Текст книги ""Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

Соавторы: Анастасия Логинова,Анатолий Матвиенко,Харальд Хорф,Влад Радин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 132 (всего у книги 227 страниц)

Он, распахнув сорочку, стоял перед нею, а в грудь ему – там, где сердце – упиралось острие трехгранного кинжала. Тот кинжал Лара держала в своих руках. И еще целую вечность, казалось, не могла разжать ладоней, будто неведомая сила их сковала – а потом отступила. И с металлическим звоном кинжал упал на серые камни. Лара всхлипнула и осторожно, боясь, что он оттолкнет, положила руки Мите на плечи.

– Это я… это правда я! – горячо зашептала она, еще не веря, что освободилась. Самой себе не веря.

А он верил – наверное, даже умирая, верил бы, что она, его Лара, победит. Он так и не сказал ни слова, только улыбался несколько ошалело да безотрывно смотрел ей в глаза. Молчал – но Ларе казалось, она знает все его мысли до последней. Это ли не колдовство?

– Знаю, что ты, – наконец, произнес Митя.

Прижал ее к себе так, что Лара едва не задохнулась, коротко и горячо поцеловал в висок и тотчас отпустил – бросился к Дане и Джейкобу.

Дана жива была, слава Богу, с помощью Джейкоба и Мити приподняться с пола. А Джейкоб и вовсе был уж на ногах. И первым же делом спросил:

– Лара, волосы Мары и Ордынцева – они у вас?

Лара скользнула рукой в карман платья, удостоверившись, что тугой жгутик из локонов – настоящих, вынутый Марой из медальона – все еще там.

Но отчего-то сказать «да» не сумела. Мара ли еще была над нею властна или что-то другое – но Лара лишь с мольбой смотрела на Джейкоба и молчала.

А он словно о ее мыслях догадался. Подошел и неласково встряхнул за плечи:

– Еще ничего не кончено, разве не видите?!

Да, ничего не кончено – Лара знала сама.

Из-за зубчатой стены башни, там где Лара бросила кинжал, в серое свинцовое небо медленно поднимался столб черного дыма.

– Сожгите волосы, Лара! – снова повысил голос Джейкоб. – Это должны сделать вы – вы сама!

А после, чертыхаясь, бросился к жаровне. Вернул ее на место, швырнул внутрь горсть здесь же подобранных углей, еще тлеющих, и рванул рукав собственной сорочки – чтобы поджечь. Ветер неистово бушевал, сбивал с ног и, верно, не обошлось без колдовства – но пламя в умелых руках Джейкоба занялось быстро.

Лара же, сжав в кулаке тугой жгутик из волос, собрала все свое самообладание, чтобы сказать решительно и твердо:

– Джейкоб, не просите меня, я не сделаю этого.

– Почему? Вам жалко Мару?

– Нет…

– Вашего отца? Он и впрямь лишь жертва Мары – по ее вине его дух и теперь не может успокоиться! Но вы не убиваете – вы освобождаете его, Лара. Как же вы не поймете?! Ваши родители уже мертвы!

– Мертвы… – Лара все-таки не выдержала, и голос ее сорвался на рыдания. – Мертвы – но он жив лишь благодаря частичке души моего отца! Это вы не понимаете!

Джейкоб и сам осекся: верно, не думал об этом прежде.

До чего же благодарна она была Мите, что он тотчас оказался рядом – обнял за плечи, прижал ее голову к груди, а у Джейкоба потребовал:

– Быть может, есть другой способ? Выдумайте хоть что-то!

– Нет другого способа, – жестко отозвался Джейкоб. – Так суждено, видать…

– Есть! Наверняка есть! – перебила Лара. И яростно пообещала: – Вам придется силой отобрать – сама не отдам!

Митя снова ее поддержал, протянул ладонь:

– Лучше мне отдай – вернее будет.

И то правда. Лара, ничуть не сомневаясь, вложила жгут из волос в его раскрытую ладонь.

Она не ждала подвоха. Совершенно не была готова к такому коварству, когда Митя, так и не коснувшись волос, отвел руку. А после, быстрым ловким движением подтолкнул Ларину ладонь так – чтобы волосы, описав небольшую дугу, угодили прямо в жаровню.

– Нет!..

