Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 192 (всего у книги 227 страниц)

Короче, мы с приплясывающим и улыбающимся всем подряд Диней кое-как прошли в одноэтажное здание музея. То есть нас пытались тормознуть на входе типа: «Мужчина, ваш спутник пьян», но мой приятель выдохнул бабке на контроле перегар прямо в нос, и старушка осела на стульчик с самым блаженным выражением лица. Как он это делает – загадка века…

– Куда теперь?

– Куда и все, – мгновенно трезвея, прошептал он, – расходимся в разные стороны, и ты ищешь фибулу. Как найдёшь, стой на месте. Не ори, не маши руками, не подпрыгивай и не привлекай внимания. Жди меня.

– А ты?

– Как и договаривались, сваливаю заниматься сигнализацией.

Сам музей был относительно небольшим. Как я понимаю, основная часть территории была занята под древнегреческие раскопки, и да, тут было на что посмотреть. Каменные фундаменты древних домов, колодцы и ванны, остатки стен и линии улиц старой Горгиппии до сих пор внушали уважение, близкое к благоговению, перед трудом и стараниями греческих мореходов, открывающих новые колонии-поселения.

Именно поэтому музейный комплекс в Анапе также заслуживал особого внимания.

За стеклом витрин можно было увидеть терракотовые скульптуры, изображающие богов, старинные вазы, осколки первой стеклянной посуды, монеты и бусы, бронзовые мечи и медные орудия труда. В общем, если вам вдруг доведётся быть в тех краях, то настоятельно рекомендую их музей для посещения. И простите, что мы посетили его не с целью приобщения души к прекрасному, а с куда более низменными порывами…

– Здравствуйте, – ко мне навстречу приподнялась милая брюнетка в огромных очках, сидевшая в углу зала. Судя по внешности, классическая «музейная мышка».

– Хотите меня?

– Вас? – не понял я, но Денисыч разулыбался и закивал.

– Ой, мамочка… простите! Вы хотите экскурсовода?

– То есть вас?

– Опять неправильно? – окончательно смутилась она. – Да что со мной не так сегодня? В общем, вам нужны услуги экскурсовода? Сегодня суббота, с восемнадцати до двадцати часов – бесплатно!

– Да! Ему оно надо прям вот очень-очень, – влез мой спутник, прежде чем я хотя бы рот открыл. – Проведите его по сакральным местам вашего заведения, покажите ему запретное, раскройте все витрины, а то у него так долго экскурсий не было, что он уже меня ночью обнимал…

Я обернулся, чтобы врезать этому брехуну, но тот успел удрать в другой конец зала. Девушка зарделась, её чуть лопоухие ушки (не знаю, можно ли так говорить?) вспыхнули красным, она поправила очки и, расхрабрившись, решительно шагнула мне навстречу.

– Гюзель Яхъяева, – представилась она, оправляя ладошками длинную юбку в пол. – Сегодня я буду вашим экскурсоводом. Или гидом. Я и так и так могу. Что вам показать?

– Александр, – в свою очередь назвался я. – Показывайте сразу всё.

– Прямо вот всё?

– Да, мне будет любопытно.

Почему-то в подсознании крутилась мысль о том, что всё это крайне странная и очень двусмысленная игра слов. Хотя вроде по факту всё было нормально, а там уж каждый делает выводы в меру своей испорченности. И похоже, что самый испорченный тут я…

Денисыч исчез из поля зрения так, словно его вообще не было. Вот только что тут стоял, ухмылялся самым пошлейшим образом, а потом мимо прошла уборщица с половой тряпкой – и нет его.

– Вы о чём-то задумались. Мне начинать?

– Да, простите. Напряжённый конец недели.

– У вас льготный билет, вы тоже из музейной сферы? Где работаете? В какой области специализируетесь?

На минуточку мне показалось, что девушка задаёт слишком много вопросов. А по идее вопросы должен задавать я. Мне пришлось многозначительно улыбнуться, сдвинуть брови и поднять указательный палец вверх. Гюзель охнула и опустила взгляд.

