Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 121 (всего у книги 227 страниц)

Глава 13. Чёрная магия

Отчего так холодно? И темно, ей-богу, как в могиле. И страшно. Страшно оттого, что он не чувствует ни рук, ни ног – их словно не было. Только лишь, многократно перекрывая тот страх, разрывается от мигрени голова. И благо, что темно, потому как малейшие всполохи света усиливают ту боль десятикратно, заставляют сквозь зубы мычать в темноту, покуда остаются силы…

– Помер? – спрашивает женщина, что склонилась над ним. Белое пятно ее лица размыто, только сплетенные в косу волосы видны отчетливо и светятся ярче солнца.

Он снова мычит от боли и все-таки хочет разглядеть лицо…

– Нет еще. Живучий, – скрипит в ответ старуха, чья фигура тоже размыта. Тем, что он до сих пор не помер, она недовольна. И выносит вердикт: – К утру все едино дух испустит.

«Ну и пусть. Ну и слава богу», – смиряется он тогда.

И сознание уж гаснет, и боль притупляется, уходит, даря долгожданный покой… Все перечеркивает острый травяной запах, что врывается через ноздри и снова выталкивает в океан, полный боли.

На лоб ложится теплая женская рука – и отчего-то боль чуточку отступает. Даже кажется на миг, что есть силы распахнуть глаза и увидеть ту женщину… до чего же хочется ее увидеть.

Голос шепчет над самым его лбом – не молитву шепчет, заклятие. Слов не разобрать, но страх, что вместо крови разливается по венам, сомнений не оставляет – женщина взывает не к Богу.

Вдруг где-то хлопает дверь, и тишину взрывает голос старухи:

– Ты что творишь, окаянная!

Шепот прерывается – недолгая борьба. Но молодая грубо отталкивает старуху:

– Оставь, Акулина, я уж решила все, – молвит спокойно и осмысленно.

А после идет к изголовью и отворят окно, впуская вместе со свежим воздухом все звуки деревенской улицы.

– Ежели ты примешь его, то приходи… – шепчет она в окно.

Снова ложится теплая ладонь на лоб, вновь возвращается страшный шепот.

– Дура ты, дура! – шипит из угла старуха. – Почто нежить плодишь?!

Молодая не отвечает. Или он просто не слышит ответа, потому как сознание снова начинает гаснуть.

Последнее, что доносится – это хлопот птичьих крыльев рядом с головою. И он летит во тьму…

* * *

– …Вы простите, Дмитрий Михайлович, мне правда надо идти, – горячо шептала Лара где-то на границе сна и яви. – Я должна, господин Харди ждет внизу. Вы не ругайте его, он хороший. Он мне поможет. А вы поправляйтесь. Поправляйтесь скорее и отыщите меня.

И там же, на границе сна и яви, он почувствовал на своем лице ее губы, показавшиеся ему воспаленно-горячими. Только она поцеловала его не в лоб, как целуют больных или покойников. Отчего-то влажный след Лариных губ остался на щеке.

А потом Рахманов открыл глаза. Он не понимал, сколько времени прошло – миг, сутки? Лары не было, но щека все еще горела ее поцелуем.

Лары не было – она ушла с Харди. Ушла навстречу своей гибели, а он валялся без сознания и совсем ничем ей не помог…

Лары не было, и Рахманов даже не чувствовал ее присутствия – ни в комнате наверху, нигде.

Превозмогая мигрень, он сел на постели. Его постели в номере «Ласточки». Вокруг стояла густая мгла, и он с полминуты вглядывался в черный квадрат неба за окном, покуда глаза не начали привыкать к темноте – и только тогда осознал, что не один в комнате…

Лара?

Нет, она ушла с Харди.

Женщина, что слилась с темнотою, казалась смутно знакомой. От нее исходила волна тревоги и – больше ничего. Рахманов знал лишь, что она уже давно стоит здесь, опершись спиною о стенку и не рискуя приблизиться. Высокая, статная, с белокурыми косами, уложенными на голове короной. Лицо ее скрывала тень.

Больше ничего узнать Рахманов не успел. Поняв, что он очнулся, она захотела уйти – сказала веско напоследок:

– Оденьтесь. Жду вас в буфете. И поторопитесь, прошу.