Лара, дико, нечеловечески вскрикнув, бросилась, было, руками в пламя – да Митя живо схватил ее в охапку. Намертво прижал к себе, не дав шелохнуться. Жадно смотрел в глаза – и говорил удивительно спокойно:

– Не надо. Не плачь – не хочу видеть твои слезы. Все что случится, случится правильно, как надо. Я теперь знаю тебя, Лара, и если для этого нужно было жить, как я жил эти десять лет, а теперь умереть – то пускай. Оно того стоит.

А потом, сдавленно охнув, он начал оседать на пол – как прежде Дана и Джейкоб.

– Держи меня за руку, не отпускай, – сказал он. – Пока держишь – я буду знать, что живой.

– Нет, нет, нет…

Лара сжалась, напряженная как струна – но отпустить не посмела. Будто и впрямь лишь от нее все зависит. Будто и впрямь, если отпустит – он умрет. Обеими руками она держала его сухую жилистую руку и сквозь пелену слез смотрела, как опускаются его веки.

Кричала, корчась в муках, покидая навсегда этот мир, ведьма Мара – но Лара и не слышала того.

Она смотрела, как губы Мити судорожно хватают воздух – а потом… Потом он затих. И с последним вздохом из его разомкнутых губ вырвалась слабая струйка черного дыма.

Лара до сих пор держала его руку – держала бы вечно. И невольно следила, как дым поднимается высоко над ее головой. Смотрела, как искрится и преображается. Не сумела сдержать жалобного всхлипа, как в дыму отчетливо показалось лицо графа Ордынцева. Ее отца. Глаза его нынче были не такими как на старом фото: он смотрел не в холодный объектив – он смотрел на Лару. Он улыбался ей, тосковал с нею, радовался и гордился за нее. А потом дым бережно коснулся Лариной щеки – и рассеялся. Теперь уж навсегда.

Когда же Лара снова наклонилась к Мите, то не смогла сдержать сдавленного крика: как тогда волосы у виска слиплись от бурой крови, а распахнутые глаза бессмысленно смотрели в небо.

– Лара, отойдите…

Это Джейкоб настойчиво взял ее за плечи и пытался увести.

– Нет… – всхлипнула она и крепче стиснула Митину руку. – Нет!

– Отойдите, я помогу!

Не дождавшись ее согласия, Джейкоб все-таки оттеснил Лару, хотя рук их разъединить так и не сумел. Но он сел подле Мити и положил ладонь на его лоб.

– Что вы делаете?.. – похолодела Лара.

– То, что еще тогда следовало сделать. Я ведь и впрямь виноват перед ним. И перед вами.

– Не надо, Джейкоб, не надо…

Она осеклась, когда он поднял на нее взгляд, как будто спрашивая: и впрямь не надо? Договорить Лара не сумела. Каково это решать – кому жить, а кому нет. А Джейкоб все понял по-своему: залихватски улыбнулся ей и даже как будто подмигнул.

– А как же Дана? – еще пыталась вразумить его Лара. – Ведь она… неужто вы не заметили ничего?

– Это все колдовство, – перебил он, – происки Мары. Следствие того, что она сплела наши души и волосы. Уверяю, Дана и думать обо мне забудет, когда очнется.

– Я не забуду…

– Забудете, – пообещал Джейкоб.

Лара не посмела больше ничего сказать. Сжимая руку Мити, во все глаза она смотрела – не иначе как сама жизнь голубыми всполохами света перетекала от одного мужчине другому.

…А потом, растратив последнюю каплю жизни, Джейкоб улыбнулся ей тускло, в самый последний раз – и исчез. Растворился. И только золотая пыльца искрилась в пасмурном небе над Лариной головой. Она оседала, ласково щекоча ее лицо, оставаясь на ресницах и волосах, иссушая Ларины слезы.

Все еще глядя вверх, в небо, Лара почувствовала, как ладонь Мити слабо сжала ее руку.

Эпилог

Вечер подступил незаметно.

Дана, слава богу, понемногу приходила в себя. Лара заглянула к ней лишь раз – удостоверилась, что все хорошо, а потом поспешила к матушке. Одна, без Мити. Слишком о многом хотелось сказать, расспросить, покаяться за дурной, бесчеловечный поступок, когда сбежала. Лара ненавидела себя прежнюю. Не верила, что виною тому поведению был лишь медальон. Видно, и впрямь было что-то в ней самой, что-то темное – раз Мара едва не одержала победу.

