Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 161 (всего у книги 188 страниц)

Просто... неловко видеть их так близко. Странно, что он вчера смотрел на меня, будто хотел сказать что‑то важное, а сегодня ведёт себя, словно я – очередная пассажирка на корабле, не заслуживающая особого внимания.

Логично, рационально, правильно.

Так почему же в горле не проходит комок?

Я отвела взгляд резко, уставившись обратно на море.

Не моё дело. Совершенно не моё дело, кто к кому прикасается и как.

– Они давно знакомы, – голос Вейрона вырвал меня из хаотичных мыслей.

Я моргнула, возвращаясь в реальность.

– Что?

– Король и капитанша. – Он кивнул в их сторону небрежно, допивая снадобье. – Шестьдесят лет, если Рэдли не соврала. Встретились, когда она только начинала ходить в море, ещё зелёной девчонкой без своего корабля. Он спас её команду от морского чудовища. Или пиратов. Или того и другого – история меняется каждый раз, когда она рассказывает.

Он усмехнулся, и в голосе прозвучала тёплая нота.

– Были любовниками когда‑то. Недолго, по меркам фейри – пару десятилетий, может. Но остались друзьями. Близкими друзьями. Она одна из немногих, кто может говорить с ним без церемоний и не бояться последствий.

Информация легла на грудь тяжёлым грузом, придавила к палубе.

Любовники, десятилетия.

Конечно, ему триста лет. У него наверняка сотни таких историй. Тысячи, может быть. Фейри живут долго, любят часто, привязываются редко – я это знала, читала в манускриптах Ордена, слышала от наставницы.

Так почему меня это волнует?

Вопрос повис без ответа, тяжёлый и неудобный.

– Мне всё равно, – слова вырвались резче, чем планировала, с той защитной агрессией, что выдаёт ложь лучше любой другой реакции.

Вейрон посмотрел на меня долгим взглядом – янтарные глаза полны понимания, усмешка плясала в уголках губ, – однако промолчал, не стал давить.

Игла в груди кольнула снова – слабо, настойчиво, напоминая о том, что я отчаянно пыталась игнорировать.

Я допила снадобье одним долгим глотком, игнорируя горечь – и ту, что обжигала горло, и ту, что скребла под рёбрами. Поставила пустую кружку на ближайший ящик с глухим стуком.

Всё равно.

Должно быть всё равно.

***

Лис не подходил весь день.

Нет, он не избегал – наоборот, был везде. Помогал матросам с парусами, когда ветер усилился к полудню. Играл в кости с командой на нижней палубе, и его смех доносился оттуда – громкий, заразительный, беззаботный. Обсуждал что‑то с Рэдли, склонившись над картой, разложенной на капитанском мостике.

Но ко мне не подходил.

Даже взглядом не зацепил ни разу, когда я ловила себя на том, что смотрю в его сторону.

Как будто я стала невидимой. Или просто неважной.

Хорошо. Так и должно быть.

Я повторяла это про себя, занимаясь делами, которые нашлись сами – помогала Вейрону с узлами, подавала инструменты плотнику, чинившему что‑то у мачты, училась различать команды, выкрикиваемые с капитанского мостика.

Вейрон был рядом часто – показывал, объяснял, шутил. Не флиртовал открыто, но внимание оказывал постоянное, ненавязчивое, приятное.

С ним было легко и просто.

Никаких сложных эмоций, никаких загадок, никаких взглядов, обжигавших и не дававших покоя даже после.

Так почему же я ловлю себя на том, что ищу рыжую голову в толпе?

Ответа не было.

Только один раз мы столкнулись напрямую.

Середина дня, солнце в зените. Я поднималась по узкой лестнице из нижних палуб, держась за перила, и он спускался навстречу – высокий, заполняющий всё пространство своим присутствием.

Мы остановились одновременно в дюйме друг от друга. Лестница слишком узкая, чтобы разойтись, не соприкоснувшись.

Секунда повисла тяжело.

Я подняла взгляд – серебряные глаза смотрели вниз, встречаясь с моими.

Холодно, вежливо. Никакой бури, никакой глубины, что мерещилась вчера сквозь пелену рома и усталости.

– Прошу прощения, – произнёс он с лёгкой улыбкой, отступая на ступень, освобождая проход, прижимаясь спиной к стене.