Медлить Рахманов не стал. Ноющая от боли голова не помешала одеться за две минуты и выйти в ночной коридор гостиницы. Слабый свет лился только из-под одной двери – ее-то Рахманов и толкнул без лишних раздумий.

Это и был буфет. Свечей здесь оказалось больше, чем у него, и Рахманов в этот раз без труда узнал белокурую статную женщину в темно-синей юбке и белой блузе. Руки ее заметно подрагивали, когда она разливала ароматный травяной чай в две чашки.

Хозяйка пансионата. Она же приемная мать Лары.

«Приемная ли?» – в который уж раз задумался он, вглядываясь в тонкие женственные черты ее лица. Но ответа не знал.

Женщина эта любила Лару именно так, как любила бы мать. Вот только примешивалось к той любви что-то иное, лишнее и дикое. Пугающее даже Рахманова. Что-то тяжелое было у нее на сердце: Рахманов чувствовал это на расстоянии, а заглянуть себе в глаза Юлия Николаевна пока что не позволила.

– Не спится, Дмитрий Михайлович? – Голос ее оказался хриплым, грубоватым. Совсем не похожим на голос Лары и, в то же время, необычайно знакомым. – Не стойте столбом, сядьте, в ногах правды нет. Чаю со мной попейте.

Рахманов спорить не стал, сел за маленький круглый столик напротив хозяйки. Пригубил чай под ее тяжелым взглядом. И уж потом, чувствуя, как мутнеет сознание, понял, что чай в чашке был непростым. Лицо хозяйки пансионата начало расплываться, все чувства как будто притупились, а дар… Рахманов смотрел в ее льдисто-голубые колючие глаза и совсем ничего не видел. Пытался, было проморгаться, чтобы согнать наваждение, но она его остановила:

– Ну-ну, будет. Скоро пройдет все, не пужайтесь, Дмитрий Михайлович. Это чтоб вы лишним себе голову не забивали, а выслушали меня со спокойствием да сделали, что требуется.

Какое уж тут спокойствие: Рахманов все пытался очнуться от дурмана – безуспешно. Он чаю сделал-то всего глоток. Очевидно, не напиток навел сей морок, а душистый аромат травы. Рахманов, не вполне отдавая себе отчет, смахнул чашку со стола. Пользы это не принесло – тем более что в руках Юлия Николаевна держала вторую такую же.

– Да выслушайте же! – теперь прикрикнула она. – Ларка сбежала!

Для Рахманов это не было новостью, однако то, что взволнована хозяйка именно сим фактом, он отметил.

– Куда сбежала?

– А то вы не знаете! В усадьбу. К Ордынцевым, – она поставила чашку на край и через стол подалась к Рахманову. – Верните ее, Дмитрий Михайлович! Немедля пойдите туда и верните паршивку домой! Удумала тоже… совсем страх потеряла…

Ладони ее бестолково метались по столешнице и подрагивали. А потом все-таки ухватились за руку Рахманова.

– Скажите ей, как увидите, что я ругать не стану! Пусть только вернется – я ее мигом прощу!

Столь горячо звучали ее слова, что Рахманов почти поверил. Да только глаза Юлии Николаевны, лихорадочно горящие, колкие, как две иглы, подсказывали, что Лару в лучшем случае запрут в комнате, ежели она вернется.

Впрочем, в сложившихся обстоятельствах для нее это скорее обернется благом… и все же Рахманов не собирался вступать в сговор с этой женщиной.

– Отчего же вы сами не пойдете? – Он вытянул руку, еще пытаясь вернуть ясность рассудка.

– Я не могу… – выдавила она через силу и поджала губы, не желая давать пояснений. – Не могу пойти туда. Ежели вы мне откажете, Дмитрий Михайлович, то мне некого более просить. Только вас она и послушает.

Да, его Лара послушает. Особенно, если он велит ей вернуться домой – велит так, как умеет. Да только хозяйке «Ласточки» откуда о его даре знать? Сознание путалось, но в одном Рахманов был уверен: эта женщина не проста, совсем не проста.