Кто знает, быть может, проявилось это темное куда раньше – если бы не мама-Юля. Матушка.

– Не любила я, когда ты меня мамой звала, всякий раз тогда вспоминала, кто настоящая твоя мать. Смотрела тебе в глаза – а видела ее.

Матушка плотнее сжала губы – но лишь для того, чтоб не было видно, как они дрожат.

– А нынче, – договорила она, – когда ты мне фотокарточку эту показала, обозлилась… до красной пелены перед глазами обозлилась, что ты не меня мамою назвала, а эту…

Лара не позволила ей закончить – бросилась ей на шею и обняла крепко. Всем сердцем хотела, чтобы и матушка, и сама Лара забыли бы все, что произошло за этот бесконечный день.

Лара многое теперь видела иначе. И знала многое, чего знать была не должна. Лара знала, что Мара заняла тело несчастной Анны Григорьевны давно, еще в Тихоморске – в попытках ближе подобраться к Стаховскому. И там же, в гостинице, случайно увидела Александра Наумовича, так похожего на ее возлюбленного. За ним-то и поехала в «Ласточку». А позже, чтобы вызвать его жалость и иметь повод остановиться в усадьбе – жестоко столкнула актрису Щукину в море.

Останутся ли после всего прочего Ордынцевы, отец и дочь, в усадьбе? Наверное. Те, кто присматривают за порядком, позаботились, стерев болезненные воспоминания…

Исчез не только сам Джейкоб Харди, исчезли и воспоминания о нем – он не обманул.

Впрочем, когда Конни набрался храбрости и таки попросил руки Даны – та ему отказала. Хоть причин и не нашлось: она не была более ничьей невестой. И столь часто потом Лара находила Дану Ордынцеву одну, с затаенной печалью глядящую ввысь, на ласточек, резвящихся над морем, что порой казалось, будто она помнит…

Конни же не терял надежды добиться ее расположения. Ради одной лишь Даны, наверное, он смирил гордость и выпросил у мачехи прощения. Выпросил, чтобы та дала ему второй шанс и заново оплатила учебу в университете. Глядишь, и правда выучится. Человек на многое способен, когда у него появляется цель.

А Митя… Лара нашла его в бухте возле лодочного сарая. Как всегда наклонив голову вбок, он стоял напротив мольберта с портретом, написанным Ларой – портретом Джейкоба. А когда увидел Лару, то как будто смутился и поспешил отойти, приблизился к самой кромке моря.

Она подошла и положила голову ему на плечо. Спросила:

– Как твоя голова?

– Хорошо, – скомкано ответил он, и по голосу его было ясно, что ежели и мучает что-то, то не привычная мигрень.

Лара тогда подняла голову и нашла его глаза. Он признался:

– Меня порой охватывает страх, Лара: что если теперь, когда во мне нет души Ордынцева, я вдруг стану собою прежним? Негодяем Митькой. Что если… – он оглянулся на портрет, – если его жертва была напрасной? Я ведь вместо него как будто теперь живу. Чем я заслужил такую честь?!

Лара обняла его крепче.

– Значит, заслужил, – ответила спокойно. – Я не позволю тебе стать прежним, обещаю. И знаешь, раз ты задаешься теперь такими вопросами – это уже означает, что прежним тебе не быть.

Лара снова нашла его глаза и дождалась, наконец, покуда их тронула ласковая улыбка. Он поверил ей. Или, по крайней мере, захотел поверить. А Лара уютно устроила голову на его груди.

А потом вдруг встрепенулась и спросила:

– Как же ты теперь станешь работать в полиции, ежели потерял свой дар?! – Лара и впрямь испугалась за него.

И тем, наверное, развеселила Митю по-настоящему:

– Как все прочие агенты, вероятно. Как-то же они справляются без волшебного дара? Иногда более чем успешно справляются, прошу заметить. Придется и мне научиться.

Лара улыбнулась – оттого что Митя шутил. Кажется, он делал это впервые на ее памяти. А потом он коротко поцеловал ее в висок и сказал:

– Мне не терпится познакомить тебя с отцом. Он понравится тебе, ей-богу. Необыкновенный человек! Когда… после той ночи я ушел из дома Акулины, то перепугался настолько, что бежал и бежал – как можно дальше отсюда. Решил добраться до Петербурга. А там бродяжничал, конечно… может, и прежнюю бы жизнь начал – уже близок был к этому. А он подобрал меня. Дал кров, выучил. Фамилию его я позже взял сам – по бумагам-то я ему вовсе не сын. Ты ведь уедешь со мною в Петербург?

