Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 176 (всего у книги 227 страниц)

Глава 4

– Ну что, Пётр Петрович, что случилось? – отчитывал я Собенникова, – ещё совсем недавно боевой генерал был, а сейчас что? Ни рыба, ни мясо. Почему в полосе твоей армии так вяло и, я бы сказал, безобразно ведутся окопные работы? И это при том, что по данным разведки на Малоярославецком направлении ожидается один из главных ударов немцев. Я проехал сегодня по расположению твоей армии и чуть за голову не схватился! Траншей в полный профиль почти нет, проволочных заграждений тоже. Ходы сообщений не отрыты. Бойцы в полный рост передвигаются! Мины так, кое-где понатыканы. Немцы скоро перейдут в наступление, а у тебя что? Какая-то богадельня, а не полоса обороны! Чёрте – что у тебя творится, Пётр Петрович, чёрте что. Одно сплошное раздолбайство!

Я продолжал отчитывать стоящего передо мной на вытяжку Собенникова, а в то же время мне пришло в голову воспоминание о поездке в соседнюю тридцать третью армию которой командовал комбриг Онуприенко. Там дела обстояли едва ли не хуже. Вообще обустройство обороны в вверенных мне армиях велось, что называется, нога за ногу.

Мне давно хотелось заменить Онуприенко на посту командующего тридцать третьей армии. В той иной реальности он был снят с должности и заменён на Ефремова. Как-то не ладились дела на фронте у бывших пограничников, находившихся у меня в подчинении (за исключением, пожалуй, Масленникова), несмотря на то что Онуприенко, как и Ракутин, закончил в своё время Академию Фрунзе. Впоследствии, правда, Онуприенко дослужился до генерал-лейтенанта, но всё это было впоследствии. Сейчас же он откровенно не тянул должность командарма. Но вот на кого заменить его? Особенно если учесть ту роль, которой суждено сыграть тридцать третьей армии в ходе зимнего наступления? Кандидатуру Ефремова я отмёл сразу. Ни разу её не рассматривал. Хотя ему довелось и короткое время покомандовать целым фронтом. На мой взгляд, генерал, чьи приказания не исполняли подчинённые, и который так и не смог добиться должного авторитета среди них, никоим образом не подходил на роль командующего армией, которой предстояло сыграть очень важную роль в грядущих событиях.

– Вот что, Пётр Петрович, даю тебе на исправление текущего положения вещей срок в десять дней. Понял? Если через десять дней я увижу ту же самую картину, пеняй на себя. И я не шучу. Поверь мне. Ты не думай, что если я с вами так мягко обращаюсь, то можно мне на шею садиться. Я могу быть не хуже Жукова. У него бы вы давно как пчёлки летали. Ты позвони Онуприенко. Узнай, какой у нас с ним мужской разговор состоялся. После него на нём лица не было. С тобой я не общаюсь таким же образом только ввиду твоих былых заслуг. Ценю их. Усёк, товарищ генерал-майор?

Понял я – ответил мне Собенников, – но и вы войдите в моё положение. Людей катастрофически не хватает.

– Слышать ничего не желаю. Онуприенко тоже на нехватку людей ссылался. Ты это и фон Боку говорить будешь? Не знаю и ничего не хочу знать. Привлекай местное население, делай что хочешь, но чтобы через десять дней я застал совсем другую картину. Понял?

– Понял.

– Тогда исполняй.

– Есть.

В Перхушково я вернулся поздно вечером. Зайдя к Соколовскому, сказал ему:

– Не знаю как вам, Василий Данилович, но вот по мне Онуприенко совершенно не тянет должность командарма.

В ответ Соколовский лишь пожал плечами.

– В октябре вроде справился.

– Ага, справился. Благодаря тычкам и затрещинам с нашей стороны.

– Ну, что было, то было не стану скрывать. Но если его менять, то на кого?

– Пока не знаю, вот в том то всё и дело. Знал бы, немедленно заменил. А так…

В этот момент зазвонил телефон ВЧ – связи. Соколовский поднял трубку и произнёс:

– Соколовский слушает.