Сон, что нынче привиделся ему – ведь это вовсе не сон.

Рахманов не всегда был таким, как нынче. Когда-то он представлял собою самого заурядного паренька, и звали его не иначе как Митькой. Ларе бы тот Митька не понравился. Но много лет назад некто свершил над ним тот трижды клятый ритуал, разделивший жизнь на «до» и «после».

Он не помнил лица женщины, шептавшей над ним слова заклятия, но помнил белокурые косы. И помнил голос. Ей-богу, тот голос принадлежал Юлии Николаевне!

Осознав, Рахманов непроизвольно отшатнулся. Опрокинул стул, на котором сидел, и едва не свалился сам. Лишь отступив от круглого столика шага на три смог унять животный страх, что поднялся в нем при одном лишь воспоминании о той ночи.

Хозяйка пансионата глядела на него спокойно и холодно. Только пальцы, судорожно вцепившиеся в край столешницы, выдавали ее беспокойство. Она и сама боялась его.

– Юлия… – вслух подумал он совершенно некстати. – Какое диковинное имя для бывшей горничной. Откуда вы родом, Юлия Николаевна?

Даже сквозь туман в сознании Рахманов отметил, как ей не понравился сей вопрос. Глаза ее стали похожи на две щелки, недобро суженные.

– Приведите сюда мою дочь! – сказала она так, будто отдавала приказ. – А после поговорим.

Она ждала его согласия. Даже с места вскочила в бессильной злобе, когда Рахманов, так согласия и не дав, вышел прочь. Его мутило, мысли путались… Вернувшись в номер он первым делом распахнул окно, заполнил легкие южным ночным воздухом – и только тогда почувствовал, что сознание начинает проясняться.

Нет, Ларе нельзя возвращаться сюда – под крыло к этой женщине, владеющей черной магией и черт знает с какими мыслями на уме. Быть может, она верно сделала, что сбежала. Успокоиться мешало одно – сбежала она не с кем-то, а с Харди.

Ордынцевская усадьба нынче была не той, что прошлой ночью. Окна горели желтым светом, и Рахманов даже мог разобрать нечеткие тени за ними. Одной из этих теней наверняка была Лара…

Рахманов плотно закрыл глаза и попытался представить, как она стоит нынче у окна, как ветер легко касается рукавов ее пестрого платья и играет со светлыми завитками у висков. До того ясно он ее представил, что как будто удалось и расслышать Ларин голос:

– Приходи за мной.

И тотчас, не спросив позволения, сознание швырнуло его в новое видение. В ночь, такую же темную и беззвездную как теперь. Лишь половина луны слабо освещало тело, распростертое на острых камнях у самого морского побережья.

Над ним – смотровая площадка, огороженная решеткой каслинского литья. На самом ее краю стоит девушка в легком платье и долго смотрит вниз. На мертвое тело. А когда поворачивает голову, лунный свет серебрит нежный профиль Лариного лица.

– Приходи за мной… – шепчут Ларины губы так, что слышит лишь Рахманов.

А после она поднимает глаза в черное небо, где Ворон кружит в долгом и беззвучном полете.

* * *

Вблизи Ордынцевский замок казался куда внушительнее, чем из окон «Ласточки». Воистину замок – вовсе не похожий на обычную господскую усадьбу.

Главный дом, выстроенный из серого камня, был прямоугольным, в три этажа высотой – а над ними еще и настройка в виде аркады. Сами стены венчались зубцами, что тотчас напомнило Ларе увиденный на картинках «Русалочки» старинный европейский замок. По углам, на уровне аркады, пристроились маленькие полукруглые башенки с острыми ярко-алыми крышами и узкими окнами-бойницами.

Крыша самого замка была не купольной, как принято в господских домах, а почти плоской, четырехскатной. Тоже ярко-алой с восседавшим в центре нее черным каменным Вороном.

– Von den Rabenstein, – услышала Лара над ухом.

Она не заметила, как подошел Александр Наумович, папенька Даны. А он, проследив за ее взглядом, тоже, оказывается, рассматривал Ворона.