Вежливость незнакомца. Или попутчика, с которым свели обстоятельства, но который не имеет желания сближаться.

– Спасибо, – выдавила я, проходя мимо.

Наши плечи соприкоснулись на мгновение в узком пространстве – случайно, неизбежно.

Ничего. Никакой искры, никакой вспышки сквозь связь.

Он спустился дальше, не оборачиваясь, и я замерла на ступени, глядя ему вслед, пока рыжая голова не исчезла в повороте.

Грудь сжало чем‑то неприятным – разочарованием? Облегчением?

***

К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в невероятные оттенки оранжевого и розового, переплетающиеся с пурпуром и золотом, я стояла у носа корабля, глядя на закат.

Красиво. До боли, до слёз красиво – той красотой, которая перехватывает дыхание и заставляет забыть обо всём, кроме момента здесь и сейчас.

Ветер стих почти полностью. Море успокоилось, превратилось в зеркало, отражающее небо, и невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое. Корабль скользил по этой глади почти бесшумно – только тихий плеск воды о борта напоминал о движении.

Я вдохнула глубоко, наполняя лёгкие солёным воздухом, закрыла глаза, позволяя моменту поглотить меня полностью.

Здесь, сейчас, под этим невероятным небом, окружённая бескрайностью, простиравшейся во все стороны, проблемы казались далёкими, почти нереальными.

Джаспер. Карброк. Миссия. Лис.

Всё отступило на задний план, растворилось в красках заката.

– Впечатляет, да?

Голос прозвучал совсем рядом – низкий, бархатный, с той хрипотцой, которую узнаёшь мгновенно.

Сердце ухнуло вниз. Я резко открыла глаза и обернулась.

Лис стоял в паре шагов, руки в карманах, смотрел не на меня, а на горизонт, где солнце медленно тонуло в море, поджигая воду золотом.

Профиль чёткий и резкий. Ветер трепал рыжие волосы, откидывал их со лба. На губах лёгкая усмешка – та самая, которую я начала узнавать. Беспечная, ничего не значащая.

– Да, – ответила я тихо, находя голос с трудом. – Я никогда не видела такого.

– В море закаты всегда ярче. – Он шагнул ближе, оперся о борт рядом со мной, устроившись комфортно, словно это было самым естественным действием в мире. – Что‑то в воде, в соли, в отражении. Магия, может быть. Или просто отсутствие препятствий между небом и землёй. Ничего не загораживает, не крадёт цвет.

Между нами повисло молчание – не тяжёлое, впрочем и не лёгкое. Нейтральное. Как между попутчиками, делящими случайный момент.

– Как ты? – спросил он, не глядя, продолжая смотреть на закат. – Привыкаешь к морю?

Вопрос обычный, вежливый, ничего не значащий.

– Да. – Слово вышло ровнее, чем ожидала. – Уже лучше. Качка почти не беспокоит. Тело, кажется, приняло ритм.

– Хорошо, значит, худшее позади. – Он одобрительно кивнул. – Первые дни всегда тяжелее, дальше будет легче.

Пауза.

– Вейрон помогает? – Вопрос прозвучал легко, почти небрежно, словно просто продолжал тему, не вкладывая особого смысла. – Видел, вы весь день вместе. Учит премудростям морского дела?

Что‑то в формулировке заставило напрячься, хотя уловить конкретное не удавалось.

– Да. Он... хороший учитель. Терпеливый.

– Замечательно. – Лис усмехнулся, но в усмешке не читалось ничего, кроме лёгкой иронии. – Вейрон всегда был хорош с новичками. Умеет объяснять сложное просто. Ценный навык.

Он оттолкнулся от борта, выпрямляясь.

– Ещё восемь дней до Карброка, – произнёс, глядя на горизонт, где солнце почти скрылось полностью, оставив только тлеющий край. – При хорошем ветре, может, даже меньше, если повезёт.

Восемь дней.

Цифра повисла между нами – тяжёлая и значимая.

Он повернул голову, посмотрел на меня быстрым нечитаемым взглядом.

– Спокойной ночи, Аделин. – Голос ровный, вежливый, отстранённый. – Отдыхай. Завтра Рэдли обещала устроить тренировку для всех желающих. Будет весело.

