее разве что пшеничным цветом волос. Зато она здесь, рядом – живая, из плоти и крови, охотно отвечающая каждой его ласке. С Галиной все просто. Галина не станет плакать из-за наряда и не хочет стать русалкой. Она не мечта из сна, которая никогда не сбудется.

Слышать рядом со своим ухом судорожное женское дыхание – это ли не счастье? Право, тогда Рахманову уже казалось, что в его увлечении Ларой есть что-то противоестественное, стыдное. Это как влюбиться в ребенка, что ли… Бог с ней. Пусть будет счастлива с этим своим Конни и прекратит, наконец, ему сниться!

– Митенька… можно я буду вас звать Митенькой, Дмитрий Михайлович? – сонно пробормотала Галина.

В полудреме она обвила его шею руками. Непривыкший засыпать с кем-то в одной постели Рахманов сделал робкую попытку освободиться.

– Зови как хочешь, – ответил он. Сон как рукой сняло.

– Я сейчас-сейчас… сейчас уйду. Нехорошо будет, ежели меня утром увидят… хозяйка ругать станет.

С полминуты Рахманов и впрямь ждал, что она уйдет. Но потом услышал, что дыхание ее стало совсем ровным, а веки уж оказались плотно закрытыми. Галина крепко спала.

Рахманов, осторожно выбравшись из кольца ее рук, тоже попытался, было: не дело вторую ночь подряд бодрствовать. Потом понял, что это бесполезно – не уснет он рядом с нею ни за что.

Встал тихо, закутался в сорочку и уселся в кресле, отсюда наблюдая за умиротворенным лицом Галины на своих подушках.

…Та женщина, что увела Стаховского в роковую ночь, ни от кого не таилась. Ее все видели. Все описывали ее лицо, рост, волосы и стать довольно точно. А один, спившийся художник, даже портрет набросал в блокноте Рахманова: изобразил красивую молодую цыганку.

Второй же утверждал, что Стаховского увела дородная баба лет сорока; третий – что это была чернобровая тощая татарка; четвертый – что русоволосая красавица с венком из васильков. Да так подробно рассказывал про этот ее венок, но невозможно было не поверить, что он и впрямь его видел. Федька и вовсе описал кого-то до крайности похожего на Галину.

А сам убитый Стаховский, как знал уже Рахманов, видел перед собой лицо его любовницы – актрисы Щукиной.

А ведь это была одна и та же женщина. Чудеса да и только… чудеса или чей-то морок. Колдовство. Все видели эту женщину – и, все описывают ее по-разному.

Любопытно было б узнать, как ту женщину опишут другие «барышни» из сего заведения – но «барышни» только удивленно задирали брови. Все как одна отвечали, что Стаховский ушел один.

Морок. Как есть морок.

За окнами уж было утро и, поняв, что выспаться все равно не успеет, Рахманов решился снова погрузиться в то видение, что посетило его на месте убийства Стаховского.

Рахманов – не остальные. Его-то обмануть посложнее будет, чем завсегдатаев кабака. Вдруг удастся разглядеть ее лицо в этот раз? Рахманов прикрыл глаза и откинулся головой на спинку кресла.

Черное и беззвездное небо появилось над ним не сразу. Полная луна. Пять костров посреди степи. Вязь из символов, которая и морщиться заставляла от болезненных воспоминаний, и манила к себе – звала, и у Рахманова не было никаких сил противиться. И он летел, мчался вместе с южным ветром туда, где горят так ярко костры. Где распростертый на траве Стаховский шепчет имя той, которую любит, целует ее тело и полагает, будто с ним – Ираида Щукина.

Он не знает, что скоро умрет. Он не видит, занесенного над ним кинжала.

Рахманов, кружа над ними, помешать не может; он лишь понимает теперь, что женщина – не Ираида. Она совсем хрупкая, тонкая, как подросток, с небольшой девичьей грудью и острыми ключицами. Волосы никак не рыжие – светлые, цвета пшеницы, спадают вперед и не дают разглядеть лицо. Да Рахманов как будто и не хочет то лицо видеть – он уже знает, кто она…

Он противится ей и хочет теперь умчаться прочь – но нет, вязь из страшных, черных, как бездна ада, символов, не пускает его. Заставляет смотреть, как она, с неведомой для хрупкого тела силой, вонзает кинжал в грудь Стаховского и – запрокидывает голову в ночное небо. К нему, к Рахманову. Она знает, что он там. И ему одному она шепчет через ночь, время и пространство:

– Приди… – зовет она, и Рахманов видит слезы в зеленых глазах. – Приди, не оставляй меня…

Рахманов не выдержал – подскочил в кресле, будто его ошпарили. И потом еще долго не мог отдышаться и сообразить где он, пытаясь отмахнуться от лица женщины перед ним.

– Митенька… Дмитрий Михайлович, да что с вами?! Вам страшное приснилось?

Очень медленно он понял, что перед ним Галина. Галина – а не она, не та, что была в видении. Не Лара.