Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 98 (всего у книги 188 страниц)

Ты прикована.

Руки разведены в стороны, распята у холодной каменной стены. Металл впивался в кожу с каждым движением, обещая боль, если я посмею сопротивляться. Ноги едва касались пола – достаточно, чтобы не висеть, но недостаточно, чтобы чувствовать опору.

Паника взорвалась в груди – дикая, первобытная, животная.

– Нет, – прорвалось сквозь стиснутые зубы. – Нет, нет, НЕТ!

Я дёрнулась, рывком, отчаянно, и железо вгрызлось в плоть. Боль вспыхнула яркой вспышкой, но я не остановилась – дёргала руками снова и снова, чувствуя, как кожа лопается, как тёплая влага стекает по запястьям.

Кровь.

– Это сон, – задыхаясь, прошептала я в темноту. – Просто сон. Просто гребаный кошмар. Я проснусь. Сейчас проснусь...

– Нет, Мейв. Не проснёшься.

Голос.

Он пришёл из темноты – низкий, бархатный, скользящий по коже как обещание греха и наказания одновременно.

Знакомый. Слишком знакомый.

Сердце ухнуло вниз.

Нет. Только не он.

Свет вспыхнул – не мягко, не постепенно, а разом, ослепляя после темноты. Я зажмурилась, отворачиваясь, но даже сквозь закрытые веки видела золотое сияние.

Когда глаза привыкли, я увидела его.

Рован.

Он стоял в нескольких шагах – воплощение тёмного совершенства, от которого перехватывало дыхание даже сейчас, даже здесь, даже когда ужас сжимал горло.

Медные волосы были распущены, падали на плечи тяжёлыми волнами, отражая свет факелов золотыми бликами. Глаза – расплавленное золото, горящее в полумраке – смотрели на меня с хищным любопытством, с чем‑то голодным и тёмным.

Он был почти обнажён.

Только льняные брюки – тёмно‑зелёные, сидящие низко на бёдрах, обтягивающие каждую линию мускулистых ног. Торс голый – и боги, какой торс.

Широкие плечи. Рельефные мышцы груди и живота, очерченные так чётко, словно их вырезал скульптор, одержимый совершенством. Руны извивались по коже – тёмные линии, пульсирующие слабым светом, живые, дышащие магией.

Шрам пересекал рёбра – длинный, белый, красивый в своей жестокости. Ещё один вился по плечу. Доказательства того, что это тело знало боль, войну и кровь.

И выжило.

Стало сильнее.

Стало смертоноснее.

Он был прекрасен – настолько прекрасен, что смотреть на него было почти больно. Как на солнце. Как на пламя, которое обещает тепло, но сожжёт дотла, если подойти слишком близко.

И я ненавидела себя за то, что даже сейчас – прикованная, беспомощная, охваченная ужасом – часть меня откликалась на эту красоту.

Предательница, прошипел внутренний голос. Твоё тело – предатель.

– Где я? – голос вырвался хриплым и сорванным. – Как я... что ты сделал?!

Рован наклонил голову набок – движение было ленивым, почти игривым, но в его взгляде плескалось что‑то хищное.

– Ты в Осеннем Дворе, – ответил он, и голос был подобен дыму – обволакивающим, соблазнительным, опасным. – В подземелье. Там, где ты должна была оказаться.

Он сделал шаг вперёд, и мышцы живота перекатились под кожей. Я проследила взглядом – не хотела, но не смогла оторваться – за линией, уходящей под пояс брюк.

Перестань, приказала себе. Перестань смотреть на него.

Но тело не слушалось.

– Это невозможно, – прошептала я, дёргая цепями. – Я была... я была в мёртвом мире. С... – Я запнулась, и что‑то болезненное кольнуло в груди. – Со зверем.

Усмешка коснулась его губ – медленная, жестокая, разрушительная.

– Со зверем? – Он засмеялся – низко, тихо, и звук прокатился по моей коже волной мурашек. – Ты думала, он спасает тебя?

Рован щёлкнул пальцами – небрежно, как властелин, привыкший, что мир подчиняется его прихотям.