– Спокойной ночи, – эхом отозвалась я.

Он развернулся и зашагал прочь – лёгкой, уверенной походкой, не оглядываясь.

Я осталась стоять у борта, глядя ему вслед, пока высокая фигура не растворилась в сумерках, сгущавшихся над палубой.

Связь молчала.

Значит, померещилось.

Вчера точно померещилось.

Но почему тогда в груди осталось это чувство – пустое, холодное, словно что‑то важное ускользнуло сквозь пальцы, и я даже не поняла, что именно?

Ответа не было.

Закат догорал за горизонтом, и первые звёзды начали проступать на темнеющем небе – одна, вторая, десятки, сотни, превращая ночь в россыпь серебра.

Я стояла и смотрела, как день уходит, унося с собой последние остатки надежды на то, что вчера было реальностью.

А впереди лежало ещё восемь дней.

Я вдохнула холодный вечерний воздух и направилась к люку, ведущему вниз.

В каюту. В тишину. В попытку забыть.

***

Третий день начался с дождя.

Мелкой изморози, висевшей в воздухе серой пеленой, оседавшей на коже студёными каплями, пропитывавшей одежду медленно, но неумолимо, забиравшейся под воротник, стекавшей по спине ледяными струйками. Небо затянуло тучами – низкими, тяжёлыми, давящими, превращавшими утро в сумрак, а море – в свинцовую гладь без единого проблеска света.

Ветер усилился, хлестал по лицу, нёс запах приближающегося шторма – озона, влаги, чего‑то тревожного.

Команда работала быстро, споро, без лишних слов – сворачивали часть парусов, закрепляли снасти, убирали с палубы всё, что могло сорвать ветром. Рэдли стояла у штурвала, выкрикивала команды, и в голосе не было вчерашней беззаботности, только твёрдость капитана, знающего, что впереди непогода.

Я помогала, чем могла. Таскала канаты, подавала инструменты, училась быстро завязывать узлы, которые показывал матрос с густой бородой, не отрывая взгляда от работы. Руки мёрзли, пальцы плохо слушались, однако я не жаловалась, просто делала то, что требовалось.

Отвлечение. Мне нужно было отвлечение от мыслей, роившихся в голове с самого утра, не дававших покоя.

Вчерашний закат. Лис рядом у борта. Пустота в его взгляде. «Восемь дней».

Связь, молчавшая абсолютно, словно её и не было вовсе.

Я тряхнула головой, прогоняя образы, сосредоточилась на канате в руках. Петля, оборот, затягивание. Снова и снова.

– Хорошо, – одобрил матрос, проверяя узел. – Быстро учишься. Ещё пару дней, и будешь вязать не хуже любого из нас.

Похвала согрела слабо, но приятно.

К полудню дождь усилился, превратился в настоящий ливень, барабанивший по палубе, заливавший всё вокруг, делавший видимость почти нулевой. Рэдли приказала всем, кто не был занят критически важными делами, спуститься вниз, и я, промокшая до нитки, дрожащая от холода, последовала за остальными.

Кают‑компания была забита – матросы сидели за столами, играли в карты, кости, рассказывали байки, пили ром, согреваясь изнутри. Воздух был спёртый, пропитанный запахом мокрой одежды, дыма от фонарей, пота и чего‑то ещё – живого тепла, рождающегося, когда много тел собирается в одном месте.

Я нашла свободный угол, устроилась там, прижавшись спиной к стене, обхватив колени руками, пытаясь согреться. Одежда липла к коже неприятно, волосы стекали холодными струйками по шее, но вставать, идти переодеваться не хотелось. Здесь было шумно, людно, и это помогало не думать.

– Эй, утопленница!

Голос Вейрона прорезал гул разговоров, и я подняла взгляд.

Он пробирался сквозь толпу, неся две кружки, ухмылялся широко. Волосы мокрые, прилипли ко лбу, рубашка насквозь промокла, облепила торс, обнажая каждую мышцу, каждую линию татуировок, светившихся тускло даже в полумраке.

– Ты выглядишь, как кот, которого окунули в бочку, – заметил он весело, протягивая одну кружку. – Горячий сбитень. Пей, согреешься.