Выслушав то, что ему сказали Василий Данилович протянул мне трубку и произнёс:

– Вас.

Итак, назавтра к пятнадцати часам меня вызвали в Ставку к Сталину. Ехать из Перхушкова до Кремля было всего ничего, но доклад Сталину, это очень серьёзное испытание для любого руководителя, а особенно для командующего фронтом на главном направлении, к которому без преувеличения было приковано внимание большей части человечества этой осенью. Поэтому о сне этой ночью пришлось забыть.

Сон вообще с самого моего момента попадания в 1941 год стал для меня какой-то бесценной наградой, какой-то несбыточной мечтой. О восьми часах сна и мечтать не приходилось. И я лично, и мой штаб работали буквально на износ. Счастьем было уже поспать три-четыре часа подряд. В иные моменты я чувствовал, как буквально валюсь с ног и засыпаю на ходу. Но приходилось терпеть. Даже сейчас, в момент оперативной паузы и в общем-то некоторого затишья на фронте (хотя бои, пусть даже и на местном уровне, на нём не прекращались ни на день), дел было столько, что работа оставалась столь же интенсивной, как и в те дни, когда дивизии фон Бока рвались к Вязьме. А впереди было очередное немецкое наступление. В общем, работать приходилось буквально на износ. Великая война требовала великих усилий для того, чтобы одержать победу в ней.

Всё же под утро удалось поспать пару часов. Проснувшись, я продолжил работу над своим докладом Верховному Главнокомандующему.

В Москву я выехал с таким расчётом, чтобы перед докладом Сталину успеть заехать в Генеральный штаб и успеть ознакомится с актуальной обстановкой на фронте. Сейчас, в конце октября, темпы немецкого наступления, конечно, ощутимо снизились, распутица и возросшие потери уже не позволяли им продвигаться им в прежнем высоком темпе, но тем не менее знать актуальную обстановку я считал совершенно необходимым.

Да, распутица…Она, конечно, здорово выручала нас, но одновременно и сильно вредила нашим войскам. СССР начала сороковых годов по уровню оснащённости дорожной сети, наличию дорог с твёрдым покрытием это совсем не то, что Советский Союз сорок лет спустя. Сейчас здесь преобладали просёлки и грейдеры, превратившиеся с началом дождей в самые настоящие болота. Мне вспомнились неоднократные доклады начальника тыла фронта, в которых он сообщал мне о возникших с началом распутицы огромных трудностях по доставке на передовую боеприпасов, горючего и продовольствия. Так что распутица больно била не только по немцам. Доставалось от неё и нам.

В Генеральном штабе, как обычно, царила деловая обстановка. Судя по количеству людей, которые встретились мне пока я шёл по коридору, его эвакуации в Арзамас не было. Генеральный штаб по-прежнему работал в Москве в полном составе, несмотря на то что фронт уже совсем близко подошёл к столице.

Как и в первый раз, ещё в сентябре месяце, в курс обстановки, сложившейся на фронте, меня ввёл Александр Михайлович Василевский. Он начал своё традиционно – с севера на юг.

– Ну, под Ленинградом у нас сложилась фактически патовая ситуация, – говорил он, – фон Лееб пытается и не может прорваться к Тихвину, хотя, надо сказать, очень старается. Очевидно, переброска на Московское направление двух последних танковых дивизий из состава группы армий «Север» сказалась самым негативным образом на её наступательных возможностях. Хотя, надо сказать, немцы очень настойчиво стремятся прорваться к Тихвину и Волхову. Но пока у них это получается не самым лучшим образом. Сам понимаешь, что потеря и Волхова, и Тихвина была бы для нас крайне нежелательным вариантом развития событий. Особенно Волхова. Но пока, в общем и целом, на данном направлении инициативой владеют немцы. С другой стороны, все наши попытки прорвать блокаду Ленинграда в районе «бутылочного горлышка» пока окончились ничем. Немцы сумели создать там достаточно мощную оборону.

