Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 117 (всего у книги 227 страниц)

Глава 8. Призраки прошлого

Огонь был всюду. Плавился воздух, дым щипал глаза и саднил горло, а оранжевые языки уже лизали каменные плиты, почти касаясь ступней. Вот вспыхнул яркой свечкой подол ее ночной рубашки, и Лара, потеряв всякое самообладание, истошно закричала.

И она пришла. Она всегда приходила, чтобы спасти ее. Та женщина, что, ничуть не жалея себя, голыми руками сбивала огонь с Лариной сорочки. Горели рукава ее простого серого платья, и вот под ними уже страшно пузырилась кожа… но женщина словно не чувствовала боли.

– Я тебя не брошу, крошка, никогда не брошу! – горячо зашептала она, когда взяла маленькую Лару на руки.

И все шла, шла вперед, сквозь пламя.

Жаль, что Лара уже не помнила ее лица… Помнила лишь крепкие сильные руки, что прижимали ее к груди, и ту уверенность, с которой она шептала: «Никогда не брошу тебя».

Она обманула, она ее оставила.

На смену той теплой и сильной руке пришла другая, с жесткими, твердыми, как металл, пальцами. Огня не становилось меньше – он был всюду, отчего Лара заходилась в истерике и все рвалась, рвалась прочь, к той другой…

Ее не слушали. Эта женщина крепко держала Ларину руку и неумолимо тащила ее дальше – туда, где огонь уже сожрал все живое. Зачем она идет вперед? Разве не видит, что там нет выхода, только огонь и смерть? Понимая эту простую истину, Лара визжала и отбивалась. Она знала как будто, куда следует идти, где найти спасение, но – неизменно была слабее той женщины, и вырваться никогда не удавалось…

А заканчивалось все одним и тем же: женщина, устав бороться, оборачивалась к ней. И тогда размытые, невнятные прежде черты превращались вдруг в до того знакомое лицо, что у Лары обмирало сердце… Глаза этой женщины, такие же мутно-зеленые, как у самой Лары, были полны гнева, а искаженные злобой губы произносили всегда одну и ту же фразу:

– Если не прекратишь, то оставлю тебя здесь! Хочешь этого?!

На какой-то миг время замирало. Пальцы вокруг ее запястья тогда слабели, и Ларе как будто предстояло решить: пойти ли ей с этой женщиной дальше? Или поспешить туда, где, как она думала, есть спасение? Но Лара не успевала решить. Никогда не успевала.

…Проснувшись – в поту, часто дыша, как после бега, – она резко села в постели, будто и сейчас готовая спасаться. Но ей повезло, это только сон. Пожара не было. Более всего Лара боялась, что однажды ее сон просто не кончится. Что она не успеет проснуться, и оранжевые языки пламени дотянутся до нее.

Откинув одеяло, она опустила ноги на пол и прошлепала босыми ступнями до журнального столика с графином воды. Пока пила, жадно глотая воду, зубы дробно стучали по хрусталю – Лару все еще трясло.

А искаженное злобой лицо, такое знакомое лицо, до сих пор стояло перед глазами.

Оставив стакан, Лара, как была босая, в тоненькой ночной рубашке, бросилась к секретеру, чтобы отыскать альбом для рисования. Привычными и ловкими движениями заточила карандаш, сдвинула занавеску, позволив утреннему солнцу ворваться на свою мансарду, и, устроившись здесь же, на подоконнике, принялась уверенными штрихами набрасывать черты этого лица.

Давненько она этого делала. Да и сон ведь не повторялся уж несколько месяцев – отчего вдруг сегодня?

Лара почти закончила. Она видела, что следует тщательнее проработать волосы, светло-русые с волной локоны; и еще выделить ту родинку над правой бровью. Маленькую, почти незаметную. Кажется, одна Лара и знала, что родинка все-таки есть. Но ей некогда было заниматься мелкими чертами – хотелось скорее увидеть полный образ, прорисовать глаза, чтобы понять. Понять, действительно ли она так похожа? Или это ее дикое воображение?

Но, отведя карандаш, Лара в этот раз совершенно точно признала – похожа. Безумно похожа. Для верности она даже спрыгнула с подоконника и подошла к зеркалу.