Я взяла, обхватила ладонями, наслаждаясь теплом, исходившим от керамики. Отпила осторожно – сладкий, пряный, с мёдом и какими‑то травами, обжигал горло, впрочем согревал мгновенно, разливаясь по груди живительным теплом.

– Спасибо, – выдохнула я, делая ещё глоток.

Вейрон устроился рядом, вытянув длинные ноги, оперся спиной о ту же стену, отпил из своей кружки.

– Неплохо работала сегодня, – заметил он, глядя вперёд, на толпу матросов. – Матросы говорят, ты быстро схватываешь. Это редкость для сухопутных.

Жар тронул щёки.

– Просто... в ордене приходилось учиться быстро.

Между нами легло молчание – комфортное, без напряжения.

Я отпила ещё, чувствуя, как холод наконец начинает отпускать, как пальцы перестают неметь, как дрожь в теле утихает.

– Аделин, – голос Вейрона прозвучал тише, серьёзнее, и я обернулась.

Он смотрел прямо на меня теперь, и янтарные глаза были полны чего‑то, чего я не ожидала увидеть – искренности? Заботы?

– Я обидел тебя? – спросил он прямо. – Вчера ты смеялась, была... живой. А сегодня с утра... словно стена. Холодная, отстранённая. Что изменилось?

Вопрос застал врасплох. Я не ожидала, что он заметит или спросит напрямую.

– Нет, – ответила я быстро, слишком быстро. – Ты ничего не сделал.

– Тогда что? – Он наклонил голову, изучая моё лицо. – Что‑то случилось.

Я отвела взгляд, уставившись в кружку.

– Просто... вспомнила, зачем я здесь. Не для веселья.

– Для Джаспера, – произнёс он тихо, и в слове не было осуждения, только констатация.

– Да.

Пауза затянулась. Вейрон отпил сбитня, поставил кружку на пол, повернулся ко мне полностью, оперся плечом о стену.

– Аделин, – начал он медленно, подбирая слова. – Ты человек, смертная. Твоя жизнь... – он замолчал на секунду, – ...она короче нашей в десятки раз. Шестьдесят лет, может, семьдесят, если повезёт. Это ничто по меркам фейри. Мне триста двадцать. Лису триста пять. Рэдли больше ста пятидесяти. Мы проживём ещё столько же, может, больше.

Он помолчал, давая словам дойти.

– А ты... ты тратишь эту короткую, драгоценную жизнь на что? – Голос стал мягче, почти нежным. – На ненависть? На миссию, которая может закончиться твоей смертью? На вину перед кем‑то, кого, может, даже не сможешь спасти?

Слова ударили, обожгли, потому что были правдой, которую я не хотела слышать.

– Ты не понимаешь, – выдавила я сквозь сжатые зубы.

– Понимаю больше, чем ты думаешь. – Он вздохнул. – И знаешь что? – Он грустно усмехнулся. – Мне всё равно. Ты можешь ненавидеть фейри. Можешь считать нас чудовищами. Но ты не обязана ненавидеть всех. Не каждого из нас.

Его рука поднялась, коснулась моего плеча – лёгкое, почти невесомое прикосновение.

– Ты позволила себе быть живой вчера. Смеяться, расслабиться. Это не предательство того, кого ты любишь, – голос упал до шёпота. – Это... человечность. Это то, что делает тебя не машиной для убийств, а живым существом.

Горло сжалось комом. Слёзы жгли глаза, но я моргнула яростно, прогоняя их.

– Я не могу, – прошептала я хрипло. – Если я позволю себе... если забуду, зачем здесь... я потеряю себя.

– Нет, – возразил он твёрдо. – Ты найдёшь себя настоящую. Не ту, что создал Орден и твоё прошлое. А ту, кем ты была до того, как тебя сломали.

Слёзы всё‑таки вырвались – одна, вторая, покатились по щекам горячими дорожками, смешиваясь с каплями дождя, ещё остававшимися на коже.

Вейрон притянул меня к себе – осторожно, давая возможность отстраниться.

Я не отстранилась.

Уткнулась лицом в его плечо, и он обнял меня – крепко, по‑братски, без намёка на что‑то большее. Просто держал, пока я тихо плакала, сдержанно, выпуская боль, копившуюся слишком долго.

Никто из матросов не обратил внимания. Или сделали вид, что не обратили.