Этому нехитрому приёму меня научил полковник морской пехоты, когда отбивался от журналистов. Вроде бы ты ничего не сказал, не соврал, не обманул, а человек уже считает, что ты имеешь определённые связи или задания с самого верха! О которых, сами понимаете, вслух говорить нельзя-я…

– Я поняла.

– Я ничего не сказал.

– И не надо. Нас учили, я всё понимаю, постараюсь быть полезной, – едва ли не по-военному козырнула она. – Вы хотите осмотреть весь музей или у вас есть определённый интерес?

– Всё, что недавно было принято на баланс музея. Любая мелочь.

Гюзель безропотно провела меня к двум витринам. Пока она что-то рассказывала о месторасположениях раскопов и дарах случайных копателей, я быстро осмотрел десятки черепков, позолоченные пряжки, два скифских меча-акинака, остатки упряжи в меди, серебряные монеты-чешуйки русского и турецкого происхождения, а напоследок даже почти целую краснофигурную вазу с изображением героя, замахнувшегося двухлезвийным топором на голого лысеющего мужика.

– Это популярный миф о Тесее и Прокрусте, чьё имя переводится как «растягивающий», – старательно щебетала девушка. – На самом-то деле его звали Дамаст или Полипемон. Разбойник, грабивший и убивавший случайных путников.

Память услужливо подсунула яркие картинки недавних событий, когда конченый психопат, которому место в карательной клинике с толстыми стенами и высокой оградой, вдруг решил изобразить из себя героя древнегреческих мифов и чуть не укоротил мне ноги.

Забыть такое кажется невозможным. Тем более что мужик на вазе был очень похож на гражданина Полипенко. Честное слово! Такая же лысина, кучерявая длинная борода, усталый взгляд, мешки под глазами, безвольный подбородок сластолюбца и садиста…

– Огромное спасибо за содержательный рассказ, – честно поблагодарил я где-то через полчасика. Диня даже не думал появляться, и мне пришлось рискнуть: – Но, может быть, есть какие-то древности, которые вы не успели выложить и описать?

– Ну, э-э… да. Там, в запасниках, есть несколько фибул, два кинжала начала бронзового заселения, бусы эллинской эпохи и…

– Фибулы, – уверенно перебил я, включая всё своё мужское обаяние. – В настоящее время мне как раз заказали статью в одном научном журнале, тема – заколки для плащей в Древней Греции, Скандинавии и Священной Римской империи. Можно посмотреть?

– Ой, это мне нужно у начальства разрешение выписывать и…

– Только посмотреть, я даже фотографировать не буду!

– Ну-у, наверное, всё-таки надо…

– А что вы делаете сегодня после работы?

Один простой вопрос решил все мои проблемы. Смуглая Гюзель засмущалась ещё больше и безропотно повела меня в хранилище. В самом деле, чего одним сотрудникам музея прятать от своих же коллег из другого музея? Мы на одной стороне. Ну почти…

Конечно, факта наличия конкуренции никто не отменял. И да, сами музейщики периодически люто завидуют друг другу. Если, например, кому-то подарили коллекцию неизвестных рисунков Дейнеки. Или кто-то получил крупный грант на компьютерное переоснащение, новый дизайн, современные решения в тактильном действии, когда посетитель может вести конницу на Куликовом поле, стоять у штурвала старинной бригантины, стрелять из пушки на Бородинском сражении или сидеть кабине пилота во время боёв за Берлин. Ну здорово же?

– Ты хорошо её знаешь?

– Я вообще её не знаю.

– Ты врёшь, милый. Если ты не знаком с ней, то почему она?

– Потому что это ты её выбрала.

– Я лишь предложила!

– Ага, там ещё была старуха-смотритель, уборщица и ночной охранник, с лысиной и пузом. На кого, по-твоему, клюнул бы этот парень?

– Во-первых, дискриминация кого-либо по возрасту или внешности – это фу! А во-вторых, теперь я точно знаю, на кого клюнул ты.

– Но она же страшная.

– А вот этого он ещё не знает…

Мы зашли в небольшую комнату, забитую ящиками и коробками, где мне было предложено полюбоваться последними поступлениями. Я сразу выхватил взглядом нужную нам фибулу и теперь напряжённо думал, как бы заставить девушку-экскурсовода хоть на минуточку отвернуться.