Воздух задрожал. И из темноты материализовалась тень – огромная, звериная, с шерстью цвета осенних листьев и глазами расплавленного золота.

Зверь.

Мой зверь.

Тот, кто согревал меня ночами. Приносил еду. Защищал от тварей.

Он стоял рядом с Рованом – неподвижный, покорный, как послушный пёс.

– Нет, – прошептала я, и слово прозвучало разбитым. – Нет, это не... он не может...

– Его магия уникальна, – Рован провёл рукой по голове зверя, и тот не дрогнул. – Он может перемещаться между мирами. Принимать любую форму. – Взгляд впился в меня, пригвождая. – И он делает то, что я приказываю. Всегда.

Острая, режущая боль пронзила грудь.

Предательство.

– Он не спасал тебя, Мейв, – продолжал Рован, и каждое слово падало как камень. – Он выполнял мой приказ. Держал тебя живой. Возвращал то, что принадлежит мне. – Пауза, тяжёлая, давящая. – И вот ты здесь. Дома.

– Это не мой дом! – закричала я, и голос сорвался на истерику. – Ты лжец! Чудовище! Я ненавижу тебя!

Рован усмехнулся – довольно, почти нежно.

– Знаю.

Он снова щёлкнул пальцами, и зверь исчез – растворился в воздухе, как дым, как иллюзия, которой он, видимо, всегда и был.

Рован шагнул ближе.

И ещё ближе.

С каждым его шагом воздух становился гуще, тяжелее. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела – нечеловеческое, почти обжигающее. Запах окутал – корица, дым, осенние листья, что‑то дикое и древнее, от чего кружилась голова.

Он остановился в шаге от меня, и я почувствовала, как его взгляд скользит по моему телу – медленно, собственнически, оценивающе.

Изучает. Присваивает. Пожирает.

– Ты думала, что сбежала? – прошептал он, и голос стал ниже, темнее. – Что вырвалась из моих рук?

Он протянул руку, и я попыталась отшатнуться, но спина уже упиралась в холодную стену.

Пальцы коснулись моей щеки – лёгкое прикосновение, почти нежное, но я чувствовала в нём силу, власть, обещание того, что он может взять всё, что захочет.

– Мейв, – прошептал он, и имя на его губах звучало как проклятие и благословение одновременно. – Ты никогда не была свободна. Ни на секунду.

Рука скользнула ниже, по шее, по ключице, останавливаясь над сердцем.

Над меткой.

Она вспыхнула.

Боль. Жар. Связь, которая тянула, пульсировала, требовала.

– Метка связывает нас, – продолжал он, не убирая руки. – Где бы ты ни была – между мирами, в самых тёмных углах реальности – я всегда знал, где ты. Всегда мог найти.

Он наклонился ближе, и губы почти касались моего уха.

– И вот ты здесь, – прошептал он, и дыхание обожгло кожу. – Там, где тебе положено быть. Со мной.

– Отпусти меня, – выдохнула я, и ненавидела, как дрожал голос. – Пожалуйста, Рован...

– Нет.

Он отстранился, и из воздуха материализовался предмет – кубок. Золотой, украшенный резьбой, наполненный чем‑то тёмным и густым.

Запах ударил в нос – вино, травы, что‑то сладкое и одурманивающее.

– Выпей, – приказал он, поднося кубок к моим губам.

– Нет, – я мотнула головой. – Я не буду...

Внезапно его рука оказалась в моих волосах. Пальцы вплелись в короткие пряди – жёстко, властно – и дёрнули, заставляя запрокинуть голову.

Боль вспыхнула на коже головы, и я задохнулась.

– Это не просьба, Мейв, – голос стал ледяным. – Это приказ.

Край кубка прижался к губам – холодный металл контрастировал с теплом жидкости внутри.

Я сжала зубы, отказываясь открыть рот.

Но пальцы нашли точку под челюстью – болевую, которую знают только те, кто умеет ломать людей. Надавили.

Боль взорвалась ослепительной вспышкой, и рот открылся сам, против воли.