– А как обстановка в городе? -спросил я Василевского.

– На грани полномасштабного голода. С продовольствием в городе дела обстоят очень плохо. Если в самое ближайшее время не будет открыт маршрут через Ладогу, то последствия могут быть самые катастрофические.

Да-а теперь начинали сказываться те ошибки, которые допустило руководство города летом. До смыкания кольца вокруг Ленинграда было целых два месяца! За это время вполне было возможно разгрузить город от значительной части избыточного населения. Всего до двадцать восьмого августа было эвакуировано шестьсот тысяч человек (из них двести тысяч беженцев из Прибалтики и оккупированных районов Ленинградской области). На мой взгляд число эвакуированных могло быть значительно большим. Ведь на момент смыкания кольца блокады в Ленинграде оставалось четыреста тысяч детей! Многие ленинградцы не желали уезжать летом в далёкий тыл из патриотических соображений, а городские партийные и советские власти не проявляли в данном вопросе должной настойчивости. Да и к тому же имевшиеся в их распоряжении запасы продовольствия расходовались не вполне рационально. В этом сразу же убедился присланный в Ленинград в качестве уполномоченного ГКО по снабжению продовольствием населения города Ленинграда и личного состава войск Ленинградского фронта и Балтийского флота Дмитрий Васильевич Павлов. Лишь только с его прибытием в Ленинграде в вопросе правильного использования имеющихся в городе запасов продовольствия стал наводится порядок. Именно эти ошибки городского руководства очень тяжело отозвались зимой и бесспорно значительно увеличили число жертв блокадного голода.

– Хорошо, я понял тебе, Александр Михайлович, – сказал я Василевскому, – дела под Ленинградом обстоят не очень хорошо. Особенно если учесть грозящую перспективу массового голода. И очень туманные перспективы прорыва блокады. Они очень туманные даже если немцы перейдут на данном направлении к глухой обороне.

– В этом случае они становятся ещё более туманными, – сказал мне в ответ Василевский.

– Ну мой фронт пропустим, а что у нас происходит на данный момент на Брянском у Жукова?

– Кстати, он тоже вызван к хозяину, – сказал мне Василевский, – и так же заходил к нам для того, чтобы ознакомиться с текущей обстановкой. Только пораньше тебя. У него Гудериан вышел к Туле. К самым её окраинам. Сейчас он интенсивно подтягивает силы для штурма города. К счастью, из окружения вышла пятидесятая армия. Её и бросили на защиту Тулы. Хотя от армии там осталось…В дивизиях числится по семьсот-восемьсот штыков, не более.

– А армией командует Ермаков?

– Он. Не знаю, как он сработается с комфронта. У Георгия Константиновича на него похоже зуб вырос.

– А на юге?

– Да всё тоже самое. Сдали Харьков и Сталино. Кстати, после потери Харькова хозяин стал выказывать большое нерасположение к Семёну Константиновичу. В Крыму немцы, их одиннадцатая армия, вплотную подступили к Севастополю. Керченский полуостров мы пока держим. Но не уверен, что сможем удержать достаточно долго. А если потеряем его, то обстановка под Севастополем станет совсем напряжённой. Я тебе, Иван Степанович, скажу даже больше. Если сдадим Керчь, то Севастополь долго не продержится.

Без пяти минут пятнадцать я был в приёмной Сталина. Там же уже находился Жуков.

Я подошёл и поздоровался с ним.

– Ну что как дела у тебя на Брянском? – спросил я его.

Жуков прямо скривился от этого моего вопроса.

– А то ты не знаешь, Иван Степанович! Не фронт, а дыра. На командовал Андрюша Ерёменко. На момент моего вступления в должность от фронта, по сути, один штаб и остался. Все войска в окружении! А направление, ты сам понимаешь, наиважнейшее. Прикрывает Москву с юга. Но слава Богу, сейчас хоть какой-то порядок навести удалось.

– Как оцениваешь обстановку под Тулой?