Когда-то давно, еще в детстве, ей казалось, что женщина – вторая женщина, та, что с жесткими грубыми пальцами, чье лицо заняло прочное место в памяти – и есть ее мать. Что Лара сама во всем виновата: неуемным плачем вынудила маму превратиться в злобную фурию. С годами пришло понимание, что все куда сложнее. Нет, мама – это та, первая, с волдырями на руках и горячим шепотом. Та, чьего лица она никак не может вспомнить.

А вторая… Лара смотрела на себя в зеркало и, чем старше становилась, тем отчетливей понимала – она и есть фурия из собственного сна. Ни сегодня, так завтра окончательно сойдут припухшие Ларины щеки – последний признак «детскости», – и тогда она станет точной ее копией.

Это она заставляет маленькую девочку делать сложный не по годам выбор. Это она тащит ее в пропасть, полную огня.

Мысли эти и мистическая, невозможная схожесть наводили на Лару такой ужас, что у нее снова начали стучать зубы. Слава богу, вскорости заглянула Стаська, и пришлось отвлечься на дневные заботы.

– Лара Николаевна, проснулись уже? – затараторила девчонка сходу, втаскивая в комнату таз, полный воды. – Одевайтесь скорее – Юлия Николаевна приехали, вас кличут!

– Уже приехала?.. Так скоро?!

Только теперь Лара и поняла, предвестником чего был сегодняшний ее кошмар. Вчера, как снег на голову, свалился Конни, а Лара выделила ему номер и платы за то не взяла. Достанется же ей теперь от мамы-Юли, у которой каждая копейка учтена, и которая стакана чаю постояльцам без платы не подаст, не то что выделит задарма комнату с обслугой и столом.

Но Лара была ко всему готова. Конни ее лучший и единственный друг – она все снесет ради него!

Умывшись, одевшись, Лара отворила оконные рамы и, повторяя ежедневный ритуал, выглянула наружу, ловя кожей свежую утреннюю прохладу. Море бушевало, пуская по поверхности своей белых барашков, билось о берег и норовило вырваться.

А Лара тяжко вздохнула и отправилась «на ковер».

В тот миг она еще думала, что ругань матушки – это самое большое потрясение, которое ей предстоит сегодня вынести. Однако минутой позже Лара вприпрыжку спустилась на второй этаж, чтобы отсюда, пройдя коридор меж номерами, добрать до широкой парадной лестницы. И – случайно ли – но она бросила взгляд именно на комнату под номером «1», ту самую, в которую вчера поселила странного, неуклюжего, но нагоняющего на нее непонятный страх господина Рахманова.

Именно в этот момент дверь его номера ожила. Почти неслышно отворилась, и из него тихонько, на цыпочках, выбралась старшая горничная Галка…

Она задумчиво улыбалась чему-то своему и наскоро переплетала одну из кос. Вторая половина волос, всклокоченная, не расчесанная толком, свисала вдоль спины, еще нетронутая.

Лара охнула без голоса и спиной приросла к стене, испугавшись отчего-то, что Галка ее заметит. Как ни была наивна Лара, но и она сей же миг догадалась, отчего Галка выходит ранним утром из номера одинокого господина. Вспомнились и слухи о ней, что ходили по Болоту – Лара им прежде не верила, она и подумать не могла!

Так выходит, все правда… а ведь Галка всего-то на два года старше самой Лары.

Галка ее пока что не видела, занятая своими косами. Но вот-вот повернет голову – а говорить с нею сейчас совсем не хотелось. Сперва надо переварить и усвоить новость, что совсем рядом есть другая жизнь – взрослая и, наверное, куда более серьезная, чем Ларина. Потому, не глядя, она толкнула первую же попавшуюся дверь – дверь в буфет – и решила переждать там.

Не тут-то было. День сегодня точно обещал быть непростым.

Конни, ее первый и единственный друг, тот, кого она все еще, наверное, любила детской чистой и искренней любовью – он держал в объятиях Дану Ордынцеву и осыпал поцелуями ее лицо и шею.

На Дане было то же розовое декольтированное платье, что и вчера за ужином. Она первой и заметила Лару – глухо вскрикнула, тотчас оттолкнув Кона:

– Лара, нет-нет, вы не то подумали…

Кажется, она еще что-то хотела сказать, но Лара не слушала. Загнанная в угол всеми обрушившимися за утро новостями, она испуганно попятилась – а потом и вовсе бросилась прочь. Не оглядываясь и напрочь забыв, куда торопилась до этого. Лара бежала в единственное место, где ей было по-настоящему хорошо и спокойно.