Жидкость хлынула – тёплая, горькая, обжигающая горло. Я давилась, пыталась выплюнуть, но рука держала крепко, не давая отвернуться. Заставляя глотать.

Снова. И снова. И снова.

Когда кубок опустел, он отпустил, и я закашлялась, задыхаясь, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

– Что ты... что ты мне дал? – прохрипела я сквозь кашель.

Рован поставил кубок на невидимую поверхность и посмотрел на меня – долгим, изучающим взглядом.

– Зелье, – ответил он просто. – Оно сделает тебя... восприимчивой.

Ужас пронзил насквозь.

– Что это значит?

Усмешка коснулась его губ – тёмная, обещающая.

– Ты всё почувствуешь, Мейв. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждую секунду того, что я буду с тобой делать. – Он наклонился ближе, и голос стал бархатным шёпотом. – Но сопротивляться не сможешь. Твоё тело будет... податливым. Жаждущим. Готовым принять меня. А самое главное – твоя защита лианан ши уснёт.

– Нет... – прошептала я, и паника захлестнула волной. – Не надо...

Но уже началось.

Тепло.

Оно пришло медленно – растеклось по животу, тяжёлое и густое, как мёд. Поднялось выше – к груди, сжимая лёгкие, заставляя дышать глубже, чаще.

Мир начал плыть по краям.

Цвета стали ярче – золото факелов пылало, камень стен переливался оттенками серого. Звуки громче – я слышала его дыхание, стук своего сердца, шёпот магии в воздухе.

И кожа...

Боги, кожа.

Она стала настолько чувствительной, что даже движение воздуха было почти болезненным. Каждый волосок встал дыбом. Каждый нерв пел, требовал прикосновения.

Тело наливалось свинцом. Руки повисли в цепях – бесполезные, тяжёлые. Ноги подкосились, и только железо держало меня на месте.

И хуже всего – жар между бёдер.

Он пришёл внезапно, пульсирующий, настойчивый, требовательный. Я сжала ноги, пытаясь подавить ощущение, но это только усилило его.

Нет. Нет, это не я. Это зелье. Магия. Не я.

Но тело не слушало.

Рован наблюдал за мной – внимательно, не пропуская ни одной детали. Видел, как зрачки расширились. Как дыхание участилось. Как губы приоткрылись.

– Видишь? – прошептал он, и в голосе было тёмное удовлетворение. – Уже началось.

Он шагнул вперёд, сокращая расстояние, и я почувствовала жар его тела – обжигающий, нечеловеческий.

Рука легла на мою талию.

Прикосновение обожгло сквозь тонкую ткань платья. Я задохнулась, дёрнулась, но тело предало – вместо отторжения, вниз прокатилась волна удовольствия, заставляя бёдра непроизвольно дёрнуться вперёд.

К нему.

Нет. Нет, нет, НЕТ!

– Не сопротивляйся, – прошептал он, и вторая рука скользнула вверх, по рёбрам, останавливаясь под грудью. – Твоё тело знает, чего хочет.

Большой палец провёл по нижнему краю груди – лёгкое прикосновение, почти случайное.

Я выгнулась, задыхаясь, и ненавидела себя за это.

– Я ненавижу тебя, – прошипела я сквозь стиснутые зубы.

Рован усмехнулся – тихо, почти нежно.

– Знаю, – он наклонился, и губы коснулись моей шеи. – Но это не меняет того факта, что ты хочешь меня.

– Нет...

– Да, – он провёл языком по пульсирующей вене, и я застонала – тихо, жалко, и звук эхом отразился от стен. – Твоё тело не умеет лгать, Мейв.

Зубы прикусили кожу – не больно, но достаточно, чтобы вырвать ещё один стон.

– Не будем откладывать в дальний ящик, – прошептал он в изгиб шеи, и голос был тёмным обещанием. – Начнём делать наследника. Прямо сейчас.

Реальность выбила почву из под моих ног.

– Нет, – задыхаясь, выдавила я. – Ты... ты говорил... что это будет по‑другому... что я соглашусь сама...