– Ничего там у Гудериана не выйдет. Костьми ляжем, а город не сдадим. Тем более что из окружения вышла пятидесятая армия. Конечно, потери она понесла сам понимаешь какие, но боеспособность сохранила. Так что обломает Гудериан, зубы об Тулу, вот увидишь. Меня другое направление беспокоит.

– Это какое же?

– На Рязань и Каширу. Как бы немцы там не ударили. Ты сам понимаешь, что войска Брянского фронта понесли очень большие потери, а главные пополнения сейчас, как ни крути, идут к тебе под Москву, и я всё прикрыть не могу. Но вот есть у меня такое нехорошее ощущение, что если немцы потерпят неудачу под Тулой, то они могут рискнуть. Оставить её в стороне, а сами ударить на северо-восток.

Да, в полководческой интуиции, в её наличии Жукову не откажешь. Что и говорить военачальником он был Божией милостью. Я всегда очень высоко ценил его именно за это. Все недостатки характера Георгия Константиновича перевешивались его дарованием полководца. Это был настоящий человек войны! И прошёл он этих войн целых четыре! Поэтому-то меня возмущала та грязная пропагандистская кампания, которая была уже развёрнута против Жукова, против его памяти как великого полководца в двадцать первом веке! А ведь в ходе неё договорились даже до такой чуши, что Жуков посылал пехоту на минные поля, чтобы разминировать их таким вот людоедским образом! А ведь многие люди, ничего не понимавшие в военном деле, читали подобную ахинею и потом верили в неё! А характер. Что же, характер у таких людей зачастую бывает не самый лёгкий. Попробуй покомандуй сотнями тысяч людей, в самые ответственные моменты войны, да ещё добейся от них беспрекословного выполнения своих приказов и правильной реализации своих замыслов! Далеко не каждому дано это. А у Жукова это получалось. Но ценой всего этого был не самый приятный (это ещё мало сказано) характер Георгия Константиновича. И не самая лучшая его манера обращения с подчинёнными, которую лично я всё же принять не мог. Для меня жуковские методы управления были глубоко чужды. Хотя и мне приходилось порой прибегать к накачкам и разносам своих нерадивых подчинённых.

Ровно в пятнадцать часов тихо, без звука открылись обшитые дубом двери и из них вышел Поскребышев.

– Проходите товарищи, – и он указал нам рукой, – товарищ Сталин ожидает вас.

В кабинете Верховного Главнокомандующего кроме него самого, за длинным столом сидели Берия, Маленков и Ворошилов.

– Здравствуйте товарищ Жуков, здравствуйте, товарищ Конев, – приветствовал на Сталин, – проходите садитесь.

Я с Георгием Константиновичем прошли в глубь кабинета и подойдя к столу, вытащив из= него стулья уселись на них.

Сталин тихим шагом прошёлся по кабинету. Я вообще успел заметить, что он любил тишину, избегал громких звуков, и порывистых движений всякого рода.

– Я вызвал вас, товарищи Конев и Жуков, для подробного и обстоятельного разговора об остановке на вверенных вам фронтах, – произнёс он, – тем более что обстановка на них мало-помалу стабилизировалась. В этом разговоре, кроме меня, будут участвовать и иные члены ГКО, – и Сталин указал рукой на Маленкова, Берия и Ворошилова. Мы обсудим также потребности ваших фронтов ну и, само собой, вероятные планы противника. В общем, разговор планируется быть обстоятельным и долгим. С кого начнём? Я полагаю, с вас, товарищ Конев. Доложите самым подробным образом об обстановке, сложившейся на Западном фронте к текущему моменту, а мы внимательно выслушаем вас.

Ну что же первым, так первым. Что такое я и предполагал, когда всю ночь и значительную часть утра готовился к этому. Не буду же я спорить с самим Верховным Главнокомандующим! Тем более по таком мелкому, в сущности, поводу, как порядок докладов.