– Гюзель, вы так и не сказали, свободны ли вечером? – Я незаметно извлёк пластилиновую копию, выжидая нужный момент.

– Ой, а вам зачем? Вы… хотите меня… то есть хотите куда-то меня пригласить?

– Почему нет? – мне пришлось чихнуть, извиниться, приложить платок к носу, опустить руку с платком и… папа бы меня не понял, а может, даже отрёкся бы от сына-вора. – Но я мало знаю Анапу, а в какой ресторан лично вам хотелось бы пойти? Какая кухня вам нравится, что вы бы предпочли к ужину?

– Ах, Александр, – она вновь жутко смутилась и покраснела. – Наверное, если можно и вы не против, то… вашу печень!

Мне показалось, что я ослышался. Наказание за маленькую кражу просто не могло быть столь скоропостижным. Но в этот момент щёлкнул электрический замок, и я остался один на один с резко посиневшей девицей, из-под длинной юбки которой вдруг начали выползать красно-коричневые щупальца кракена с противными присосками.

– Гюзель, вы чего?!

– Александр, вы сами просили показать вам ВСЁ! Наслаждайтесь, пока можете. Через минуту я вас задушу, высосу вашу кровь, а потом с наслаждением попробую на вкус вашу печень. Вы ведь не алкоголик?

– Ну… нет. Однако последние дни я пил.

– Никто не совершенен, – печально вздохнула она и пошла в атаку. Ровно в этот же момент в помещении вдруг погас свет.

– Что за…

– Денисыч, спасибо, – от души прошептал я, не вдаваясь в детали, а просто сваливая коробки в кучу и бросаясь к выходу.

Электрический замок был отключён, дорога свободна, так что злобное шипение Гюзель из-под обвалившихся ящиков никак не могло меня удержать.

Я буквально воспарил над порогом в длинном прыжке и бросился к выходу. Музей был погружён в сумерки, электрическое освещение отсутствовало, а зажигать свечи им запрещали правила пожарной безопасности.

Из прохода на меня реально лаяла бабулька-уборщица, стоя на четырёх лапах и задрав облезлый хвост, но я уже ничему не удивлялся – было просто некогда. Мне удалось вырваться в общий коридор, а оттуда, через служебное помещение, во двор. Там, петляя узкими тропками между остатками стен и фундамента древнего города, развернуться к забору, где тусовались люди, купившие билеты на так называемое «шоу гладиаторов». Я должен затеряться в толпе.

– Врёшь, не уйдёшь! Хватайте его, он не из нашего музея!

За мной припустила многоногая Гюзель, и, повинуясь её крикам, прямо из-под земли на меня пошли призраки. Честное благородное, натуральные привидения – полупрозрачные, медлительные, но злобные до крайности. Дымчатые струящиеся руки потянулись ко мне, и скорость движения пришлось увеличить вдвое, но…

– А к-кому вы-пи-ить? – в дальнем углу двора показалась качающаяся фигура.

Прямо на землю потекло красное греческое вино, и ни один призрак не посмел ослушаться зова сердца или что там у них ещё осталось. Возмущённая Гюзель визжала, как японская бензопила на Курильских островах, но её никто не слушал. То есть почти никто, потому что к тому моменту, как я добежал до забора, к погоне присоединилась музейная охрана. Четверо дедов-пенсионеров, ветеранов уж не знаю каких войн, начали рвать на груди тельняшки и камуфляж, на ходу вытаскивая засапожные ножи.

– Спокойной ночи, малыши, – громко объявил я, переваливаясь через забор.

Но, как оказалось, очень зря, потому что я попал в гущу битвы десяти «гладиаторов», и все эти спортивные ребята набросились на меня, как пираньи-журналюги на голую ножку фигуристки Загитовой. В моём случае разница заключалась лишь в том, что её они пытались дискредитировать, а меня тупо прикончить. Зрители аплодировали стоя!

И вот в этот пиковый момент над «древнеримской» ареной прогрохотало исконно русское:

– Всех убью, один останусь!