* * *

Белый ракушечный берег, по которому важно прогуливались чайки, сарай с соломенной крышей, старая голубая лодка и море – бесконечное и ярко-синее. Живописный и столь привычный для Лары вид портило лишь одно: по тропинке меж скалами сюда торопилась спуститься Дана Ордынцева. Вечернее платье она все-таки сменила на скромное прогулочное.

В своем укрытии Лара и четверти часа не провела в одиночестве – наверняка Кон ее выдал. Предатель! Интересно, отчего сам не явился? Трус несчастный!

За четверть часа Лара ничего толком обдумать не успела, только лишь начала злиться на всех и каждого, кто был в этом пансионате.

– За вами не угонишься… – упрекнула Дана, подходя к самой кромке воды, где Лара, разувшись и подоткнув юбки, мочила ноги.

На замечание она решила не отвечать и даже свела брови, давая понять, как сердита. M-lle же Ордынцева этого всего словно не видела: не спеша она сняла легкие туфли, стянула чулки и, тоже подобрав юбки, вошла в воду.

– Какое дно каменистое… Ох!

Дана, конечно, тут же поскользнулась на илистых булыжниках, а Лара совершенно неосознанно подхватила ее за локоть, не дав упасть. И запоздало подумала, что было б забавно, шлепнись эта грациозная красавица в воду. Вот было бы брызг! Подумала и ту же отругала себя за злые мысли.

– Благодарю вас, – Дана посмотрела на нее теплыми янтарными глазами. – Я лишь хотела сказать, что понимаю вас – я сам настолько ревнива, что, честное слово, наверное утопила бы соперницу на вашем месте. Но я знаю, что вы не такая, Лара, вы куда великодушнее и добрее меня.

«Да ты понятия не имеешь, какая я! И на что способна!» – так и хотелось крикнуть ей в лицо Ларе.

Но она, конечно, этого не сказала. Лишь, смутившись такому взрослому и не вполне понятному ей слову «ревность», поспешила заверить:

– Я вовсе никого не ревную, с чего вы взяли?.. – Впрочем, Лара сама услышала, насколько жалко и неправдоподобно звучат ее оправдания. Потому решилась добавить в голос язвительных ноток: – Это Константин Алексеевич сказал вам, где меня искать? А сам пойти побоялся, надо думать?

До того дерзкой была эта фраза в воображении Лары, что она обмерла душой, как только произнесла ее. Даже лицо, кажется, вспыхнуло от стыда и страха – что за эдакую дерзость с нею сделает Дана?!

Оттого непонятнее было, почему Дана словно бы ничего не заметила. Может, не расслышала? Не поняла? Видать, неважно знает русский.

– Да нет же, он хотел пойти к вам, – вздохнула лишь она, – я его отговорила. Вы же знаете Константина Алексеевича куда лучше: он не самый великий дипломат. Кроме того, мне хотелось рассказать вам все – как есть, без утайки. А вы уж, Лара, решайте, докладывать господину Харди о том, что видели, или нет.

Не могла Лару не заинтриговать такая постановка вопроса. Но Дана и не стала дожидаться ответа. Глядя на свои маленькие изящные ступни в прозрачной воде, она начала издалека.

– Мои родители вынуждены были покинуть Россию, едва обвенчались. Видите ли, маменька не ровня отцу – аристократу с весьма суровыми, консервативно настроенными родственниками. Она была француженкой и актрисой, кажется. Так говорят. Еще говорят, она была необычайно красива, но счастья ей это не принесло: маменька жила в бедности и умерла в первых же родах. А семья отца и тогда не простила его, запретив возвращаться. Точнее, он мог вернуться – если бы отказался от меня, своей дочери. Но он не отказался. За что был лишен состояния, поддержки и права называться их сыном.

Лара не утерпела, перебила ее:

– А как же Николай Ордынцев, его кузен? – воскликнула она. – Ведь он поддерживал вашего отца?