– На немецком это означает «из местечка Вороний камень», – пояснил он. – По семейной легенде фамилию фон ден Рабенштайн носили наши предки до того, как при государе Петре Великом приехали в Россию. А столетие спустя эта земля была пожалована моему прадеду за участие в военных походах вместе с фельдмаршалом Потёмкиным. Видите те цифры над главным входом?

Приложив ладонь козырьком, Лара и правда разглядела неприметные, почерневшие и поросшие мхом выбитые цифры «1850».

– Батюшка Николая, моего несчастного кузена, заложил основу дома в 1850, в честь женитьбы. А потом Крымская война, потом жена его умерла, оставив одного-единственного сына – Николая. Целых тридцать лет замок строился – можете себе представить? О, он был великолепен! Выстроен по последнему слову техники! Здесь и электричество проведено, и телефонные провода.

– В самом деле? Настоящие телефонные провода?! – не поверила Лара.

– Да. Хотя полноценную телефонную связь устроить батюшка Николая так и не успел. А сам мой кузен… – Александр Наумович стушевался, – видать, не до того ему было. Что ж, пройдемте в дом, Лариса, уже темнеет.

– Да-да, я сейчас…

Пропустив всех, Лара все-таки задержалась на мощеной камнем дорожке и, задрав голову, любовалась каждой деталью великолепного сооружения.

А особенный интерес представляла для нее башня. Выстроенная из того же камня, что и прочие стены – но время отчего-то пощадило ее меньше. Башня была куда темнее, почти черной. А плющ, покрывающий ее со второго по третий этаж, вблизи казался ржавыми цепями, окутавшими старинный камень.

Лара острым своим взглядом тотчас определила, что пробраться в башню можно либо через открытую галерею, соединявшую ее со вторым этажом жилой части, либо через низенькую дверь прямо со двора. Дверь располагалась совсем рядом с главным ходом, невзначай была прикрыта колючим кустом шиповника. Она так и манила подойти и распахнуть десятилетие запертые створки.

Впрочем, Лара тотчас отругала себя за дерзкие намерения. Она гостья здесь и тайком соваться туда, куда не приглашали, не станет. По крайней мере, не в первый же день.

Внутри дом оказался не менее примечательным: в тот вечер Лара не успела толком ничего увидеть, но ее впечатлила даже спальная комната, выделенная ей Даною. Высоченные потолки в три, а то и в четыре человеческих роста, и столько пространства, что запросто можно устраивать танцы. И это только спальня – гостевая спальня!

И кровать с тяжелым бархатным балдахином, на которой запросто можно почувствовать себя Спящей красавицей, ждущей своего Принца.

«Если бы Дмитрий Михайлович и правда был писателем, – подумала Лара, – он пришел бы в восторг и обязательно написал про этот замок целый роман!»

А камин – Ларин собственный камин, прямо в спальне – изумил ее и того больше. Лара умело его затопила, и здесь теперь грела ладони Дана, явившаяся помочь с уборкой.

– Не понимаю, зачем было строить столь огромные комнаты? – спрашивала она, глядя в огонь, и красные блики ярко сверкали в ее глазах. – Мы на одних лишь углях для растопки разоримся подчистую. А главное, теплее ничуть не становится. Я продрогла до костей.

– Смотрите-ка, и здесь Ворон! – Лара, не скрывая трепета, провела кончиками пальцев по барельефу каменной птицы под каминной полкой.

– Они здесь всюду эти Вороны.

Дане дом совершенно точно не понравился. Не требовалось прямых слов – все было написано на ее лице. Лишь раз она призналась:

– Мне здесь не по себе. Огромный холодный склеп, а не дом. Не представляю, как можно здесь жить.

Она притянула массивное жесткое кресло поближе к огню и села, обняла себя за плечи, продолжая зябнуть.

– Но я рада, что вам, Лариса, здесь нравится. Жаку тоже нравится. Мне иногда кажется, что ему стоило бы жениться на вас, а не на мне.

Лара бросила на нее пытливый взгляд, но, кажется, Дана сказала это без намека на ревность. Или же тщательно скрывала эту самую ревность – угадать не вышло.

Лара подтянула к камину второе кресло – правда, не столь близко, ей вовсе не было холодно. Села на самый край и, робея, решилась признаться.