Я встал со стула и неторопливо, негромким голосом произнёс доклад. Поскольку основные данные я помнил, как говорится наизусть, то в лежащую передо мной папку с бумагами мне пришлось заглядывать не особенно часто.

Сталину, видимо, мой доклад понравился. Ещё по его ходу он время от времени задавал мне те или иные вопросы, а когда я завершил то устроил мне самый настоящий, подробный допрос. Да я убедился, что Иосифа Виссарионовича интересовали подчас самые незначительные, казалось бы, мелочи, отчего и подготовка к личному докладу ему превращалась подчас в самое настоящее испытание и требовала очень больших усилий и времени. Причём надо сказать, что тот или иной руководитель мог быть вызван на доклад к Сталину в любой момент. Поэтому волей-неволей он должен был быть буквально в курсе всего, и также ему требовалось держать в голове просто массу самой разнообразной информации, касавшейся самых разных аспектов вверенного ему дела на вверенном ему участке. Лености, расслабленности и раздолбайства Сталин не терпел. Эта эпоха требовала максимальной собранности и концентрации. Несмотря на все трудности, мне начинало нравится время, в которое я перенёсся таким чудесным образом. Именно такой стиль работы был наиболее близок мне. И мне так его не хватало в моём времени! Хотя в молодости мне и попадались начальники подобного рода. Достаточно вспомнить моего первого командира полка! Очень многому я у него научился. Под стать ему был и начальник штаба. Впоследствии, надо сказать, таких людей мне встречалось всё меньше и меньше. Видимо поэтому и дела в стране пошли соответствующим образом. Зато стиль работы Сталина постоянно держал в тонусе всех руководителей сверху вниз. А с учётом редкостной чувствительности Сталина на ложь (хотя врали и вводили в заблуждение даже его), мало того, что руководитель государства был постоянно в курсе всего происходящего, его указания и поручения исполнялись, или как минимум принимались к исполнению очень быстро. Поэтому-то Сурков с такой серьёзностью отнёсся к моему заказу на стихотворение и так быстро исполнил его. В это времени было не принято считать заказы и поручения высшего начальства чем-то несерьёзным или какой-то блажью. Их было принято принимать к исполнению в максимально короткий срок. Что и сделал Алексей Александрович Сурков. В результате чего появилось (правда несколько при иных обстоятельствах) гениальное стихотворение.

Наконец Сталин закончил выслушивать меня. Он молча походил по кабинету, затем вернулся на своё место во главе стола и, хмыкнув, сказал:

– Ну хорошо. Я думаю, что докладом товарища Конева мы все довольны. Это так, товарищи?

Ответом на этот вопрос ему было молчание. Лишь Берия одобрительно закивал головой. Сталин обвёл взглядом присутствующих в кабинете членов ГКО, помолчал и произнёс.

– Теперь нам хотелось бы выслушать предположения командующего Западным фронтом о предстоящих возможных действиях противника на Московском направлении.

Глава 5

– В какое время немцы перейдут в наступление на Москву? – спросил меня Сталин

– Я уже указывал, товарищ Сталин, – не раньше середины ноября. В период, когда установятся стабильные заморозки, и, следовательно, станет возможным движение мотомехчастей по просёлочным и грунтовым дорогам, – ответил я на этот вопрос Верховного Главнокомандующего, – я уже неоднократно указывал вам в своих докладах и сообщениях.

Боковым зрением я заметил, как согласно закивал мне Жуков. Было ясно, что он придерживается аналогичной со мной точки зрения.

– Да мне приходилось читать ваши соображения подобного рода, – ответил мне Сталин, – и они нашлись мне достаточно аргументированными. Как, впрочем, и аналогичные соображения товарища Жукова. Он в общем целиком согласен с вами. А каковы основные мотивы, толкающие немцев к переходу в наступление? Середина ноября – это уже фактически зима. Положение германских войск под Москвой нельзя назвать блестящим. И вдруг наступление!

– Ну кроме политических, я уже называл их вам, есть и чисто военные, заставляющие фон Бока перейти к активным действиям.