Он отстранился, и во взгляде не было ни тепла, ни сожаления.

Только холодная решимость.

– Я передумал.

Два слова. Всего два слова – и мир рухнул.

– Чем быстрее ты забеременеешь, – продолжил он ровно, словно обсуждая планы на ужин, – тем быстрее будешь свободна. После родов тебе сотрут память.

Время остановилось.

– Что?

Рован говорил спокойно, почти мягко – что делало слова ещё страшнее:

– Есть способы. Древняя магия. Ты забудешь меня. Забудешь Подгорье. Забудешь, что провела здесь месяцы. – Пауза, тяжёлая. – Забудешь, что родила ребёнка.

– Нет, – прошептала я, мотая головой. – Нет, ты не можешь...

– И вернёшься к своей счастливой человеческой жизни, – продолжал он, игнорируя мои слова. – К Эндрю. – Имя прозвучало с насмешкой. – Так, кажется, звали твоего жениха?

Слёзы хлынули – горячие, жгучие.

– Ты выйдешь за него замуж, – продолжал Рован, и каждое слово било как плеть. – Родишь ему детей. Будешь играть в счастливую семью. Устраивать званые ужины. Улыбаться гостям. – Он наклонился ближе, и в его глазах плескалась ярость. – Если, конечно, твоя проклятая природа лианан ши позволит тебе иметь нормальную жизнь. Хотя вряд ли – ты ведь высосешь из бедняги Эндрю всю жизненную силу за пару лет. – Усмешка стала жёстче. – Но это уже не моя проблема. Ты не узнаешь, что где‑то в Подгорье растёт твой сын. Мой наследник. Который будет помнить тебя только как инкубатор, выполнивший свою функцию.

Боль была физической – раздирала грудь, душила, убивала.

– Как ты можешь... – прошептала я сквозь слёзы. – Как ты можешь быть таким чудовищем?

Рован выпрямился, глядя на меня сверху вниз, и лицо было маской безразличия.

– Легко, – ответил он. – Потому что ты для меня ничто, Мейв.

Слово упало как приговор.

Ничто.

– Просто средство, – продолжал он холодно. – Способ получить то, что мне нужно. Ты думала, я хотел тебя?

Смех вырвался короткий и презрительный.

– Ты самовлюблённая, избалованная человеческая девчонка, которая думает, что мир крутится вокруг неё. Которая возомнила себя достаточно важной, чтобы отказать мне. Сбежать от своего предназначения. – Он провёл пальцем по моей щеке, вытирая слезу, и прикосновение было почти нежным. – Которая даже сейчас не понимает, насколько она незначительна.

Каждое слово резало глубже предыдущего.

– Единственное, что в тебе ценно, – прошептал он, и голос стал тише, опаснее, – это твоя способность дать мне наследника.

Рука скользнула ниже, к животу, и я почувствовала, как он кладёт ладонь туда, где когда‑нибудь будет расти ребёнок.

Его ребёнок.

– Всё остальное, – прошептал он, глядя мне в глаза, – не имеет значения. Ты не имеешь значения.

Я смотрела на него – на совершенное лицо, медные волосы – и видела только чудовище.

Прекрасное. Безжалостное. Пустое.

– Я не дам тебе ребёнка, – прошипела я сквозь слёзы. – Никогда. Даже если придётся умереть.

Рован усмехнулся.

– У тебя нет выбора, Мейв.

Руки легли на мои бёдра – большие, сильные, властные. Он притянул меня ближе, несмотря на цепи, и я почувствовала твёрдость его тела сквозь тонкую ткань.

– Рован, нет, – задохнулась я. – Не надо, пожалуйста...

Но тело предавало меня.

Зелье текло в крови, заставляя кожу гореть от каждого прикосновения. Заставляя бёдра непроизвольно раскрыться. Заставляя влагу скапливаться там, где не должна была.

Предатель. Моё тело – предатель.

– Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, – прошептал он, прижимаясь ближе, и я почувствовала его возбуждение сквозь одежду. – Но твоё тело хочет этого. Чувствуешь?