– Так и не успела сказать вам днем… Джекйкоб нынче заказал у меня портрет. Свой портрет.

– Вот как? – точеные брови Даны взлетели вверх. – Вы согласились?

– Нет, пока еще…

Вообще-то Лара для себя уже все решила. Однако она подумала, что следует заручиться поддержкой Даны на всякий случай. Нехорошо будет, ежели та узнает о портрете от кого-то другого.

– Я говорила вам, Дана, что намереваюсь ехать в Петербург, в Академию художеств – а для этого нужны деньги. Пятидесяти рублей, что обещал Джейкоб, мне хватило бы чтоб добраться и нанять комнату. Они бы очень выручили меня, эти пятьдесят рублей. Однако вы моя подруга, Даночка, одно ваше слово – и я откажусь.

Вздернутые брови Даны так и не вернулись на место, но, помедлив, она ответила ровно и сдержанно:

– Отчего же я должна быть против? Я рада, что Жак поддерживает вас, у него доброе сердце. – Она поискала глазами, потом нащупала в кармане домашнего платья портсигар и, лишь закурив, продолжила: – Однако я уже говорила по поводу вашего намерения уехать. Это не лучшая затея, Лариса. Петербург немилосерден к одиноким молоденьким девицам.

Дана говорила об этом второй раз – и второй раз Лара на замечание не ответила. Она и сама, без советов, каждую минуту сомневалась в необходимости поездки. Но посчитала, что Дана не поймет ее доводов. Она из другого мира – потому и обсуждать сей вопрос с нею нет смысла.

Вместо этого Лара села в кресле поудобней, расправила юбку на коленях и перевела тему на то, что действительно было интересно:

– Даночка, вы виделись нынче с Коном?

– Нет. – Она выпустила струйку дыма резче, чем следовало. – Я вот-вот выхожу замуж, Лариса, у меня прекрасный жених, и мне вовсе не хочется говорить о других мужчинах.

Но, видимо, и о «прекрасном женихе» Дане сказать было особо нечего, потому, докурила она в полном молчании. Затушив окурок как обычно в блюдце, тотчас потянулась за второй попиросой – и, наверное, заметила Ларин взгляд на изысканном серебряном портсигаре.

– Желаете? – откинула крышку и первой протянула ей.

Первые несколько раз Дана предлагала закурить – но Лара всегда краснела и смущенно качала головой. А нынче… то ли свобода вскружила ей голову, то ли папиросный дым показался вдруг Ларе необычайно вкусным – она несмело кивнула и аккуратно вытянула одну.

Повторяя за Даной, взяла двумя пальчиками и поднесла к губам. Но, когда Дана угостила спичкой, тотчас надсадно закашлялась от едкого противного дыма.

– Тише-тише, не торопитесь.

У Лары же первым порывом было выбросить немедленно эту гадость – ничего отвратительнее, кажется, она в жизни не делала! Однако ж, невесть откуда взявшееся упорство заставило тотчас, едва прокашлялась, снова затянуться едким дымом.

Во второй раз Лара хотя бы не кашляла. Хотя все равно не поняла, зачем люди это делают.

Дана, внимательно наблюдая за ней, в конце концов, усмехнулась:

– Ваша маменька проклянет меня за то, что испортила ее девочку. Что ж, Лариса, раз вы стали совсем взрослой, поделитесь, что у вас на сердце?

– О чем вы? – изумилась Лара, еще пытаясь распробовать гадкий дым.

– О мужчинах.

Лара снова зашлась в кашле.

– Мне… я в последнее время непозволительно много думаю об одном господине… – нехотя призналась она.

– О Дмитрии Михайловиче? – уточнила Дана. И охотно пояснила: – Я заметила ваш разговор и переглядывания нынче утром, на смотровой площадке. Право, мне даже показалось, что вы знакомы давным-давно.