– И какие же они?

– Ну он, наверное, исходит очевидно из следующего соображения:

«Да, дела у меня обстоят неважно. Войска понесли серьёзные потери, и очень ослаблены. Со снабжением дела обстоят очень и очень плохо. Но у противника-то всё обстоит ещё хуже! Его части не удалось, правда, окружить и разгромить, но зато они основательно потрёпаны! Многие дивизии выбиты наполовину, а то и ещё больше. В общем ещё один удар, ещё одно усилие и цель – Москва – будет достигнута!»

Сталин опять согласно кивнул в ответ эти мои слова.

– Это вполне возможно, товарищ Конев. Для немцев это наступление фактически последний шанс захватить Москву. Другого такого шанса у них не будет. А что вы думаете о направлениях главных ударов немцев? В прошлый раз вам удалось здорово угадать их.

– Я полагаю, что как и в прошлый раз, немцы будут стремится осуществить операцию на окружение.

Сталин опять кивнул мне головой в знак согласия.

Далее я сжато изложил свои соображения о возможных направлениях главных ударов противника в ходе этого второго наступления на Москву.

– А что данные разведки? Они подтверждают эти ваши соображения? – спросил меня Сталин.

– Пока нет.

– И как же быть с этим? Всё-таки интуиция интуицией, но данные разведки тоже кое-что значат!

– Ну, времени до перехода противника в наступление ещё достаточно. Вполне возможно, что данные, добытые разведкой, ещё переменятся. Кстати, товарищ Сталин, разрешите обратится к товарищу Берия.

– Разрешаю, – ответил на это Сталин.

– Товарищ Берия, – обратился я к наркому внутренних дел, – можно будет ещё раз воспользоваться вашими услугами?

– Ты, Иван Степанович, опять хочешь попросить у меня Яковенко? -спросил меня Лаврентий Павлович.

– Да, хотелось бы ещё раз воспользоваться его услугами. Прошлый раз очень много пользы от него и от Васильева мы имели.

– Можно, отчего нельзя, – ответил мне Берия и тщеславно улыбнулся. Вот мол какой я! Без меня и моих подчинённых, глядишь, ситуация на фронте была бы совсем иной!

Конечно, тщеславие не самая лучшая черта человеческого характера, но надо признать, что по крайней мере отчасти Лаврентий Павлович был прав. Услуги разведывательные группы Яковенко и Васильева всего месяц назад оказали неоценимые. Они очень здорово подкрепили моё «послезнание». Без данных, ими добытых, мне куда как труднее было убедить Ставку в истинности своих «предположений».

Ну с, товарищем Берия вы ещё будете иметь время для разговора, – произнёс Сталин.

– А я считаю, что предположения Конева содержат в себе, как минимум рациональное зерно, – внезапно вступил в разговор Жуков, – действительно вот лично мне трудно представить то, что армия Гудериана вот так просто не будет участвовать в захвате Москвы. И предположение Ивана Степановича, надо рассмотреть со всем вниманием. Хотя надо сказать если немцы и решатся на такой вариант действий, то в перспективе они могут подставить фланги своих ударных группировок под наши удары.

– То есть, товарищ Жуков, вы думаете, что немцы способны на такую авантюру?

– Ну авантюру не авантюру, но сейчас Гудериан твёрдо уверен в том, что в самое ближайшее время ему удастся захватить Тулу. Тулу мы ему, конечно, не отдадим. А если это случится, а это случится непременно, то что ему остаётся делать? Только предпринять нечто подобное о чём говорил сейчас, Иван Степанович. Быстрый авантюрный рывок к Оке. С одновременным захватом Каширско – Сталиногорского промышленного района. Подобные рывки и прыжки как раз в его стиле. А совершив такой рывок, он, по сути, окажется в тылу всего Западного фронта. Таким образом может образоваться очень неприятная ситуация. Не стоит недооценивать возможность и такого развития событий!