Митя спросил это, потому как глаза Лары нынче были полны страха – рассеянны.

Он понял ее рассеянность по-своему и спохватился. Полез в карман сюртука и протянул Ларе на ладони кольцо. Необыкновенно красивое кольцо – тонкое и изящное, усыпанное крохотными бриллиантами. Лара даже перепугалась сперва: не вернулся ли Митя к воровским делам? Кольцо это, на ее неискушенный взгляд, едва ли мог позволить себе агент полицейского сыска.

А тот как будто угадал ее мысли и вновь развеселился:

– Да нет же – твоя матушка дала мне его! И строго-настрого наказала, чтобы сватался я к тебе непременно с ним. И чтобы обвенчались мы здесь, в церкви, где тебя крестили. Лара, – Митя легонько коснулся ее подбородка, чтобы заглянуть в глаза, – Лара, это кольцо Николай Ордынцев подарил в честь помолвки твоей матушке. Она сохранила его для тебя. Так ты согласна?

Что могла ответить ему Лара? Она захлебывалась своим счастьем и, вместе с тем, испытывала за него жгучий стыд. И Джейкоб, и Анна Григорьевна… и матушка ранена, и бедная Дана так страдает, и Конни мучается… Как же можно быть счастливой, когда вокруг столько боли и несправедливости?

Или все-таки можно?

Митя понял ее смятение. Надел кольцо ей на палец молча, не требуя ответа. Странное дело – он ведь потерял свой дар слышать ее мысли, а у Лары так вовсе его не было никогда. И, тем не менее, она чувствовала, что они могут разговаривать совсем без слов. Магия да и только. Обыкновенная бытовая магия.

И еще он знал, наверное, как страшно Ларе впервые покидать родные места. Как страшно ехать в чужой холодный Петербург. Страшно – даже с согласия матушки. И все-таки Лара готова была попробовать. Ведь не узнаешь, что скрыто за дверью, покуда не откроешь ее.

К тому же, говорят, в Петербурге тоже есть море.

Анастасия Логинова
Алмазная пыль

Глава 1. Доротея

Я сразу поняла, что эта кукла особенная. Дело даже не в том, что у нее настоящие человеческие волосы: в XIX веке часто прошивали кукол именно живыми волосами, и в моей коллекции уже была одна такая. Но эта совершенно на нее не похожа. Наверное, глаза ее меня заворожили: огромные, стеклянные, густо-синего цвета с тончайшими золотыми прожилками на радужке. Они были отлиты с таким поразительным мастерством, что создавалось впечатление, будто кукла смотрела на меня все то время, пока мы с продавцом сговаривались о цене.

Продавец, кстати, мне не понравился. Мы встретились в макдачной на Лиговке, и он с аппетитом уплетал бургер, когда я вошла – а после едва промокнул руки салфеткой, прежде чем поднять куклу девятнадцатого века (!!!) в оригинальном, как он утверждал, аутфите[5]! Назвался Яковом, и то как-то неуверенно. Имя наверняка выдумал. А уж когда озвучил цену, совершенно мизерную для оригинала – я поняла: мошенник. И кукла его – новодел «под старину».

Но потом я взяла на руки увесистое тряпичное тельце и увидела, как склонилась набок фарфоровая головка – будто живая. И только теперь отметила, что волосы ее почти такого же сумасшедшего медного оттенка, как мои собственные. Эта кукла должна быть моей. Черт с ним, что поддельная, за такую цену переживу.

А Яков этот вообще странный тип: ему будто было наплевать и на куклу, и на сделку, и даже на эсэмэску об оплате, что упала ему на телефон. Жрал свой бургер и нахваливал, как с голодного края сбежал.

Жаль, что это меня не насторожило.

– Марго! – крикнул он вдогонку, когда я, бережно держа куклу, уже вышла на парковку. – Вы не удаляйте пока мой номер. Может, пригодится еще.

– Сдался ты мне сто лет… – буркнула я под нос и даже головы не повернула.

Домой я вернулась к ночи, а весь день моталась по рабочим делам: куклы – это хобби, на которое я трачу все свободные деньги, а на хлеб вообще-то зарабатываю веб-дизайном.