Вейрон молчал, одна рука гладила мою спину успокаивающе, вторая держала крепко, не давая разломаться окончательно.

– Всё хорошо, – шептал он тихо. – Ты не одна. Ты не обязана быть сильной каждую секунду. Иногда можно просто... быть собой.

Слова проникали сквозь боль, оседали где‑то глубоко, в том месте, где я прятала всё, чего боялась чувствовать.

Постепенно слёзы иссякли, а дыхание выровнялось. Я отстранилась, вытирая лицо тыльной стороной ладони, избегая его взгляда.

– Прости, – пробормотала я. – Я не хотела...

– Не извиняйся, – оборвал он мягко. – Никогда не извиняйся за то, что ты чувствуешь.

Он протянул мне кружку со сбитнем, которая успела остыть.

– Допей, и пойдём на палубу, когда дождь утихнет. Покажу тебе кое‑что интересное.

– Что? – спросила я, отпивая.

Он загадочно усмехнулся.

– Увидишь.

***

Дождь утих.

Тучи разошлись медленно, неохотно, открывая небо – всё ещё серое, но уже без той давящей тяжести, висевшей весь день. Ветер стих до лёгкого дуновения, море успокоилось, превратилось в тёмную гладь, отражавшую первые проблески звёзд, начинающих проступать на темнеющем небосклоне.

Воздух был свежий, промытый дождём, пах озоном и солью, чем‑то чистым, первозданным.

Я стояла на палубе, вдыхая его полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются, как тело оживает после долгих часов в духоте кают‑компании.

Всё ещё влажная одежда, неприятно липла к коже, однако переодеваться в сухое было лень.

– Готова к обещанному?

Голос Вейрона донёсся сзади, и я обернулась.

Он стоял, держа в руках какой‑то свёрток, и тепло улыбался.

– К чему? – спросила я, и любопытство проснулось само собой.

– К урокам навигации, – ответил он загадочно. – Пошли, покажу тебе то, что мало кто из сухопутных видит.

Он направился к носу корабля, и я заинтригованная пошла следом.

Мы устроились у самого края, где палуба переходила в острый нос, рассекающий воду. Здесь было тише, уединённее – команда редко подходила сюда без нужды.

Вейрон развернул свёрток – внутри лежали несколько листов пергамента, покрытых схемами, символами, которые я не понимала, и странный инструмент – круглый, металлический, с подвижными частями, гравировками по краю.

– Это астролябия, – пояснил он, поднимая инструмент к свету, исходившему от фонаря на мачте позади. – Измеряет высоту звёзд над горизонтом. Помогает определить наше местоположение в море, когда нет ориентиров.

Он протянул мне, и я осторожно взяла. Тяжёлая, холодная, покрытая тонкими линиями, переплетавшимися в сложный узор.

– Красиво, – прошептала я, поворачивая в руках, разглядывая детали.

– Полезно, – поправил он с усмешкой, которую я начала узнавать. – Красота – побочный эффект мастерства.

Он встал позади меня, направляя мои руки, показывая, как держать инструмент правильно, как выравнивать по горизонту, как находить нужную звезду.

– Видишь вон ту, самую яркую? – Его палец указал вверх, туда, где среди россыпи мелких огоньков сияла одна – крупнее, ярче остальных, с лёгким серебристым отливом. – Это Ночной Страж. Она всегда указывает на истинный север, неподвижна, когда весь небосвод вращается вокруг неё. Ориентир для всех мореплавателей вот уже тысячи лет.

Я проследила взглядом, нашла её, и что‑то тёплое разлилось в груди – восхищение перед простотой и одновременно величием.

– А вон те, – он указал на группу звёзд справа, семь светил, сложенных в изогнутую дугу, напоминающую лук со стрелой, – Охотник. Древние говорят, что это самый первый король фейри, вознесённый на небо после смерти, навеки застывший в прицеле, охраняющий мир от тьмы за гранью звёзд. По нему тоже можно найти север – видишь, кончик стрелы? Он всегда указывает на Ночного Стража.

Он провёл рукой по небу, очерчивая невидимую линию между небесными узорами.