Выслушав Жукова, Сталин надолго задумался. Взял, а потом отложил в сторону свою трубку. Затем встал со своего места и прошёлся вдоль стола. Я заметил, что он ещё больше похудел с нашей последней встречи, и китель висел на нём, как на вешалке. Лицо его стало ещё более серым и измождённым. Видимо он по-прежнему очень мало отдыхал и очень много работал. Впрочем, в таком режиме сейчас жила вся страна. Я, например, вообще старался без особой нужды не смотреться в зеркало. Чтобы сильно не испугаться.

– Хорошо, мы не будем с хода отвергать предположение командующего Западным фронтом. Помня о том, как он сумел определить направления главных ударов немцев в прошлом месяце, – сказал наконец Сталин, – нужна более тщательная проверка всего этого. Запомните, до Москвы врагу осталось всего ничего. А следовательно, права на ошибку мы с вами не имеем. Но требуется подкрепить данное предположение разведывательными данными. Тут, Лаврентий, – и Сталин кивнул своей головой, в сторону Берия, – ты должен оказать всемерную помощь Западному фронту и его командованию.

Сталин хотел уже переходить к заслушиванию доклада Жукова, как я опять взял слово.

– Товарищ Сталин, я полагаю, что нам пора думать не только об обороне, не только о том, как мы сумеем остановить немцев, а и о нашем контрнаступлении.

– Вот как? – с удивлением в голосе спросил меня Сталин, – вы, товарищ Конев, думаете, оказывается, не только об обороне, но и о контрнаступлении. Не рановато вас стали посещать подобные мысли? Хотя товарищ Мехлис рассказывал мне, что вы говорили ему нечто подобное пару недель назад. Но я воспринял это как благое пожелание, не более.

– Ну тогда это действительно было, скорее всего благое пожелание, не спорю, но сейчас уже нет.

– У вас уже имеется план наступательной операции?

– Нет, конечно, не имеется. Я же не знаю, где конкретно будет проходить линия фронта, скажем, через месяц.

– А почему именно через месяц?

– Потому что именно примерно через месяц немцы окончательно выдохнутся.

– По каким таким причинам?

– Главным образом по причинам плохого снабжения. Оно уже сейчас, мягко говоря, оставляет желать лучшего, а примерно через месяц станет совсем плохим. Ко всему прочему, через месяц настанет окончательная зима, а немецкие войска до сих пор одеты в летнее обмундирование. Вряд ли за оставшийся срок будет решён вопрос с его заменой на зимнее. То есть ко всем проблемам противника прибавится ещё и холод. Вернее, эта проблема имеется уже сейчас, а к концу ноября она станет очень острой и животрепещущей. Так что конец ноября – начало декабря самое время для перехода в контрнаступление. Тут всё сойдётся. И общее истощение войск противника, и наступление зимы, и трудности со снабжением, которые достигнут своего пика. Поэтому это и будет самое что ни на есть подходящее время для нашего перехода в контрнаступление.

– Может быть вы знаете и точное число? – с иронией в голосе спросил Сталин.

– Нет. Точное число мне, к сожалению, не известно.

– Соображения Ивана Степановича не лишены смысла, – вновь вмешался в мой разговор со Сталиным Жуков, – конечно возможно он преувеличивает трудности противника со снабжением, но в целом интересно, очень интересно.

– Спасибо тебе, Георгий Константинович, – поблагодарил я мысленно Жукова, – спасибо. Ты, по сути, сейчас один берёшь под защиту мои высказывания. Пытаешься объяснить этим привыкшим к отступлению Красной Армии людям, что то, что я говорю, не есть обычные досужие мечтания и фантазии.

Сталин лишь хмыкнул в ответ на слова Жукова. Но при этом я заметил, что выражение его лица как-то неуловимо изменилось. Стало внимательнее, что ли. Во всяком случае он не прервал ни меня ни Жукова, а наоборот произнёс:

– Продолжайте, товарищ Конев, ваши рассуждения очень и очень интересны. Хотя…И он повертел в воздухе рукой с зажатой в ней трубкой.