Что касается моей жизни, то вышла она самой обыкновенной, даже внимания заострить не на чем. Родилась двадцать семь лет назад в Магнитогорске, городок такой есть на Урале; была старшей из трех сестер и, сколько себя помню, нянчилась с малышней. С тех пор бегу подальше, едва заслышав детский плач. Привычка. Единственной отдушиной тогда было шитье на кукол – тех самых подделок под «Барби» с дутым телом и волосами-мочалкой, все девчонки 90-х с такими играли. А я не столько играла, сколько рисовала наряды, да после по этим эскизам обшивала своих кукол с головы до ног: мечтала стать модельером, как вырасту. Родители в этом углядели великий талант к рисованию и отдали меня в художественную школу.

В семнадцать, едва получив аттестат, я сбежала из своего Магнитогорска, на бюджет поступила в Санкт-Петербургский вуз. Модельером я, конечно, не стала, но отчасти моя профессия и правда связана с искусством. Мой последний проект – рекламу стеклопакетов – заказчик назвал «офигительным». Это успех. Определенно.

В двадцать три я ненадолго сходила замуж, а сейчас свободна и независима, и вместо сорока кошек у меня сорок кукол. Ну хорошо, не сорок. Семьдесят две ровно. Подавляющее число из них это коллекционные «Барби», «Монстер Хай» и кастомные «Блайз», с десяток «гэдээровских» красавиц 30-60 годов, разномастные авторские куколки и несколько особенно редких экземпляров рубежа XIX-XX веков. У каждой из них есть имя, история, место на полке в застекленных шкафах из Икеи и как минимум четыре сменных аутфита, сшитых мной собственноручно.

Доротея стала семьдесят третьей.

Телефон Якова я удалила тем же вечером, пока доедала заказанные на дом роллы; тогда же созвонилась со своим старым проверенным оценщиком, чтобы наверняка выяснить происхождение новой куклы. Договорились на понедельник, а пока что, помыв посуду, почистив зубы, я пристроила Доротею в кресле напротив кровати – а найти для нее место в шкафу решила завтра, после того, как при дневном свете изучу все плюсы и минусы своего приобретения.

Не тут-то было.

Я проснулась оттого, что с меня стаскивали одеяло. За окном клонился к завершению октябрь, и не могу сказать, что в комнате было особенно жарко. Потому замерзла я быстро и с неудовольствием поежилась. Пошарила рукой и нашла край одеяла уже в ногах. Дернула – и сразу поняла, что оно за что-то зацепилось. Дернула второй раз – и услышала грохот, от которого сон улетучился мгновенно, а сама я тотчас оказалась на ногах, минуя все прочие стадии.

На часах светились в ночи красные цифры «03:11».

Даже в темноте я разглядела, что тонкое пестрое одеяло как-то странно намотано на ручку новой куклы… Которая вовсе уже не сидела в кресле, а, упав навзничь, валялась на полу возле моей кровати.

– Чертовщина… – пробормотала я.

А потом сама себя уговорила, что кукла просто упала. Наверное, усадила я ее неустойчиво – вот она и свалилась, да еще и одеяло мое зацепила при этом. Да. Не спрыгнула же она с кресла и не подошла ко мне сама на своих маленьких кукольных ножках?..

Полминуты я себя в этом убеждала и, наконец, убедила. Сделала робкий шаг. Медленно-медленно, готовая ко всему на свете, подняла Доротею с пола. Ничего не произошло. Синие с золотыми искрами глаза невозмутимо смотрели поверх моего плеча. Кукла как кукла. Я осторожно пригладила ее растрепавшиеся рыжие кудри и цокнула языком, отругав сама себя. Головка ведь фарфоровая: запросто могла разбиться! И это стало последней моей здравой мыслью, потому что в следующий миг Доротея скосила свои стеклянные глаза на мое лицо. И тут же вернула их на место.

Самое забавное – я тогда даже не шелохнулась. Тупо смотрела на фарфоровое личико и гадала, сделает ли она глазами так еще раз? Сделала. А потом приоткрыла карминово-красные губки, будто хотела что-то сказать. Только я не услышала.

Дико вскрикнув – так, что, наверное, меня услышала мама в Магнитогорске, – я отбросила куклу в сторону. Опять, минуя промежуточные стадии, оказалась с ногами на кровати. Как щитом отгородилась своим пестрым одеялом и первым делом потянулась к мобильнику. Кого вызывать? Полицию? Скорую? Или сразу психушку? Так и не решив, я попятилась. Хорошо помнила, что входная дверь из съемной квартиры-студии за моей спиной – каких-то десять шагов. Лишь бы дьявольское создание не бросилась на меня прежде.