Кажется, в литературе этот клич использовал богатырь Жихарь. Так вот, не знаю, читал ли Герман фэнтези Михаила Успенского, но в бой он ворвался словно смерч направленного действия. Я никогда не видел, как один невооружённый человек без всякого кунг-фу или ушу раскидывает по углам десяток профессиональных каскадёров.

Двух здоровяков с мечами в доспехах римских воинов он просто размазал вдоль забора одним движением плеч. Воин в волчьей шкуре с топором – типа страшно дикий варвар, – получив кулаком в подбородок, улетел в сторону набережной. Матерился-я…

Потом на Земнова кинулись уже все сразу: и расписной гот с молотом, и грудастая девица с двумя копьями, и азиат-татарин-монгол с кривой саблей и кинжалом в зубах, и ещё трое славян-викингов – сам чёрт их не разберёт, но все сердитые и с топорами.

Наш герой стоял, словно скала в бушующем море, о колено ломая копья, лбом расшибая щиты, а железные двуручные мечи скручивая в весёлые новогодние спиральки. В общем, кто бы там ни пытался поднять хотя бы голос на скромного музейного работника из «Херсонеса», жалел об этом буквально сразу и более в тупую драку не лез. Ну, в смысле если мог встать, то не лез. Очень разумно: всё-таки они профессионалы, а значит, понимают, что к чему.

Всё-таки парни выступают на этом шоу не первый год, стараются, тренируются с оружием, держат себя в форме. У них реально не самая простая работа, но стоило всего лишь раз какому-то там научному специалисту по бронзовой и мраморной скульптуре шагнуть на арену, как все они посыпались в разные стороны бумажными солдатиками…

– Александр, беги! – успел крикнуть он, кивком головы указывая мне направление.

Это было как раз за пару секунд, как на арену выплеснулась разъярённая Гюзель. Зрители едва ли не встали в единодушной волне аплодисментов. Ещё бы! Такого развития гладиаторских боёв никто тут и близко не ожидал увидеть.

– Аря-ря-я! – в свою очередь проорал я, запрыгивая к нему спина к спине. – Герман, прости, но такую эпическую битву я не пропущу ни за что в жизни!

Честное слово, я не то чтобы хоть как-то агрессивен по натуре, скорее нет и всегда предпочту войне переговоры, но сегодня друзья и сотрудники по работе, видимо, чем-то заразили меня. Голову переполняло чарующее предвкушение боя, о котором писал ещё Пушкин. Я подхватил обломок копья на манер короткой дубинки, и тело само вспомнило все навыки рукопашного боя морской пехоты с Балтийского флота.

– Воры и убийцы! – закричала Гюзель, перекрывая восторженный рёв толпы.

– Мы лишь взяли то, что принадлежит нам по праву, – спокойно парировал Герман и вполоборота, уголком рта, уточнил: – Взяли ведь?

– Разумеется, – подтвердил я. – А как будем выбираться?

– Никогда не задумывался об этом. Героев обычно выносят на руках избавленные от чудищ жители полиса.

Вот тут он меня, конечно, подставил. Я-то был свято уверен, что участвую в подготовленной авантюре, а тут, оказывается…

– Смерть вам!

Восемь щупалец плотно обхватили здоровяка Земнова, я успел увернуться и, зайдя сбоку, пару раз от души приложил эту тварь обломком копья по рёбрам. Хорошо приложил, с потягом, но в этот момент кто-то сзади так дыхнул перегаром, что у меня заслезились глаза.

– Зема, не дерг-йся, ща я… её… крякну!..

Денисыч с трёх попыток, двух падений таки умудрился влезть мне на плечи и с размаху расшарашить полную амфору о голову экскурсовода конкурирующей фирмы!

Гюзель икнула, выругалась по крымско-татарски и рухнула навзничь. Её тело вновь стало самым обыкновенным, щупальца исчезли, кожа потеряла синюшность, девушка полежала с минуточку в луже вина, потом встала на четвереньки, поднялась и очень незаметно смылась.

Публика неистовствовала! И да, в этом реально был какой-то завораживающий кайф.

Мы трое стояли рядом, словно самые геройские гладиаторы на арене Падуи, Вероны или Рима, нам аплодировали все, даже те актёры, которым досталось, нас снимали на смартфоны и камеры, нам бросали цветы, а в Германа в какой-то момент полетел даже чей-то лифчик. Красивый, в кружавчиках, четвёртый размер.