– Да, он поддерживал, – согласилась та. – Недолго, потому как вскорости сам погиб при весьма печальных обстоятельствах. Детей он не оставил, и его состояние, весьма немалое, как говорят, поделили прочие родственники – но ни мне, ни отцу, как вы понимаете, ничего не досталось, – она печально улыбнулась, снова найдя Ларины глаза.

Если Лара и сердилась на m-lle Ордынцеву только что, то уже забыла об этом, теперь жалея ее всем сердцем. Это было несправедливо – то, как обошлись с нею и с ее отцом, благородным и добрым Александром Наумовичем. Чем-то схожа их история была с историей Кона, которого тоже несправедливо обделили – Ларина матушка и обделила. Возможно, именно поэтому Лара так отчаянно искала выход.

– Но как же… – не могла успокоиться она, – если Николай Ордынцев любил вашего отца, то должен был, обязан был о нем позаботиться! Неужто, он даже завещания не оставил?!

Дана поглядела на нее странно – с удивлением:

– Забавно, что вы сказали о завещании. Я слышала, оно и впрямь было – только не в пользу моего отца. Кажется, он кому-то другому намеревался передать все свое состояние вместе с Ордынцевской усадьбой. По тому завещанию – если оно было – и отец кое-что получал. Но, то ли бумаги составили не верно, то ли еще что-то – завещание законной силы не получило. Я не знаю подробностей, Лара, а отец о том вспоминать не любит. Да и значение имеет лишь то, что никакого наследства папенька не получил. Всю жизнь он жил на подачки наших добрых друзей, за их счет и милость. Вы представить себе не можете, Лара, до чего это унизительно для человека с его гордостью и воспитанием. Что касается меня, то я и на приличную партию не особенно могла рассчитывать, – она сконфуженно отвела взгляд. – Злые языки распускали слухи, будто родители и вовсе не были повенчаны… Мне необычайно повезло встретить господина Харди. Он с первого же дня знакомства проявил ко мне интерес, а я, разумеется, его поощряла – глупо было бы не поощрять. А я не дура. – Она сурово поджала губы. – Тем более что господин Харди на все ради меня пошел, и все мои условия выполнил.

– Какие условия? – полюбопытствовала Лара.

Дана в этот раз молчала долго, будто подбирала слова, чтобы лучше объяснить:

– Видите ли, Лара, когда мы с отцом бывали на приемах в домах европейской знати, нас неизменно представляли с пышностью и фанфарами: «Русский граф, знаменитый представитель фамилии Ордынцевых, с дочерью», – пафосно процитировала Дана. – Папенька вынужден был поддерживать те слухи о титулах и знаменитой фамилии, иначе бы, ей-богу, нам пришлось голодать, всеми позабытыми. А на деле – что? Я бог знает из каких обрезков шила себе наряды, раз двадцать латала и перелицовывала папенькин сюртук, чтобы выглядеть хоть сколько-нибудь прилично. Вчерашнее платье, если хотите знать, я смастерила два года назад из украденной в столовой скатерти и лишь по-новому каждый раз пришивала кружева, дабы оно казалось модным. Потому, уж кто-кто, а я знаю цену громким титулам и пускаемой в глаза пыли! Я не поверила господину Харди. Я подумала сперва, что он такой же нищий аферист, как мы с отцом.

– Но после вы передумали?

– Передумала. Поскольку он сделал то, что нищий аферист сделать никак не мог. Я поставила господину Харди условие – выйду за него, ежели он вернет папеньке Ордынцевскую усадьбу. Это только на словах кажется просто, Лара. Усадьба принадлежала тогда тем самым родственникам отца, а они ни за что бы с нею не расстались. Если бы и расстались, то за баснословную сумму – тысячи… миллионы, может быть… мне даже представить сложно, сколько она стоит. Выкупить ее мог только сказочно богатый человек или волшебник какой – а господин Харди это сделал. Он для меня совершил невозможное.

«Выходит, господин Харди и правда ее любит… – сделала немудреный вывод Лара. – Зачем тратить такую прорву денег, чтобы получить руку девицы, которую не любишь?»