А она могла… я собственными глазами видела, как кукла перегнулась пополам своим тряпичным тельцем и села на ворсистом ковре. Медленно, будто через силу, так, что в тишине я слышала хруст фарфора, повернула голову. Снова разомкнула карминовые губки:

– Маргарита… – позвала она тоненьким, обманчиво-детским голоском. – Ты должна отнести меня к девочке, Маргарита. И не вздумай больше орать, как дура. Маргарита!

Нарисованные брови хмурились: кукла была мной недовольна.

Наверное, у меня больше не осталось сил, только поэтому я не заорала снова. Лишь швырнула в нее пестрое одеяло, а мобильник, увесистый айфон в корпусе с алюминиевой рамкой, решила оставить, чтоб было чем отбиваться в самом крайнем случае. И в какой-то момент даже подумала, что он не наступит, этот крайний случай – лопатки мои прижались к двери. И я, не медля больше ни секунды, повернула ручку да бочком-бочком выбралась вон…

Захлопнула за собой и снова попятилась, пока не приросла спиной к новой стенке, и только здесь, наконец, перевела дух.

Что это было? Я запоздало ущипнула себя за руку и лишний раз убедилась, что не сплю. И еще я успела пожалеть, что хотя бы джинсы не догадалась захватить или тапочки: холодно. Да и глупо стоять на лестничной площадке босиком, в пижамных шортах да майке-тельняшке. Разумеется, как только я это обнаружила – услышала чужие шаги. А через миг на меня едва не налетела незнакомая тетка. Не соседка. Ну точно не соседка – одета она была черте во что: в темно-коричневое глухое платье и нелепый белый фартук с кружевами. А в руках держала подсвечник, самый настоящий, бронзовый, что ли… Что самое забавное, смотрела она на меня так, будто это я сбежала с костюмированной вечеринки, а не она. А потом девица задала вопрос, на который я в самом деле не нашлась, что ответить:

– Ты откуда взялась?

«Это ты откуда взялась?!» – собиралась уж парировать я – но отвлеклась.

Только сейчас я осознала, что помещение это не очень-то похоже на лестничную клетку в нашем доме. Вместо штукатуренных стен с накарябанной надписью «Анжела – дура» – обои в безвкусный цветочек. Вместо яркого электрического освещения – глухая тьма, которую лишь слега разряжал свет от восковой свечки в руках женщины.

На месте же стальной двери моей съемной студии теперь была ярко-белая солидная деревянная дверь с золоченой резьбой и шарообразной ручкой. «KG» было выгравировано на той ручке. Я ни о чем не думала тогда, просто повернула ее и толкнула дверь внутрь.

Это оказалась уже не родная квартира-студия. Это было место, которое я никогда прежде не видела. Здесь даже пахло иначе. И первое, что я сумела выхватить взглядом – дьявольская Доротея, как ни в чем не бывало сидящая на узкой гладко заправленной кровати. Она улыбалась и, чуть наклонив фарфоровую головку, требовательно смотрела мне в глаза.

Все-таки нужно было вызывать психушку. Или еще не поздно? Айфон я по-прежнему крепко прижимала к груди обеими руками.

– Так это же барышнина кукла! – воскликнула за спиной тетка в фартуке. Вбежала внутрь и неделикатно сунула Доротею себе под мышку. – Так вы гувернантка, что ли, новая?! Так и сказали б сразу – а мы куклу эту уж ищем, ищем по всему дому… Идемте! Да накиньте на себя что-нить, а то стыдоба.

– Чего?.. – только и сумела переспросить я.

А женщина всплеснула руками. Принялась ворчать себе под нос и, покрутившись в темноте, нашла какой-то балахон снова в дурацкий цветочек – еще более нелепый наряд, чем ее фартук. Но сил сопротивляться у меня не было, и она через голову накинула это одеяние на меня.

– «Чего»… – передразнила женщина. – Рубашку, говорю, хоть накиньте. Вы нерусская, что ль?