А потом в нашу сторону направился полицейский наряд. Не самое лучшее завершение праздничной феерии Древнего мира. Все слегка напряглись, народ начал свистеть и топать ногами, тот же Диня с ходу предложил взбулгачить пассионарную часть публики на нашу защиту. Но я, хоть и родился и вырос в Екатеринбурге, был категорически против участия в революционных драках с представителями закона.

Тогда Герман высказал предположение, что полиция просто хочет взять у нас автографы вне очереди, но тут уж мы с Денисычем оба дружно отвергли такую наивную версию. Спасение пришло откуда не ждали: в небольшом полосатом шатре, стоявшем в углу арены для переодевания костюмированных артистов, вдруг откинулся полог, и в проёме показалась почти обнажённая Афродита. В смысле, разумеется, Светлана Гребнева.

– Мальчики, ну почему вам вечно нужно какое-то особое приглашение?

На ней был тончайший белый хитон, скреплённый двумя лёгкими пряжками на плечах и не скрывавший ни одной линии её тела, на шее цветные бусы, мочки ушей оттягивали длинные серьги, а волосы были забраны в высокую причёску в виде золотой короны. В резко наступившей тишине повис лишь один комментарий:

– Твою ж в душу мать, какие сиськи…

Пока обалдевший народ заткнулся и даже полицейские сбились с шага, мы трое дружно рванули в тот же шатёр. Наша восхитительная сотрудница, знаток красно– и чёрнофигурной росписи, послала всем воздушный поцелуй и опустила полог:

– Ну и что встали, дебилы? Валим уже отсюда-а!

Она столь же решительно приподняла край тканевой стенки шатра, показывая полутёмный коридор. Куда он ведёт, я не знал, но моего мнения никто и не спрашивал. Диня бросился первым, за ним Светлана, за ней я, а Герман как самый сильный традиционно прикрывал отход. Он всегда так делал: брал ответственность исключительно на себя.

Мы пригнувшись бежали куда-то в тусклом свете случайных лампочек, видимо, зачем-то оставленных строителями. Наш пьяненький знаток языков матерился на кантонском, передо мной призывно покачивалась обворожительная девичья попа, а в спину дышал, словно разгорячённый погоней лев, скромный бородач с зачатками легендарных богатырей из старых добрых сказок. Тем не менее через пару минут бега я спросил:

– А куда мы, собственно, движемся?

– Подальше от Анапы, поближе к Крыму! – издалека выкрикнул трезвеющий Диня.

– Но это же десятки километров, если считать…

– Всё, мы дома!

Наш впереди идущий толкнул дверь, и все мы друг за другом вывалились в полутёмный сад, залитый прощальным оранжевым отсветом севшего за горизонт солнца.

– Как вы это делаете?

– Фибулу давай.

– Сначала скажи, как вы всё это делаете?! – взвился я, потому что уже хватит. – С меня достаточно белых быков посреди моря, переходов из Севастополя в Гурзуф за пять минут, а в Анапу за шесть! Всех этих странных коридоров, когда абсолютно не понятно, куда идёшь и где окажешься! Я поверил в вашу игру с зомби, ладно, пусть, это ещё хоть как-то можно объяснить, но вот это всё?! Короче, я не отдаю вам никакой фибулы, пока…

Гребнева обернулась и поцеловала меня в губы. Если на всём белом свете есть поцелуй, абсолютно отключающий мозг, то вот… кажется… это было оно…

Я безропотно достал из кармана джинсов завёрнутую в тот же платок, но уже настоящую заколку для плаща, молча передал её в руки благоговейно склонившегося Германа и… кажется, потерял сознание.

По крайней мере, свет погас, а в моей голове некоторое время, препираясь, спорили голоса. Не знаю, бывает ли подобное у других? Надо посмотреть в интернете, но вот у меня так точно было:

– И не проси!

– Я тя умоляю, чо стоит чмокнуть его ещё раз?

– Я тоже согласен.

– Да? Вот ты его и целуй!

– Он… не такой, и я не такой, ты же знаешь.