Пока Лара размышляла, как бы свести воедино и все рассказанное Даной, и совсем недвусмысленные взгляды господина Харди вчера за ужином, она как будто со стороны услышала свой задумчивый голос:

– Бедный господин Харди. Он сделал для вас невозможное – а вы изменяете ему с его другом…

На сей раз ее дерзость Дана не пропустила. Сердито свела аккуратные черные брови, но ответила достаточно ровно и рассудительно:

– Мне известно, что они ничуть не друзья. И я не изменяла жениху: с Константином Алексеевичем мы наедине-то впервые побыли лишь здесь, в пансионате, нынешней ночью. Гуляли вдоль берега и говорили о разном. Нам надо было поговорить, Лара, не осуждайте меня. А то, что вы видели в буфете… это случилось лишь раз. И этого больше не повторится – я все решила. Я выйду за Джейкоба Харди! Если, разумеется, вы, Лара, не вмешаетесь.

Голос ее звучал строго и решительно. Однако в глазах Лара угадывала бездну смятения, страх и мольбу. Ничего она не решила. Дана Ордынцева считала себя взрослой барышней, курила папиросы и целовалась с мужчинами. Но на самом деле она, похоже, не очень-то далеко ушла от Лары: точно так же боялась принимать важные для собственной жизни решения.

О чем была ее невысказанная мольба? Чтобы Лара не говорила ничего Харди? Или наоборот – сказала? И тем самым расстроила бы вынужденную помолвку.

– А если я расскажу ему? – смелее спросила тогда Лара.

– Вероятно, свадьба расстроится, – с заминкой ответила Дана.

– И вы выйдете за Константина Алексеевича?

Вопрос вовсе не испугал Дану – она об этом, конечно, думала. Но в ответ печально покачала головой:

– Вероятно, что нет. Он служит мелким клерком в той конторе и получает жалкое жалование, которого едва хватает, чтобы прокормится самому. А еще карты… он проигрывает огромные суммы, он весь в долгах. Какая уж тут женитьба?

Лара успела даже воздух в легкие набрать, чтобы скорее ей возразить – ведь есть же завещание! Кон получит пансионат в полное свое распоряжение, как только ему исполнится тридцать один, или когда женится. Тут даже мама-Юля ему не помешает!

Но Лара не смогла этого сказать почему-то. Будто ком в горле застрял. Сказать – означало предать матушку, встав на сторону ее врага. А что будет с пансионатом, родным Лариным домом, под руководством такого дельца, который и выучиться-то не сумел? А что станет с самой Ларой и матушкой?..

Лара промолчала. В конце концов, все еще может разрешиться миром – а сказать она всегда успеет.

И, все-таки чувствуя стыд за утаенную правду, Лара поспешила скорее скрыться с глаз.

– Не волнуйтесь, Дана, я не стану ничего рассказывать господину Харди о вас, – уже набегу заверила она.

Тем более что и впрямь следовало поторопиться: вспомнив о матушке, Лара вспомнила и то, что она звала ее, дабы обругать. Не обсушив платья, зажав туфли подмышкой, Лара, как была босиком, побежала прочь.

Лара торопилась. Подниматься наверх следовало по узкой тропинке среди валунов, которые и отделяли ее бухту от пляжа; а потом еще пришлось пролезть между прутьев решетки – Лара всегда возвращалась так. За этим-то своеобразным занятием – лазаньем сквозь забор – ее и застала madame Щукина. Разумеется, столь ярко начавшееся утро могло закончиться только так…

Глава 9. Хозяйка пансионата

Madame Щукина устроилась на площадке перед самым спуском к морю. Разложила на скамейке шифоновую юбку, не оставив и клочка свободного места, а подле нее, как верный раб, стоял Конни и обмахивал Щукину, будто опахалом, ее же шляпкой. Благо размеры шляпки это вполне позволяли. Madame, довольная тем, что подловила очередную Ларину неловкость, улыбалась и походила сейчас на кошку, наевшуюся сметаны.

– Ларочка, вот так чудная встреча! – с ядом заметила она, пока Лара лезла сквозь решетку. – Вы еще и босиком… Что ж, буду знать, милочка, что это модно в ваших краях? Ох, Богдана Александровна, и вы тут как тут?

Дана, оказывается, поспевала следом. Она тоже была без обуви и чулок, и тоже пролезла через прутья. Только стыдиться этого вовсе не собиралась, и теперь надевала свои туфельки, как ни в чем не бывало. На madame с Коном она бросила всего один короткий взгляд – кажется, одна Лара и заметила, как черны в этот момент стали ее глаза.