– Необычны и непривычны, товарищ Сталин? – сказал я.

– Да, пожалуй.

– Я понимаю это. Война идёт уже пятый месяц, а всё время Красная Армия отступает. Все мы волей-неволей привыкли к этому. Уже сама мысль о том, что мы можем наступать, а немцы, напротив, отступать и обороняться, многим кажется едва ли не кощунственной. Кажется, именно так будет вечно.

– Не кощунственной, тут вы, пожалуй, хватили лишку, но действительно все мы как-то привыкли к тому, что Красная Армия отступает.

Да привыкли. А ведь перед войной говорили и пели о «малой крови и могучем ударе». А вышло всё совсем, совсем иначе. И крови много, и могучий удар был, и не один, и причём не наш. Конечно, песня это всего лишь песня. Обычная пропаганда. Но всё же, пожалуй, никто здесь в Кремле (да, пожалуй, и в Генеральном Штабе и Наркомате обороны) не предполагал такое вот, настолько неудачное начало войны с Германией и последующее отступление таких масштабов. Да ещё с такими потерями.

– Хорошо, – продолжил Сталин, – что же вам необходимо для будущего контрнаступления? Какие меры мы должны принять уже сейчас, чтобы обеспечить его успех?

– Во-первых, на конец ноября – начало декабря Западному фронту понадобится пополнение в составе не менее чем двух армий. А во-вторых, необходимо значительно увеличить мобильность наших войск. Я, товарищ Сталин, прекрасно понимаю всю сложность переживаемого и страной и армией момента, но тем не менее выношу предложение о срочном начале формирования хотя бы нескольких танковых и мотострелковых дивизий. Без них обеспечить успех нашего будущего контрнаступления будет значительно труднее. Мы должны в ходе него не просто выталкивать немецкие войска с нашей территории, но по возможности добиться полного разгрома его некоторых частей. А это, как показывает практика войны, практически невозможно достичь без их окружения. А этого в свою очередь нельзя или по крайней мере очень трудно сделать, используя лишь одни пехотные соединения.

– А кавалерия? – вмешался в разговор Ворошилов, – по-моему кавалерийские соединения обладают не плохой подвижностью. И что не менее важно, гораздо лучшей проходимостью, нежели механизированные части.

– Да, это так, Климент Ефремович. Но, к сожалению, у кавалерийских дивизий недостаточная ударная мощь. Они никак не способны заменить собой танковые соединения. Хотя их правильное использование способно принести Красной Армии ещё немало пользы. Тем более в некоторых условиях, особенно исходя из характера местности, кавалерийские соединения могут оказаться не менее полезными, чем механизированные.

Это было действительно так. Кавалерийские части и соединения со славой прошли в составе Красной Армии всю Великую Отечественную Войну.

– По каким же штатам вы предлагаете формировать эти дивизии? – спросил меня Сталин.

– Естественно не по довоенным. По июльским. Причём, учитывая то сложное время, которое переживает наша танковая промышленность, их тоже можно несколько сократить. Понимаете, товарищ Сталин, ни танковая бригада, ни тем более танковые батальоны не могут служить полноценным инструментом для проведения наступательной операции на значительную глубину.

– Хорошо, положим, – продолжил Сталин, – мы изыщем для ваших дивизий необходимое количество бронетехники. Но где вы возьмёте командирские кадры?

– В качестве ядра будущих танковых дивизий можно использовать наиболее отличившиеся танковые бригады. Например, танковую бригаду Катукова.

– Сформировать всего за месяц боеспособную танковую дивизию? – вновь подал голос Ворошилов, – по-моему, это пахнет авантюрой!

Что я мог сказать на это? Конечно, в мирное время требование всего за месяц сформировать полноценную танковую дивизию лично мне показалось бы форменным безумием. Но в том то и дело, что мирное время закончилось 22 июня. А сейчас время военное. И немцы находятся под Москвой. И один этот факт требует принятия и реализации решений чрезвычайных, которые в дни мира показались бы нелепыми и безумными.