– А я, значит, вся такая-растакая?! Сексисты, мизогины, абьюзеры!

– Милочка, это новомодные слова, не стоит ими злоупотреблять…

– Зло-упо-тре… чего?! Как он меня назвал?!

Потом шум драки, крики, полупридушенный хрип – и на меня выливается с полведра воды. Я резко подскочил на метр в положении лёжа и наконец-то смог открыть глаза. Сижу мокрый как мышь у фонтана, над головой звёзды, а в двух шагах заботливый Герман Земнов с полными ладонями воды собирается окатить меня по второму разу.

– Спасибо, не надо!

– Он пришёл в себя, – громко оповестил здоровяк. – Александр, ты просто герой! Нам удалось вернуть украденную фибулу, теперь мы сможем найти и сам золотой меч! Я перед тобой в вечном и неоплатном долгу, друг мой…

Я подал ему руку, он помог мне подняться с мокрой земли, а Денисыч со Светланой уже накрывали стол. Поздний ужин под сияющими крымскими звёздами казался странным празднеством загулявших станичников где-нибудь в Тамани, но там, наверное, должен быть борщ, сало, вареники, самогон, а у нас на скатерти появился греческий салат, холодная баранина, тёплый хлеб, оливки, овечий сыр и красное вино!

Как я понимаю, невзирая на все протесты и мечты о здоровом образе жизни, провести в Херсонесе хоть день без вина совершенно немыслимо. Ибо это просто оскорбительно для древнегреческого бога Диониса или, как говорили римляне, Бахуса, так что – увы и ах – наливай и пей…

– Ты видела?

– Ты видел?

– Они же просто звери какие-то… Этот урод с непомерно накачанными мышцами бил нашу девочку прямо в лицо!

– Я сама в шоке. Какая жуткая деградация личности, а ведь кто-то из зрителей, наверное, до сих пор считает его героем…

– Люди ужасны по своей природе.

– Да, не то что мы.

– Этот мир не должен принадлежать им.

– Согласна, дорогой.

– Придётся напомнить о себе ещё раз…

Я уже забыл о своих претензиях, о том, что мне по-прежнему никто ничего не собирался объяснять, потому что какая-то часть моей памяти вдруг стала избирательной. То есть наш поход в анапский музей «Горгиппия» я отлично помнил. У них отличная экспозиция, прохладно внутри, система кондиционирования воздуха, редкие экспонаты и самое главное – всё собрано с любовью и пониманием ценности каждого древнего черепка. Поэтому, разумеется, воровать там было некрасиво.

Но когда девушка-экскурсовод Гюзель (это имя я тоже запомнил!) вдруг превратилась в синекожего монстра вроде молоденькой Урсулы из диснеевской «Русалочки», то сомнения исчезли вмиг! Когда на меня начала с лаем скалить клыки бабушка-смотритель, уж тем более! Вот из-за таких злющих типажей молодёжь и не ходит в музеи…

Поэтому сейчас я вместе со всеми поднимал глиняные греческие чаши и пил вино за нашу общую победу в деле возвращения культурных исторических ценностей. Что же касается завтрашних разборок с дорогим директором, то вот прямо сейчас всё это мало волновало нашу маленькую банду. В конце концов, victores non judicant[23]. Хотя бы потому, что судить их некому: все остальные проиграли…

– Исчо, вот… тост за емого… моего! Моего зему и бро, Саню! Он… х-дожн-к! Он мня нарис-вал. Как живой! До слёз, бро… ик…

– Александр, так вы рисуете? Почему я не знала?

– Ну, я не так чтоб очень хорошо…

– Ощнь! – пьяный Денисыч приобнял меня за плечи, дыша перегаром в ухо. – Бро, я в т-ких вещах… разб… разби… бира… ой, мама! Короще, Светка, он и т-бя нарисовал.

– Надеюсь, без одежды?

– Истественна!