«Интересно, она и впрямь способна утопить соперницу?» – подумала тогда Лара.

Возможно, что-то почувствовала и Щукина: задеть Дану она ни разу больше не попыталась. Благо, ее девочка для битья никуда отойти с глаз до сих пор не посмела.

– Ларочка, – продолжила она, – право, если б я знала, что вам нечего одеть, то я еще вчера подарила бы вам несколько пар отличных кожаных ботинков, почти новых.

– Спасибо, madame, не стоит… – Лара не знала, куда себя деть от стыда и мялась, разглядывая свои до сих пор босые ноги.

– Ах, не скромничайте, милочка!..

– Лара, Богдана Александровна, рад встрече! – Кон, видимо, подумал, что она закончила, или же и ему наскучило слушать Щукину. – А мы остановились видом полюбоваться. Здесь ведь не было прежде этих деревьев, Лара, что-то я не припомню?

– Не было, – охотно переменила тему Лара, – да и скамейки не было, и забора над пропастью. И каменной плитки на земле тоже не было – Юлия Николаевна приказала место облагородить.

– Верно, – вспомнил Кон, со сладкой грустью глядя на море внизу, – при батюшке здесь какие-то бочки были свалены – на них и сидели.

– Да… – без голоса согласилась Лара, и у нее защемило сердце от тех воспоминаний.

Смотровая площадка возвышалась над морем. Отсюда прямо на пляж вела крутая каменная лестница – бог знает, кто ее строил, но она стояла здесь задолго до того, как Алексей Иванович выкупил пансионат. С двух других сторон площадку ограждала решетка каслинского литья, меж прутьями которой Лара и выбиралась на тропку к своей бухте. Впрочем, безопасным спуск был лишь слева, а справа начинался самый настоящий обрыв. Обрыв желтел глинистой землей с редкими каменными выступами да колючими кустами репейника, а кончался глубоко внизу серыми скалистыми валунами, щедро омываемыми морем. Свалишься – костей не соберешь.

– Это очень правильно, Ларочка, что ваша маменька занялась, наконец, делом, – снова влезла Щукина, – но следовало бы еще и тропинку камнем замостить, а то неудобно.

«Тебе дай волю – так все здесь камнем выложишь, не единой травинки не оставишь… – с тоскою подумала Лара».

Но она только улыбнулась, как всегда. Улыбка вышла жалкой, и Щукина, воодушевившись, продолжила:

– Вы все-таки, Ларочка, непременно загляните к Анне Григорьевне – я ее, голубушку, предупрежу, чтоб она все ненужное вам отдала.

– Спасибо, право, не надо… – блеяла Лара.

– Да не тушуйтесь, Ларочка, мне, слава богу, есть что одеть.

– Надеть.

– Что?.. – не поняла Щукина.

– Надеть, а не одеть, – повторил Конни чуть громче. – И уверяю вас, Ираида, Лариса в ваших подарках не нуждается!

Невероятно, но он, кажется, заступился за Лару. Она видела, как пылает его лицо, и как крепко стиснуты зубы – но все же не ожидала, что Конни скажет хоть что-то. Дана, кажется, удивилась не меньше.

Так и не сумев скрыть раздражения, он уронил шляпку Щукиной на скамью и отошел.

Впрочем, неловкой заминки не последовало, потому как и madame тотчас вскочила на ноги, с ужасом глядя куда-то вдаль:

– О, Боже… что это… это чудовище!

Все живо обернулись.

«Чудовище», свесив на бок розовый язык, яростным галопом мчалось по персиковому саду прямо навстречу компании. Не мудрено, что madame Щукина сделалась белее мела, можно было даже предположить, что она нынче прощалась с жизнью. Да что там Щукина, когда и Лара в тот миг сомневалась – уж не для того ли вырвалась ее любимица из вольера, что растерзать обидчицу хозяйки? Иначе, кто ж ее выпустил?

Ответ, впрочем, нашелся скоро.

– Стоять! – Окрик был негромким, но таким внушительным, что по стойке «смирно» вытянулась даже Щукина. Замерла в метре от растерявшейся Лары и собака: села у Лариных ног и радостно завиляла хвостом.

А принадлежал окрик господину Рахманову, который, чуть запыхавшись, бежал следом. В руках его был толстый кожаный ремень, служивший поводком для Бэтси.