Рука скользнула в штвны – медленно, дразняще, давая время осознать, что сейчас произойдёт.

Пальцы коснулись внутренней стороны бедра, и я закричала – не от боли, от ярости, отчаяния и стыда.

Потому что он был прав.

Тело отзывалось. Просило. Хотело.

Даже когда разум кричал: нет, остановись, это изнасилование, это неправильно.

– Прекрати, – всхлипнула я, дёргая цепями. – Прошу тебя... Рован, не делай этого...

– Тише, – прошептал он, и губы скользнули по моей щеке, собирая слёзы. – Это будет быстро. Если не будешь сопротивляться.

Пальцы проникли глубже, нашли влагу, и его дыхание сорвалось.

– Видишь? – прошептал он торжествующе. – Ты уже готова для меня.

Палец скользнул внутрь – один, медленно, растягивая, и тело выгнулось, предавая окончательно.

Удовольствие смешалось с болью, с ужасом, с отвращением к самой себе.

– Нет, – всхлипнула я. – Пожалуйста, нет...

Но он не остановился.

Второй палец присоединился к первому, растягивая, готовя, и я почувствовала, как его свободная рука стягивает штаны.

– Мы закончим то, что начали в ту ночь на Самайне, – прошептал он, и я почувствовала его твёрдость. – И ты дашь мне наследника, Мейв.

Он толкнулся вперёд…

И мир взорвался темнотой. Всепоглощающей, удушающей темнотой, которая накрыла с головой, затянула и утопила.

***

Когда зрение вернулось, я была в башне.

Высокой, узкой, с единственным окном под самым потолком. Стены из чёрного камня, холодного и влажного. Воздух пах затхлостью, плесенью, металлом и кровью.

Я лежала на кровати, и жёсткий тюфяк впивался в каждый позвонок, в каждое ребро, напоминая, что комфорт здесь не предусмотрен. Грубая простыня царапала обнажённую кожу – медленно, методично, оставляя красные полосы там, где я пыталась сдвинуться. Тяжёлая цепь сковывала запястье железной хваткой – один конец впивался в плоть, другой терялся в темноте, намертво прикованный к стене, и я знала, даже не пытаясь, что вырваться невозможно.

Я дёрнулась – инстинктивно, отчаянно, движимая животным желанием бежать, – и металл натянулся с протяжным, почти насмешливым звяканьем, которое эхом отозвалось в пустой башне.

А потом пришла боль.

Не там, где железо резало кожу. Глубже. Ниже. Тянущая, тупая боль, что пульсировала в самом животе, как живое существо, свернувшееся внутри.

Я медленно – с ужасом, который наполнял каждую клетку, – опустила взгляд.

И мир остановился.

Живот. Огромный, вздутый, невозможный живот выпирал под тонкой, изношенной рубахой – единственной тканью, что прикрывала моё тело. Кожа была растянута до предела, бледная, просвечивающая синеватыми венами, и я видела – видела – как что‑то шевелится под ней. Медленно. Лениво. Переворачиваясь.

Нет. Нет, нет, нет.

Руки потянулись сами собой, дрожащие и непослушные, движимые отчаянной надеждой, что это иллюзия, обман зрения, что стоит прикоснуться – и всё исчезнет.

Но пальцы встретили твёрдость. Неумолимую, живую твёрдость. И тепло – чужое тепло, пульсирующее под кожей. А потом – толчок изнутри, такой отчётливый, что я почувствовала, как желудок свело судорогой от ужаса и отвращения.

Ребёнок. Его проклятый ребёнок рос внутри меня, питался мной, забирал мою силу, мою жизнь, моё я.

Тошнота поднялась волной, и я сглотнула, пытаясь подавить её, но во рту был только металлический привкус страха.

– Нет, – прошептала я в пустоту башни, мотая головой так яростно, что короткие волосы хлестали по щекам. – Это не настоящее. Это кошмар. Просто гребаный кошмар, и я сейчас проснусь...

Но даже произнося слова, я знала, что это ложь.