Я покраснел, но Гребнева была абсолютно серьёзна. Если у неё хорошая фигура, что никем не подвергалось сомнению, то зачем прятать её от людей? Пусть каждый прикоснётся взглядом к прекрасному, это правильно и естественно. А вот позволять себя лапать – совсем другой вопрос, и, как я начинал понимать, она на него давно ответила, ибо после неудавшегося брака и токсичного любовника уже не допускала до себя мужчин. Меня ведь неоднократно предупреждали, что она «не такая»: может восхищать, соблазнять, влюблять, но спать с каждым желающим не станет. Даже «для здоровья»…

Герман носился со своей новообретённой фибулой как дурень с писаной торбой. В наше время бы сказали: как мажор с новой сумочкой от Gucci, но смысл примерно тот же. Ему не нужны были ни вино, ни еда, ни компания. Мы также старались не слишком напрягать нашего великана, довольно и того, с каким героизмом он дрался за эту фибулу на арене.

– Уверен, что завтра весь интернет будет забит видео с нашими подвигами в Анапе.

– Не переживайте, Александр, наш директор с большим пиететом относится к имиджу музея. Люди быстро забудут о том, что видели, а толпа всегда найдёт новых героев. Например, каких-нибудь смешных котиков или дерущихся из-за печенек енотов…

Не знаю, возможно, Светлана была права. Если народ и снимал своё видео, то это ещё не факт, что оно будет выложено и, самое главное, начнёт пользоваться успехом. Любой двухлетний малыш, подкрадывающийся к спящему папе с ёршиком для унитаза, явно соберёт куда больше просмотров, чем так называемые «гладиаторские бои» в приморском городке. Не стоит париться раньше времени.

Потом ещё Диня в момент протрезвления прочёл мне целую лекцию о правилах и традициях конкуренции между греческими полисами. С его точки зрения, допустим, музей-квартира Пушкина в Москве не воюет с музеем Пушкина в Санкт-Петербурге, а ещё есть музей в Царском Селе или в Болдино и Михайловском. У того же Сергея Есенина чуть меньше: четыре культовых музея по стране. Смысл им между собой бодаться?

Или вот музей Велимира Хлебникова один, и у Ильи Репина один, а у Карла Брюллова вообще ни одного. За что им бороться, кроме грандов от государства и пожертвований от олигархата? А вот греческие музеи по Чёрному морю традиционно продолжают всю ту же борьбу за влияние, как древние греки из колоний-поселений.

Так принято. Не надо никого судить. Сегодня мы забрали редкую вещицу, которую они у нас фактически украли, но завтра они опять свистнут что-нибудь в музее Феодосии или Керчи. Обычное дело, всерьёз никто не обижается, в суд не подаёт, греки вообще своеобразный народец – никогда не гнушались ни обманом, ни нарушением слова, а уж в плане торговли обманывали варваров направо и налево.

– Что ты хочешь, бро? Да сами эллинские боги были сплошь маньяки и извращенцы!

Насиловать сестёр, изменять супругам по поводу и без, спать со своими же детьми, подставлять героев, удовлетворять себя всеми преступными средствами – всё норм! А ты упрекаешь меня за то, что я пью?!

– Ну ты же не бог.

– П-щему? Пусть самый и… и эт… младший, но глянь на м-ня, чем я те не… ни… ик!

– Диня, тебе достаточно, – я попытался отобрать у него амфору, и он вдруг безропотно отдал мне её, тихо попросив отвести его баиньки.

Вот, несмотря на устоявшийся алкоголизм, человек всё-таки знает, когда ему хватит, и не творит хрень. Это хорошее качество, достойное уважения. Я подхватил его за плечи и отвёл в свою комнату, уложив на кровать. По-моему, он уснул, ещё когда мы шли, то есть храпел на ходу. Потом я вернулся в сад, остальные ещё не расходились.

Светлана присела ко мне на колени, обняла за шею, прижимаясь упругой грудью, и также попросила несудить товарища строго. По её словам, Денисыч был глубоко несчастен. Отец принадлежал к самым верхам правящей партии, а мама, наоборот, была самой обычной женщиной, на которую упал сластолюбивый взгляд начальства. В результате мальчик вообще не знал матери. Никогда.