– А вон там, – палец скользнул ниже, к горизонту, где три яркие звезды образовывали треугольник, – Три Сестры. Легенда гласит, что это три богини – Жизни, Смерти и Судьбы, – ткущие нити всего сущего. Моряки говорят: если Сёстры горят ярко – путь будет благословлён. Если тусклы или скрыты тучами – жди беды.

Я смотрела, завороженная, пытаясь запомнить каждое созвездие, каждую историю.

– Сколько их? – спросила я тихо. – Созвездий?

– Сотни, – ответил Вейрон с улыбкой. – Тысячи, если считать малые, видимые только в ясные ночи вдали от берегов. Каждое с историей, каждое с именем. Некоторые старше самих фейри – их назвали ещё те, кто жил до нас, чьи имена стёрлись из памяти мира.

Он помолчал, глядя в небо с тем благоговением, приходящим только к тем, кто провёл под звёздами больше лет, чем большинство живёт на земле.

– Звёзды не лгут, Аделин. Люди лгут. Фейри лгут. Но звёзды... они всегда на своих местах. Всегда говорят правду тем, кто умеет слушать.

Он рассказывал, и я слушала, жадно впитывая информацию. О том, как звёзды движутся по небу в зависимости от времени года. Как по их положению определять широту. Как разные группы светил видны в разных частях мира.

Его голос был низким, спокойным, завораживающим – не просто передача знаний, а рассказ историй, пережитых им самим за триста с лишним лет жизни.

– Однажды, – говорил он, откладывая астролябию в сторону и усаживаясь рядом, спиной к мачте, – я заблудился в открытом океане. Шторм сорвал все паруса, сломал мачту, компас разбился. Команда почти вся погибла. Я остался один на обломках судна, дрейфующий неделю без понятия, где нахожусь.

Он посмотрел на небо, и в янтарных глазах отражались звёзды.

– Звёзды спасли меня. Каждую ночь я следил за ними, высчитывал направление, греб, когда были силы. И в конце концов добрался до берега. – Усмехнулся. – С тех пор я знаю наизусть карту звёздного неба.

– Ты сам построил новый корабль? – спросила я тихо.

– Нет, – покачал головой. – Присоединился к команде торгового судна. Потом к другому, к третьему. Пока не встретил Рэдли. Она предложила стать штурманом «Серебряной чайки», когда та была ещё маленьким потрёпанным суденышком. Я согласился. Вот уж... – он задумался, – ...шестьдесят лет, наверное, как плаваю с ней.

– Ты не жалеешь? – Вопрос вырвался сам. – Что застрял на одном месте так долго?

Он посмотрел на меня удивлённо, потом искренне рассмеялся.

– Застрял? Аделин, я пересёк все известные моря. Видел земли, о которых большинство даже не слышали. Встречал существ, живущих на дне океана и никогда не поднимающихся на поверхность. Пережил штормы, топившие целые флоты. – Он покачал головой. – Это не застревание, это жизнь. Самая настоящая, полная, какую только можно прожить.

Слова легли тяжело, заставили задуматься.

Я смотрела на звёзды, множившиеся с каждой минутой, заполняя небо серебряной россыпью, и думала о своей жизни.

Девятнадцать лет. Из них десять – в Ордене. Тренировки, миссии, ненависть как топливо, месть как цель.

Что я видела? Что пережила настоящего, не связанного с болью и смертью?

Почти ничего.

– Ты говоришь, что моя жизнь короткая, – произнесла я медленно, не отрывая взгляда от неба. – Но я её даже не прожила. Просто... существовала, выполняла приказы, ненавидела.

Вейрон промолчал, давая мне договорить.

– И теперь я здесь, чтобы спасти человека, которого, может, даже не люблю по‑настоящему. – Признание вырвалось само, болезненное, пугающее. – Джаспер... он был рядом, когда мне было плохо. Заботился, защищал. Но это... это любовь? Или просто привязанность к тому, кто не давал мне сломаться окончательно?

Тишина повисла тяжело.

Вейрон вздохнул, потянулся, достал из кармана флягу, отпил, протянул мне.

– Ром?

Я покачала головой.

– Больше не хочу. Вчера хватило.

Он усмехнулся, убирая флягу.

– Мудрое решение.

Пауза, и он повернулся ко мне серьёзно.