Да я-то русская. А вот она говорила странно, как будто с акцентом. Но слышала я ее словно через слой ваты. И все пыталась решить, что мне делать. Позвонить в полицию? Бежать подальше из этого дурдома? Или все-таки подождать, когда все прояснится хоть чуть-чуть? Еще теплилась у меня надежда, что это все-таки сон. Ну или чей-то дурацкий розыгрыш: мой бывший муж как раз отличался чувством юмора, не имеющим никаких границ. Лишь поэтому я и позволила провести себя через темный ночной коридор к некой барышне.

А барышней оказалась самая настоящая девчонка лет девяти. Худенькая, с огромными голубыми глазищами и копной светлых подвитых волос. Она сжалась в комок на огромной кровати с тюлевым балдахином, обняла себя за колени и, озираясь, хныкала:

– Пусть уйдут… скажите им, пусть уйдут…

Она говорила это не нам.

Девочка как затравленный зверек смотрела в пустые углы своей спальни и велела «им» уйти. Это совсем не было похоже на игру или розыгрыш. Это было похоже на что-то, отчего у меня по позвоночнику пробежал вихрь мурашек – а женщина в фартуке, неловко мявшаяся у порога, начала вдруг размашисто креститься.

– Я пойду, мне там надо… а вы уж сами управитесь… – проблеяла она и неловко сунула куклу мне прежде чем сбежать.

– Доротея! – Тут же воскликнула девчонка и так неподдельно обрадовалась, что мне ничего не оставалась, как отдать ей эту куклу. – Доротея, милая моя, как же я рада, что ты нашлась!

Хотя бы про «них» она как будто забыла.

Я жадно оглянулась на порог, но женщины в фартуке уже и след простыл.

Девочка обнимала мою куклу крепко, жалась к ней, как к единственной защите – а плечи мелко дрожали. Она обнимала ее и продолжала плакать. Как-то совершенно не по-детски плакать. Я всегда только морщилась при виде капризничающих детей и торопилась уйти подальше, а тут… это ведь не просто капризы. Не какая-то некупленная игрушка, и не запрет на сладости. Что же за горе такое случилось у этой розовощекой красивой девочки, одетой в шелк и кружева?

– Не плач, – неловко попросила я и села к ней на кровать. – Ну хочешь, я оставлю Доротею тебе. Хочешь?

Девочка еще раз всхлипнула и впервые подняла заплаканное личико на меня. Глаза у нее были такие же как и слезы – не детские. Вместо ответа она мелко закивала, а вслух громким шепотом произнесла:

– Они здесь. Они смотрят на меня. Прогоните их… пожалуйста, прогоните…

И, ахнув, подняла глаза точно поверх моей головы.

– Они… здесь? – сглотнув, переспросила я. – За моей спиной?

Она медленно кивнула, не опуская взгляда.

Моей спины тогда и правда коснулось что-то холодное – я не видела, но готова была в этом поклясться. А волосы у висков шелохнулись от ледяного дыхания…

Не знаю, где я набралась смелости, но все-таки обернулась.

Никого.

Прошлась взглядом по ночным стенам, затянутым розовым переливчатым шелком. Ощупала глазами огромное золоченое бра на стене с пятью торчащими из него свечами. Нет, все-таки не свечами – светильниками, стилизованными под свечи. Хотя, где-то в конце XIX века, если мне не изменяет память, как раз уже начали пользоваться светильниками – газовыми, а то и электрическими, не помню.

Было здесь много всего, но одного не было точно. Никаких загадочных «их», которые якобы дышали мне в затылок. Даже в самых темных углах пусто.

– Здесь нет никого, – с сомнением сказала я тогда.

А девочка по-взрослому упрямо качнула головой:

– Они здесь. И они смотрят.

– И пускай смотрят, – вдруг нашлась я. – Тронуть тебя они все равно не посмеют. А если и посмеют, то я их прогоню.

Она снова качнула головой:

– Ты не сможешь. Никто не сможет. Даже когда батюшка Гавриил приходил, то они ушли лишь ненадолго – а потом вернулись.

– Я сказала смогу – значит, смогу!

Вообще-то у меня кровь стыла от таких разговоров, но я изо всех сил старалась, чтобы голос не дрожал.

Чтобы девочка поверила, я даже поближе подтащила кресло, оказавшееся невероятно удобным, и забралась в него с ногами в полной готовности защищаться от неведомых «них». Я смирилась. Решила, что дождусь, пока девчонка уснет, найду кого-нибудь и выясню, что за чертовщина здесь творится.