Вот тут-то Лара сполна почувствовала, что значит ревновать. Ее прежде забавляло, что Бэтси не слушается никого, кроме нее; даже на Федьку, что кормил ее, собака огрызалась иной раз. И тут – какой-то неуклюжий мямля, недотепа в клетчатом чистеньком костюме – а эта предательница так охотно выполняет его команды?!

Впрочем, в тот миг, когда он велел собаке стоять, Рахманов вовсе не был похож на мямлю. Ведь даже Лара растерялась – а он, выходит, что нет. Но метаморфоза та была минутной, почти неуловимой, и вот уже Рахманов снова пристыжено прятал взгляд и заикался, как нерадивый школьник.

– Я… я… простите, хотел лишь прогуляться с вашей собакой, Лара… никак не думал, что она сорвется с поводка… простите, мне не стоило…

Лара тогда решила, что перемена эта ей лишь почудилась.

– Да, вам не стоило, – сердито ответила она, присев на корточки возле собаки, и принялась настойчиво гладить ее меж ушей. – Бэтси не кусается и первой не нападает никогда – ежели ее не трогать. Но все же это сторожевая собака! Отдайте поводок!

Она протянула ему раскрытую ладонь. И когда его ледяные, грубоватые, совсем не господские пальцы вложили ей в руку ремень – не выдержала. Подняла голову, чтобы заглянуть ему в лицо – и сей же миг впервые встретилась с его глазами.

Нет, ей не показалось тогда. В нем и правда была сила – столь мощная, давящая, беспощадная… немудрено, что он все время прячет взгляд. Можно сколько угодно изображать недотепу и заикаться, но прямой открытый взгляд всегда выдаст с головой истинную натуру. У Лары от ощущения это неведомой силы замерло сердце. Ни вздохнуть, ни шелохнуться она не смела – не смела и отвести глаз. Он сделал это сам, резко отвернувшись.

И вот уж чего Лара не ожидала – ей стало еще тяжелее и муторней. Кажется, жизнь бы отдала, лишь бы еще раз заглянуть ему в глаза. Сердце, отмерев, оглушительно билось теперь, отдаваясь где-то в висках, а щеки и уши пылали.

Когда она чуть опомнилась, то не знала, куда себя деть от стыда… но нет, никто из компании ничего не заметил: внимание было приковано только к собаке.

– Это не чудовище. Да это же… это Бэтси, да? Тот щенок? – услышала она голос Кона.

– Да, только щенок немножко вырос, – попыталась улыбнуться Лара.

Ей захотелось подняться, потому как она все еще сидела на корточках подле собаки, и сей же миг, предупредив желание, Рахманов подхватил ее под локоть. Лару удивило, что не было в его движении ни галантности, ни желания понравиться, ни рисовки – он словно бы машинально это сделал. Словно уже тысячу раз делал это прежде. Словно у них была тайна.

– Немножко! Да она с тебя ростом!

Кон и остальные по-прежнему ничего не замечали. Да и Лара не могла не порадоваться тому, как расцвело мрачное и изможденное лицо Кона, пока он трепал собаку за уши – сперва робко, потом все смелее и смелее. Бэтси позволила. Он и сам тогда рассмеялся, а в глазах как будто вспыхнул прежний, мальчишеский огонь.

– Ты помнишь, как качала ее в своей старой колыбели? Поверить не могу, что она там умещалась. Я рассказывал тебе, как выменял ее на рынке – за серебряные часы, что дарил отец? О, это целая история!

– Тысячу раз рассказывал, – отмахнулась Лара.

– Серебряные часы за это чудовище? – недоверчиво переспросила Щукинаа.

– Я и вам расскажу ту историю, Ираида, вы умрете со смеху! – воскликнул Кон и, окончательно забывшись, попытался ухватить ее за руку, чтобы и она погладила Бэтси.

Madame боязливо подчинилась.

А у Лары уже и сил улыбаться не было – у нее подкашивались ноги, будто она весь день провела за работой. Ей жаль было отойти от Рахманова и разрушить ту непонятную связь, что возникла меж ними. Но она все-таки сделала пару шагов и опустилась на скамью, где прежде сидела Щукина.