– Аделин, я не могу сказать тебе, любишь ты его или нет. Это только ты знаешь. Или узнаешь, когда увидишь снова. – Он положил руку на моё плечо. – Но могу сказать вот что: если ты спасёшь его из чувства долга, а не любви... вы оба будете несчастны. Долг – плохая основа для отношений.

Слова ударили правдой, которую я боялась признать.

– Тогда что мне делать? – прошептала я.

– Жить, – ответил он просто. – Здесь и сейчас. Эти семь дней до Карброка – проживи их по‑настоящему. – Он сделал паузу. – Посмотри на звёзды, научись чему‑то новому, посмейся. Позволь себе быть не охотницей, не спасительницей, а просто... Аделин. Девушкой, у которой есть право на счастье.

Горло сжалось снова, но слёз уже не было – только тепло, странное, непривычное, разливающееся в груди.

– А потом? – спросила я. – Когда доберёмся до Карброка?

– Потом решишь, – пожал он плечами. – Любишь или нет, остаться или уйти. Но решение будет твоим, не Ордена, не долга, не чужих ожиданий. Твоим.

Он встал, протянул руку, помогая подняться.

– А сейчас давай я покажу тебе, как читать движение звёзд. Это завораживает, обещаю.

Я взяла его руку, поднялась, и мы провели следующие несколько часов, глядя в небо, пока Вейрон рассказывал о небесных узорах, мифах, связанных с ними, историях мореплавателей, ориентировавшихся по звёздам задолго до изобретения компасов и карт.

Его голос убаюкивал, успокаивал, и где‑то на середине рассказа о созвездии Охотника я поймала себя на мысли, что улыбаюсь.

Не из вежливости.

Искренне.

И это было... хорошо.

Просто хорошо.

***

Четвёртый день выдался ясным.

Небо распахнулось бездонной синевой, без единого облачка, и солнце заливало палубу ярким, почти ослепительным светом, отражавшимся от белых досок, слепившим глаза, заставлявшим прищуриваться. Ветер был попутный – ровный, устойчивый, наполнял паруса идеально, и корабль летел по волнам легко, словно птица, скользящая по воздушным потокам без усилий.

Рэдли была в прекрасном настроении – пела что‑то на незнакомом языке, стоя у штурвала, и голос её – звонкий, чистый – разносился над палубой, смешивался с криками птиц, скрипом такелажа, смехом матросов.

Хороший день. Один из тех редких дней в море, когда всё складывается идеально, и кажется, что мир благоволит путешественникам.

Я провела утро с Вейроном – он снова показывал мне, как вязать сложный узел, использовавшийся для закрепления грузов в трюме, объяснял, почему важно распределять вес правильно, чтобы корабль не кренился во время шторма. Руки уже не болели от работы с канатами, мозоли загрубели, пальцы двигались увереннее и быстрее.

Учитель хороший – терпеливый, не раздражался, когда я путала последовательность, просто показывал снова, пока не получалось.

– Отлично, – одобрил он, когда узел лёг правильно с первого раза. – Ещё неделя, и будешь готова работать на любом корабле.

– Не думаю, что это мне пригодится, – усмехнулась я, распуская канат, чтобы повторить. – Я не собираюсь становиться моряком.

– Никогда не знаешь, – пожал он плечами. – Жизнь непредсказуема. Может, однажды придётся бежать по морю. Или спасаться на корабле. Навыки лишними не бывают.

Лис появился ближе к полудню.

Я увидела его, когда помогала матросам перетаскивать бочки с пресной водой из одного угла палубы в другой – задача тяжёлая, выматывающая, впрочем мне нравилось чувствовать, как мышцы напрягаются, как тело трудится, отвлекая разум от мыслей.

Он поднялся из люка, и солнце вспыхнуло в его рыжих волосах огненными бликами, превращая их почти в пламя. Рубашка белая, расстёгнута до середины груди, рукава закатаны, а сам он босиком – как всегда, словно обувь была для него личным оскорблением.

Выглядел... расслабленным, отдохнувшим, беззаботным.

Как будто последние дни не было той напряжённости, того почти‑поцелуя у мачты, того взгляда, полного боли, перед уходом с первого ужина.

Как будто я для него – просто пассажирка, чьё присутствие на корабле ничего не значит.

Он направился к Рэдли, обменялся с ней парой фраз, рассмеялся над чем‑то, что она сказала, и капитанша игриво толкнула его в плечо, качая головой.