Потому что всё было слишком реальным. Слишком детальным. От царапающей простыни до холода камня за спиной, от пульсирующей боли в животе до тяжести цепи на запястье.

Я заставила себя повернуть голову – медленно, преодолевая сопротивление тела, которое не хотело видеть, не хотело знать.

Зеркало.

Огромное, в человеческий рост, оно стояло напротив кровати в массивной раме из почерневшего дерева, покрытого резьбой – переплетением шипов и черепов, как напоминание о том, что красота и смерть всегда идут рука об руку.

И в отражении смотрела на меня чужая.

Не та девушка, что сбежала от Рована. Не та, что пробиралась сквозь мёртвый мир, цепляясь за надежду.

Это была тень. Призрак. Сломленное существо в чужом, искажённом теле.

Лицо было бледным до синевы, изможденным, с провалившимися щеками и огромными тёмными провалами вместо глаз. Короткие волосы отросли спутанными, грязными прядями, торчащими во все стороны, как у безумной. Губы потрескались так сильно, что кровь запеклась в уголках. А на шее – синяки. Множество синяков, наслаивающихся друг на друга. Отпечатки пальцев. Следы зубов. Метки насилия, которое повторялось снова, и снова, и снова, пока я не перестала считать дни.

И живот. Этот чудовищный, вздутый живот, который превращал меня в карикатуру на женщину. В инкубатор для чужого ребенка.

Отражение смотрело на меня с ужасом в глазах, и я узнала этот взгляд. Это был взгляд того, кто сломлен. Окончательно. Безвозвратно.

Вот что ты стала, шептало зеркало, и голос был моим собственным – насмешливым, жестоким, беспощадным. Вот всё, чем ты являешься теперь. Не лианан ши. Не фейри. Не человеком. Просто сосудом. Вещью. Которая выполняет единственную отведённую функцию.

Слёзы хлынули – горячие, жгучие, бесполезные – и я даже не попыталась их остановить. Просто смотрела на своё отражение, и что‑то внутри ломалось окончательно, с тихим треском, который никто не услышал.

А потом реальность содрогнулась, как надорванная ткань, и мир вокруг поплыл, искажаясь, превращаясь в нечто ещё более ужасное.

***

Та же башня. Та же жёсткая кровать с царапающей простыней. Та же цепь, сковывающая запястье.

Но боль была другой.

Она пришла как удар молнии – всепоглощающая, раздирающая боль внизу живота, которая заставила выгнуться дугой и закричать так пронзительно, что голос сорвался в хрипоту, а в горле запёкся металлический привкус крови.

Схватки.

Я рожала.

Руки вцепились в грязную простыню так сильно, что ткань затрещала под пальцами. Тело больше не принадлежало мне – оно подчинялось только инстинкту, древнему и безжалостному, который требовал одного: вытолкнуть наружу то, что росло внутри.

Новая волна боли накрыла с головой, и мир растворился в белой пелене агонии. Не было ничего, кроме этой боли – она заполняла всё, пожирала, не оставляя места для мыслей, для страха, для чего‑либо ещё.

Когда пелена рассеялась, я услышала тонкий, пронзительный крик, который ворвался в башню, отразился от каменных стен, впился в мой разум с силой физического удара.

Мой ребёнок.

Я приподнялась на дрожащих локтях – каждое движение давалось с невероятным усилием, мышцы отказывались слушаться, – и увидела.

Повитуха держала сверток. Крошечный, завёрнутый в белую, идеально чистую ткань – единственную чистую вещь в этой проклятой башне. Из складов торчали маленькие ручки и ножки, двигающиеся хаотично и беспомощно.

Что‑то внутри меня сжалось так сильно, что перехватило дыхание.

– Мальчик, – произнесла повитуха тоном, в котором не было ни радости, ни сочувствия. Только сухая констатация. – Здоровый. Сильный. Идеальный наследник.

– Дай... – прохрипела я, и голос вышел разбитым, еле слышным. – Дайте мне его... пожалуйста... он мой... мой сын...