Не вышло. Кресло было слишком удобным: не знаю, как девочка, но я пригрелась и уснула очень быстро.

А проснулась оттого, что утреннее солнце загородила от меня чья-то тень. Я поморщилась во сне. Тень угрожающе кашлянула, и пришлось открыть глаза. Нет, все-таки это был не сон. А если розыгрыш, то он порядком уже затянулся и начал меня утомлять.

– Новая гувернантка, я полагаю? – спросила «тень» низким женским голосом. – Кто вас нанял? Господин фон Гирс?

Дальше я уже не слышала.

– Хватит! – рявкнула я, поднявшись во весь свой рост. – Это вас кто нанял? Прекратите этот цирк! Хоть бы ребенка постыдились втягивать!

Женщина была примерно моих лет: высокая фигуристая шатенка с гладко зачесанными волосами и в черном строгом платье, отлично, надо сказать, стилизованном под начало XX века. Пожалуй даже, что это настоящий шелк. Да и актрисой она оказалась отменной, профессионалка, наверное. И все же после того как я приперла ее к стенке, продолжать было бессмысленно, и с полминуты женщина не знала, что и сказать. Глупо хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Вот-вот она должна была сдаться: жалко улыбнуться и сказать «Сюрприз!». Ну или что-то в этом роде.

Только она этого не сделала.

Лицо незнакомки вдруг исказилось злобной гримасой, а по щекам пошли красные пятна. Руки она сжала в кулачки и аж затряслась, перед тем как рявкнуть так, что ее голос эхом вознесся к расписному потолку:

– Вон! Немедленно убирайтесь вон!

– Дурдом какой-то… – прокомментировала я.

С жалостью поглядела на свою куклу, которую прижимала к себе давно проснувшаяся девочка. Но не отбирать же у ребенка? Я отчаянно махнула рукой и, как была, босиком и в дурацкой ночной рубашке, больше похожей на парашют, бросилась к дверям.

Была я тогда уже в нешуточной панике: блестящий отполированный паркет, мрамор как во дворце, колонны, изящная музейная мебель, какой можно лишь любоваться, но не пользоваться. Я озиралась, придерживала свою рубашку, чтобы не споткнуться, и все бежала из комнаты в комнату, не зная, есть ли выход из этого ада…

А потом увидела лестницу. Огромную, с двумя поворотами, тоже мраморную, покрытую пушистым ковром. Внизу – просторный вестибюль, со сводчатыми, украшенными росписью и лепниной потолками. Здесь я порядком растерялась, поскольку укрытая ковром дорожка расходилась аж на три стороны. Бросилась, было, туда, где по логике вещей должен быть выход – но дорогу мне перегородил седенький благообразный господин в черном костюме-тройке. Я шарахнулась от него, как от чумного, и свернула в левый проход. Толкнула ближайшую дверь – заперто. Просочилась меж кадками с зелеными пальмами и – о, слава всем богам, увидела стеклянную дверь, выводящую, наконец, наружу.

Я вышла и оказалась в осеннем, пестрящим золотом и багрянцем парке…

Парков-то в Питере сотня – но такого я еще не видела. Ни собачников, ни студентов, ни окурков, ни семечной кожуры под ногами. Только голуби прогуливались по мощеным коричневым камнем дорожкам да… ох ты ж, ё-оперный театр… павлин. Настоящий павлин с огромным павлиньим хвостом шел мне навстречу и укоризненным взглядом требовал уступить дорогу. Я уступила и долго еще смотрела ему вслед, пока он не скрылся в зеленой оранжерее. Потом я закрыла рот и кое-как добралась до фонтанчика – брызнула себе на лицо холодной водой. И почти не удивилась уже, увидав, что все три чаши фонтана, из которых одна в другую перетекала водопадом вода, инкрустированы голубыми и розовыми камнями. Хотя композиция из камней (надеюсь, это просто хрусталь), что была на верхушке фонтана, меня все же заставила полюбопытствовать. Несколько крупных ярко-розовых кристаллов, сверкающих на солнце, были собраны в цветок, наподобие розы, и обрамлены тончайшими металлическими с перламутровым отливом листками. Более того, когда я коснулась металлических листьев – оказалось, что они свободно, с тихими щелчками вращаются вокруг «розы» и пускают в воду фонтана изумрудно-зеленые отсветы.