– Это не так, что вы! – горячо возразила Лара. – Даже не представляю, что у него на уме, и нравлюсь ли я ему хоть немного…

– Нравитесь. Вы всем нравитесь. Однако Лариса, постарайтесь быть благоразумной. Этот господин… он странный. Называет себя писателем, но… Лара, я дочь актрисы, поверьте, я достаточно повидала людей творческих профессий. Мужчины, занимающиеся искусством – о, это нечто! Они все как один эгоистичны, свято уверены в своем гении и, ежели что-то эту уверенность подтачивает, то немедленно подвергаются сплину. Ах, Лара, ежели есть на свете что-то более унылое, чем творец, мнящий себя гением – так это творец, мнящий себя гением и впавший из-за этого в сплин! Разве ваш Дмитрий Михайлович таков?

– Нет… кажется.

– Оттого я и говорю, что он странный. Он что-то скрывает. Впрочем, не знаю, что хуже: то, что он вам, возможно, лжет, или то, что зарабатывает на жизнь пером. Это крайне ненадежный способ заработка, должна я отметить.

Лара, устав слушать, неожиданно вспылила:

– Ох, вы все на свете меряете прибылью – даже любовь!

Сказав, она сама поняла, как смешно это звучит. Подумала, что Дана сейчас рассмеется и раз и навсегда сочтет ее наивной дурочкой, недостойной своей дружбы.

Однако Дана и сама как будто смутилась. Но спорить не стала:

– Жизнь научила меня быть практичной. Ежели в семье будут водиться деньги, то будет и лад, и любовь меж супругами. Пусть не сразу, но погодя обязательно будет. Вечная же нужда, Лариса, убьет всякую, даже самую сильную любовь. А впрочем… не стоит мешать брак и любовь – это разное.

Час был поздний, за окнами давно стемнело. Когда последние угли в камине начали гаснуть, Дана стряхнула на них горку пепла из блюдца и пожелала доброй ночи.

Наверное, Дана все-таки обиделась, потому пожелания ее прозвучали натянуто.

– Спасибо вам, что приютили, Даночка! – тотчас вскочила и Лара. Она потянулась и порывисто поцеловала Дану в щеку. – Ежели б не вы, мне, наверное, пришлось ночевать на берегу, в лодочном сарае. И не думайте, я вовсе не считаю вас меркантильной… я это сгоряча сказала. У меня никогда не было ни сестер, ни подруг. Была Галка – но какая из нее подруга? Потому я очень дорожу вами, Даночка. Я для вас что хотите сделаю!

– Пустое… – Взгляд Даны, холодный, как у Снежной Королевы, чуточку потеплел. – Оставайтесь сколько угодно, Лариса. Я рада, что вам понравился дом.

Забавно, но Дана в самом деле смутилась. Лара же, закрыв за нею, прислушалась к себе и поняла, что она совершенно спокойна. «Что хотите сделаю». Нельзя давать подобных обещаний, и Лара бы этого ни за что не сказала, если бы знала, что Дана ничего не попросит. Она само благородство эта Дана – конечно, не попросит.

Хотя Лара и впрямь была безмерно благодарна ей – и за кров, и даже за этот разговор, против воли заставивший ее задуматься.

* * *

Несмотря на поздний час, Лара настежь отворила окно, дабы выветрить из комнаты папиросный дым. Сама с удовольствием вдохнула свежий ночной воздух – и только сейчас поняла, что окна ее смотрят аккурат на «Ласточку».

Забавно. Прошлой ночью она заливалась слезами, с тоской смотрела на усадьбу и знать не знала, что будущую ночь проведет уже здесь. Спохватившись, Лара рукою нырнула в карман юбки – за медальоном. Вот оно, ее сокровище. Ворон в свете луны был особенно хорош – это он принес ей удачу, несомненно.

Убрав медальон, Лара снова нашла глазами свой старый дом. Интересно, тоскует ли по ней матушка хоть немного? Да нет, если и тоскует, то напоказ – а в глубине души рада, что, наконец, избавилась от лишнего рта.

А вот Дмитрий Михайлович наверняка тоскует. Жаль, что Джейкоб не позволил дождаться, пока он придет в себя. Не позволил даже записки оставить, все торопился.

Лара хотела, чтобы господин Рахманов приехал сюда, за ней. Очень хотела. И, жадно выискивая глазами то самое окно – его окно – беззвучно звала.

– Приходи за мной…