Повитуха посмотрела на меня – долгим, холодным взглядом, полным презрения.

Но в следующую секунду дверь распахнулась.

Рован вошёл стремительно, словно плач ребёнка был сигналом, которого он ждал. На нём были парадные одежды – камзол цвета золотой осени, расшитый рунами, волосы уложены безупречно. Но на лице читалась жадность, нетерпение хищника, настигшего добычу.

Повитуха протянула ему сверток с низким поклоном.

– Ваш наследник, милорд.

Рован взял ребёнка, и всё изменилось. Нетерпение сменилось благоговением. Руки, державшие сверток, дрожали от осторожности. Он посмотрел на сына, и лицо преобразилось. Смягчилось. Потеплело.

Любовь.

Он любил этого ребёнка.

– Рован, – позвала я слабо, умоляюще. – Пожалуйста... дай мне его... дай хотя бы подержать... я его мать...

Рован повернулся к повитухе и улыбнулся. Медленно, как рассвет. Жестоко, как лезвие ножа.

– Убейте её, – произнёс он спокойно, словно заказывая вино к ужину.

Мир остановился.

– Что? – прошептала я, не веря.

Рован посмотрел на меня через плечо, всё с той же улыбкой.

– Ты выполнила свою функцию, Мейв. Дала мне наследника. Теперь ты... больше не нужна.

Нож поднялся, поймав свет факелов.

Я закричала – последний раз, отчаянно, до разрыва связок, до крови на губах.

И лезвие опустилось.

***

Я проснулась с криком, который разорвал горло, вырвался из лёгких с такой силой, что на секунду показалось – я задохнусь.

Тело рванулось вверх – судорожно, неконтролируемо, руки взметнулись, отталкивая невидимую угрозу, защищаясь от ножа, который всё ещё чувствовался слишком реальным, слишком близким.

Но ножа не было.

Только темнота – тихая, безопасная, наполненная звуками ночного леса. Шелест листвы. Плеск воды вдалеке. Ровное дыхание рядом.

Реальность.

Я задыхалась, лёгкие жадно хватали воздух, не в силах насытиться после удушья кошмара. Сердце билось так бешено, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди. Пот заливал всё тело – холодный, липкий, пропитывающий и без того грязную тунику.

Руки.

Я провела дрожащими ладонями по животу – отчаянно, лихорадочно, не в силах остановиться, проверяя снова и снова.

Плоский. Пустой. Мой.

Никакого вздутия. Никакого ребенка, растущего внутри. Только моё собственное, измученное, но свободное тело.

Облегчение обрушилось с такой силой, что слёзы текли по щекам бесконечным потоком, и я не пыталась их остановить. Зажала рот ладонью, пытаясь подавить рыдания, но они вырывались наружу – сдавленные, задушенные всхлипы, которые сотрясали всё тело.

Ты для меня ничто.

Просто средство.

Инкубатор.

Убейте её.

Слова эхом звучали в голове, каждое было лезвием, которое резало, кромсало, уничтожало то немногое, что ещё оставалось целым.

Даже понимая – зная, – что это был всего лишь сон, порождение моих собственных страхов, я не могла избавиться от ощущения липкой, удушающей правды. Что именно это ждёт меня, если Рован найдёт. Беременность в цепях. Роды в одиночестве. Ребёнок, которого заберут, не дав даже взглянуть. И смерть – быстрая, безжалостная, ненужная.

Я не смогу даже подержать его на руках.

Тепло рядом со мной вздрогнуло.

Зверь.

Я почувствовала движение – быстрое, встревоженное. Массивная голова поднялась, и в тусклом предрассветном свете я увидела, как глаза распахнулись – мгновенно настороженные, ищущие угрозу. В них плескалась тревога, почти человеческая по своей интенсивности.

Он смотрел на меня, и в этом взгляде читался немой вопрос: Что случилось? Кто посмел причинить тебе боль?

И я не смогла сдержаться.