Щенка подарил Кон, это было как раз на Ларины именины, перед самым его отъездом. Собаку Лара сразу полюбила всем сердцем, учила, ухаживала, кормила с рук. И, теребя короткую абрикосового окраса шерсть, вполголоса рассказывала, как скучает она по Кону. Даже в постель с собою брала – до тех пор, по крайней мере, пока Бэтси не перестала в той постели помещаться.

Матушка зло называла Бэтси «чудовищем» и «лошадью», и Кон, наверное, икал без продыху в своем Петербурге, поскольку всякий раз, когда мама-Юля видела собаку, она не уставала ругать его, что, дескать, и тут он удружил.

Но Ларе все было нипочем – она так и продолжала бы тайком водить Бэтси на свою мансарду, если бы однажды в сумрачном коридоре с нею не столкнулась их постоялица, пожилая женщина слабая здоровьем…

Старушка выжила.

После того, как очнулась, она даже не грешила на Бэтси: рассказывала всем, про какого-то Цербера, который бросился на нее и хотел утащить в преисподнюю. Да ничего подобного – Бэтси на нее поглядела только! И разве похожа она на Цербера? Совсем не похожа: у нее карие добрые глаза, большие черные уши, которыми она смешно трясет, когда одолевают комары, и прохладный розовый язык.

И все же после той истории Лара сама отвела любимицу во внутренний двор. Скрепя сердце посадила на цепь и попросила Федьку огородить для нее вольер.

– Какое странное имя для такой большой собаки – Бэтси… – негромко сообщила Дана, присевшая рядом на скамью. А потом столь же негромко добавила: – Если ваша Бэтси сожрет эту змею, то, клянусь, я полюблю ее всем сердцем.

Лара повернулась, чтобы нехотя ей возразить, но вместо этого ахнула:

– Что вы делаете?!

А Дана, пользуясь тем, что все заняты собакой, подняла со скамейки забытую шляпку Щукиной и легким движением запустила ее в небо над обрывом. С замиранием сердца Лара следила, как та вращается в воздухе, теряя свои страусовые перья.

– Madame Щукина будет недовольна… – покачала головою Лара. – Так нельзя.

– Можно, если никто не видит.

Глаза Даны были теперь столь черны и безжалостны, что Ларе сделалось не по себе. Стараясь ни на кого больше не смотреть, она поднялась и поспешила уйти в дом. Неизбежная ругань мамы-Юли теперь уж, кажется, совсем ее не пугала.

А зря.

* * *

Всю свою жизнь Юлия Николаевна Ласточкина просыпалась раньше всех в пансионате, порой опережая и петухов. Лишь последние год-полтора начала изменять своему принципу, позволяя будить себя кому-то из горничных.

– Мне, Ларочка, ничего в жизни легко не давалось – всю жизнь я с кем-то да воевала за место потеплей, – рассказывала маменька когда-то давно. – Сперва лучшей горничной стать – а штат-то в те года Алексей Иваныч держал аж из семи девиц. Ну, куда столько, скажи на милость, ежели и двое управиться могут? Вот… а как стала лучшей, тут уж сам бог велел за место старшей бороться. Ей на два рубля больше платили, а работа та же! Со старшей я, конечно, долго воевала… – хмыкнула она, вспоминая, – бой-баба была, никому спуску не давала. Пакостничала ей, конечно, чего уж греха таить. А как иначе? Ну, да совесть моя чиста: она в итоге замуж за купца какого-то выскочила да и уехала с ним в Царицын. А уж экономку-то сместить труда особливого не составило: я и так, почитай, всю ее работу делала – и сообразительней была, и попроворней. Да и помоложе. Потом уж Алексей Иваныч, царствие ему небесное, всему меня научил, как дела большие вести: с какими людьми знакомство держать, кому на лапу давать, чтоб проверками не мордовали, да и прочую бухгалтерию соблюдать. А вставала я всегда первой в пансионате – чтоб наперед всех все знать. И никому ж я никогда не доверяла… Никому! Даже Алексею Ивановичу не до конца верила. Мужчинам, Ларочка, вовсе верить нельзя. Хоть Алексей Иванович и не чета многим был. – Она вздохнула горько и сказала, под конец: – Тебе только и могу верить, девочка моя. И научу тебя тоже всему – ты, главное, меня слушайся, не перечь.