Папаша из жалости устроил его дегустатором на винный завод в Абрау, там он и спился уже окончательно. Женился поздно, жена то ли гуляла, то ли не предохранялась, но нарожала ему порядка двадцати детей. Всё кончилось тем, что Денисыч сбежал. Скитался, бомжевал, выступал на передачах типа «Большой стирки», но в конце концов был замечен и принят в штат «Херсонеса». Откуда эта пьянь знает столько языков – вопрос открытый до сих пор…

– Он как-то говорил, что все, кто тут работает, всерьёз имеют реальные проблемы по жизни, – ляпнул я, тут же пожалев о сказанных словах.

Гребнева мгновенно замкнулась, оставила вино и, сославшись на усталость, быстро ушла к себе. Герман сидел за столом при свете электрической лампы, над которой вились мотыльки, и по-прежнему вертел в руках фибулу, словно пытаясь раскрыть её секрет. Это уже немного походило на сумасшествие, но я знаю, что многие музейщики такому подвержены. Не стоит сразу звонить в психиатрическую клинику или вызывать экзорцистов.

А вот мне больше ни пить, ни есть, ни тем более спать не хотелось. Я вернулся в свою комнату забрать блокнот, карандаши и гелевые ручки. Душа требовала отдохновения, а мозг – реализации всего увиденного за сегодня.

Рисовал я уже в саду. Во-первых, там было достаточно светло, а мне не хотелось включать свет в комнате, чтобы не разбудить Денисыча; а во-вторых, Земнов мне не мешал, он был слишком занят этой странной круглой застёжкой в форме меча. Не желая более забивать себе этим голову, я просто нарисовал её. Ну и ещё немного из воспоминаний последних дней. А они, оказывается, были нереально насыщенными.

Я по памяти нарисовал профиль Гюзель. Потом попробовал в три четверти, получилось лучше: чисто портретно, в очках, чёрные волосы ниже плеч, мягкая полуулыбка – так, как она запомнилась мне до своего жутковатого превращения. Пока она была человеком…

Вот эту часть я бы хотел вообще развидеть и навеки вычеркнуть из своей памяти, но не уверен, что получится. Может быть, как раз стоило бы поступить наоборот и подойти к решению вопроса с точки зрения русской психологии, где клин клином вышибают?

– Многие считают, что для того, чтобы избавиться от тяжёлых мыслей, их надо визуализировать, записать или нарисовать, а потом сжечь, – почти вслух проговаривал я, делая набросок карандашом. Потом прошёлся по серым линиям гелевой ручкой, прорабатывая детали, и закончил несколькими штрихами чёрного маркера. Вроде так.

Не знаю уж, насколько стало легче, но рисование всегда успокаивает, так же как любой вид творчества, по сути, может являться терапией. А когда рисунок получается, тем более. Я скинул несколько фото на почту директора, как и обещал.

Великан Земнов пару раз бросал взгляд исподлобья, но ни разу не пытался встать и посмотреть. Он сидел перед лежащей на столе фибулой, сравнивая её со всех сторон с изображением на экране сотового. Мне тоже было интересно, чем таким уж важным он занят?

– По-моему, невозможно любоваться на обычную медную заколку уже больше двух или даже трёх часов, – не отрываясь от блокнота, протянул я. – Хотя почему бы и нет, мы, музейщики, народ странный во всех смыслах.

Собственно, на этом всё и закончилось. Герман так и остался в саду, а я всё-таки решил отправиться спать. До рассвета было ещё несколько часов, так что шанс есть. Моя кровать была занята храпящим в две дырки дружком-полиглотом, поэтому пришлось стянуть с него плед и улечься прямо на полу. Жёстко, но не холодно – ночи здесь тёплые.

Уснул быстро. Снов не помню, хотя почему-то уверен, что они были. Когда проснулся от прямых солнечных лучей, бьющих прямо в нос, то где-то далеко в подсознании всё ещё грелось ощущение чего-то очень красивого и нежного. Это было похоже на поцелуй, хотя, кажется, я не целовался ни с кем уже целую вечность, но всё равно…

Часы показывали восемь сорок утра. Денисыча в комнате не было, на кровати всё всмятку: и подушка, и простыни. Но в качестве благодарности на моём подоконнике стояла полулитровая амфора вина. Вполне в стиле нашего полиглота. Я встал, потянулся, отжался пятнадцать раз от пола вместо утренней зарядки и направился в ванную комнату.