Бросилась к нему – слепо, отчаянно, движимая только одним желанием: спрятаться, укрыться, найти хоть каплю тепла в этом холодном, безжалостном мире. Зарылась лицом в тёплую шерсть на его шее, обхватила руками, цепляясь так, словно он был единственной реальностью, которая удерживала меня от полного распада.

– Прости, – всхлипнула я в густой мех, и голос вышел разбитым, задушенным. – Прости... просто ужасный сон... такой ужасный...

Зверь на мгновение замер, словно не ожидал такого отчаяния, такой близости, а потом медленно, с невероятной осторожностью обернулся вокруг меня.

Массивное тело окружило со всех сторон, укрывая, защищая. Морда нежно ткнулась в моё плечо, и я почувствовала вибрацию – низкое, успокаивающее урчание, которое прокатилось сквозь его грудь прямо в мои кости, заполняя пустоту, прогоняя эхо кошмара.

Я здесь. Ты в безопасности. Я не дам тебя в обиду.

Я плакала в его шерсть – долго, горько, выпуская весь ужас наружу, – и он просто лежал неподвижно, позволяя, не отстраняясь, не торопя.

Постепенно – очень постепенно – рыдания стихли. Дыхание выровнялось, стало глубже и спокойнее. Сердце замедлило свой бешеный бег. Дрожь, сотрясавшая тело, начала отступать.

– Спасибо, – прошептала я в его мех, и голос вышел хриплым, израненным. – Спасибо, что ты здесь. Что остался.

Зверь ответил тихим урчанием – таким нежным, что новая волна слёз подступила к горлу, но на этот раз не от боли.

Он сдвинулся ближе, устраивая меня удобнее, и я почувствовала, как огромное тело полностью окутывает меня. Спина прижалась к его тёплой груди, моя голова устроилась на мягкой передней лапе, хвост обвился вокруг ног. Я оказалась спрятана в коконе из меха и тепла, укрыта от всего мира.

От кошмаров.

От Рована.

От страхов, которые преследовали даже во сне.

Я прижалась ближе, вдыхая его запах – землю и мох, осенний лес и что‑то дикое, чистое, древнее. Слушала биение его сердца сквозь мех и кожу – ровное, размеренное, успокаивающее, как удары метронома.

Бум‑бум. Бум‑бум. Бум‑бум.

Якорь. Единственный якорь, удерживающий меня в реальности.

– Он не найдёт меня здесь, правда? – прошептала я в темноту, и голос прозвучал надломленным, просящим. – Скажи, что не найдёт...

Зверь напрягся – едва заметно, но я почувствовала, как мышцы под мехом затвердели, как когти скребнули по земле. Массивная голова приподнялась, и взгляд впился в темноту поляны – сканирующий, проверяющий каждую тень, каждое движение.

Защищая.

Потом он снова посмотрел на меня и фыркнул – тихо, но с такой решимостью, что что‑то тёплое разлилось в груди.

Не найдёт. Пока я жив – не найдёт.

Благодарность смешалась с чем‑то большим – чем‑то, что я боялась назвать, боялась признать, потому что это делало меня уязвимой. Привязанной. Зависимой от существа, которое могло исчезнуть в любой момент.

Но сейчас, в эту ночь, после кошмара, который всё ещё цеплялся за края сознания, мне было всё равно.

Я протянула руку и коснулась его морды.

Он замер, не дыша, позволяя прикосновению, и в глазах плескалось что‑то настолько глубокое, настолько человеческое, что сердце пропустило удар.

– Спокойной ночи, – прошептала я, закрывая глаза и зарываясь лицом в его тёплый бок.

Зверь тихо заурчал в ответ, и я почувствовала, как морда осторожно легла рядом с моим плечом, как его дыхание – ровное, тёплое – согревало кожу сквозь тонкую ткань.

И на этот раз, когда сон начал забирать меня, медленно, мягко, укутывая в бархатную темноту, кошмары не посмели вернуться.

Потому что даже во сне я чувствовала его присутствие рядом.

Защиту. Тепло. Безопасность.

То, чего у меня никогда не было с Рованом.

И то, чего я боялась потерять больше всего на свете.