Знакомая сцена, лёгкая, простая, без подтекста.

Я отвела взгляд, сосредоточилась на бочке, которую нужно было передвинуть ещё дальше.

Не моё дело.

Связь молчала. Как всегда.

– Эй, Аделин!

Голос Эша – юнги – заставил обернуться.

Мальчишка бежал ко мне, размахивая руками, улыбался от уха до уха.

– Вечером будем играть в кости! На палубе! Капитан разрешила! Хочешь присоединиться?

Я моргнула.

– Я не умею.

– Научим! – Он подпрыгнул на месте от возбуждения. – Это весело! И можно выиграть ром! Или деньги! Или... ну, что угодно, на что поставишь!

– Не знаю... – начала я неуверенно.

– Да ладно тебе! – Эш схватил меня за руку, тряся её. – Все будут! Даже Король! Будет великолепно!

Король.

Слово кольнуло, хоть и не должно было.

– Хорошо, – согласилась я, и сама не поняла почему. – Приду.

Эш взвизгнул от радости и умчался, крича что‑то о том, что «человечка» тоже будет играть.

Я осталась стоять, глядя ему вслед, и что‑то в груди сжалось предчувствием.

Плохая идея.

Но отказываться было поздно.

***

Вечер пришёл с закатом – невероятным, огненным, окрасившим небо в оттенки красного, оранжевого, пурпурного, переливавшиеся и смешивавшиеся так, будто кто‑то разлил по небосводу расплавленное золото.

Команда собралась на палубе – человек двадцать, может, больше. Принесли ящики, бочки, устроили импровизированные сидения вокруг центра, где расстелили старый парус, превратив его в игровое поле.

Атмосфера была праздничной, весёлой – матросы смеялись, переговаривались, доставали монеты, фляги с ромом, мелкие ценности, которые готовы были поставить на кон.

Я устроилась на краю, рядом с Вейроном, наблюдая, как Рэдли объясняла правила тем, кто забыл или не знал.

– Всё просто, – говорила она громко, держа в руке три кости –костяные кубики, потёртые от времени, с выгравированными на гранях точками. – Кидаешь три кости. Считаешь сумму. Самая большая сумма выигрывает раунд. Но есть особые комбинации – например, три одинаковых числа или определённая последовательность. Бьют простую сумму.

Она продемонстрировала бросок – кости покатились по парусу, остановились. Два, пять, шесть.

– Тринадцать, – объявила она. – Средний результат. Кто хочет попробовать побить?

Взметнулись несколько рук и игра началась.

Вейрон выигрывал.

Раунд за раундом, бросок за броском – его кости падали удачно, словно сами боги благоволили ему сегодня. Монеты, ром, чей‑то нож с резной рукоятью, кожаный браслет с рунами – всё стекалось к нему в кучу выигрыша, росшую с каждым раундом.

Он смеялся, подшучивал над проигравшими, подливал ром тем, кто опустошал кружки слишком быстро, и был центром внимания, вокруг которого кипела жизнь, азарт, веселье.

Я не играла – просто смотрела, изучая правила, запоминая комбинации, улыбаясь, когда кто‑то из команды выкрикивал особенно смешную реплику после неудачного броска.

Лис сидел напротив, через круг.

Тоже не играл. Наблюдал, откинувшись назад на бочку, скрестив руки на груди. Улыбался легко и беспечно, перебрасывался шутками с матросами рядом, смеялся над чьей‑то неудачей. И ни разу не посмотрел в мою сторону.

Ни разу.

Как будто меня здесь не было.

Игла в груди кольнула снова – слабо, но настойчиво.

– Ну что, Аделин, – Вейрон повернулся ко мне, протягивая кости, – хочешь попробовать? Или страшно?

В янтарных глазах читался вызов, но добродушный, без злости.

Я посмотрела на кости в его руке, потом на кучу выигрыша перед ним, потом на круг игроков, затаивших дыхание.

– Я не умею, – повторила я.

– Научишься по ходу, – подбодрил матрос слева. – Давай, человечка, не бойся!

– Да‑да! – подхватил Эш. – Попробуй!

Я протянула руку, взяла кости – тёплые от чужих ладоней, гладкие, отполированные временем.