Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 184 (всего у книги 188 страниц)

Глава 22

Холодная вода приняла меня, словно жидкий шёлк скользил по коже, проникал в каждую пору и заполнял лёгкие не удушьем, а странным, невозможным покоем. Я падала и медленно погружалась, плавно, как осенний лист, гонимый нежным ветром к земле.

Над головой мир раскалывался. Белая пена яростно билась о поверхность, свет пробивался сквозь толщу сломанными лучами, танцевал и дрожал, превращая воду в живой калейдоскоп изумрудных, сапфировых и серебряных оттенков.

Корпус «Серебряной чайки» вырисовывался чёрным силуэтом на фоне штормового неба, тёмным, израненным, истекающим пузырьками воздуха из пробоин в борту.

Звуки приглушились и стали далёкими, нереальными, словно я слушала мир через толщу стекла. Грохот воронки превратился в низкий, вибрирующий гул. Крики команды стали невнятным шёпотом призраков. Даже собственное сердцебиение замедлилось, растянулось, и каждый удар отдавался где‑то глубоко в груди, резонировал с окружающей водой, как будто я становилась частью этого огромного, дышащего организма.

Я умираю?

Странно, но страха не было.

Только спокойствие. Глубокое, почти блаженное, словно я наконец‑то выдохнула после бесконечного задержания дыхания. Словно всё, что держало меня на поверхности (долг, вина, ярость), растворилось в холодной воде и оставило только пустоту.

Лёгкие начали гореть. Сначала тихо, почти незаметно, потом всё сильнее, требуя воздуха, которого не было. Инстинкт кричал: дыши, дыши, боже, дыши! Но я не слушала. Не открывала рот. Не двигалась.

Это был мой выбор.

Моя жертва.

И я приму её до конца.

Тьма сгущалась и наползала на края сознания мягкими волнами, обещая покой, забвение, тишину. Я уже почти поддалась, почти отпустила последнюю ниточку, что связывала меня с жизнью...

И тогда я увидела свет.

Сначала один огонёк. Крошечный, мерцающий, едва заметный сквозь толщу воды. Потом второй, третий, десятки, сотни. Они появлялись из темноты, словно звёзды, что зажигались на ночном небе, танцевали вокруг меня медленными, плавными кругами и оставляли за собой светящиеся следы, похожие на серебряные нити.

Что это?

Я медленно, с трудом моргнула. Веки были тяжёлыми, как свинец, и я попыталась сфокусировать взгляд.

Огоньки приблизились.

Они были размером со стрекозу, полупрозрачные, светящиеся изнутри мягким золотисто‑зелёным светом. Внутри каждого билось что‑то живое, крошечное сердечко, что пульсировало в такт моему собственному биению.

Водные духи?

Один из них подплыл ближе остальных, любопытно, осторожно, словно изучал меня, а потом коснулся моей щеки. Прикосновение было тёплым. Невероятно тёплым для чего‑то, что существовало в ледяной воде, и я почувствовала, как что‑то внутри меня дрогнуло.

Не умирай, словно шептал огонёк. Ещё не время.

Но я устала. Так устала.

Устала бежать, прятаться, сражаться. Устала терять тех, кого любила. Устала быть причиной чужой смерти.

Разве это не лучший конец?

Огонёк замер, словно услышал мою мысль, а потом возмущённо пискнул, медленно отплыл и присоединился к другим, что кружили вокруг, создавая светящийся кокон.

И тогда один из них, больше остальных, ярче, с серебристым отливом, приблизился так близко, что я увидела внутри женский силуэт. Тонкий, изящный, с длинными волосами, что развевались в воде, как водоросли.

Голос пришёл изнутри. Эхом в голове. Мягким, певучим, древним, словно сама вода заговорила.

– Хочешь, расскажу тебе сказку, дитя? – прошептал голос, и в нём слышалась нежность. – Историю, что случилась давным‑давно, когда мир был молод, а границы между Светом и Тьмой ещё не стали непреодолимыми.

Я не ответила. Не могла. Но огонёк, словно не нуждаясь в ответе, начал.

***

– Жил‑был народ, – начал голос, и слова плыли медленно, обволакивая сознание, как тёплое одеяло. – Фейри, что не были похожи на остальных. Они не сражались. Не правили. Не строили королевства из камня и стали.

Они ткали.

Ткали судьбы. Ткали время. Ткали полотна будущего и прошлого, сплетая нити жизней воедино, создавая узоры, что определяли, кому родиться, кому умереть, кому встретить любовь, а кому – предательство.

Их называли Вел'анори.

Ткачихи Вечности.

Они жили обособленно, высоко в горах Подгорья, где облака касались земли, а воздух был настолько чист и тонок, что простым смертным дышать там было невозможно. Их дома были сотканы из тумана и света, а сады цвели цветами, что существовали только во снах.

И все они были женщинами.

Девственницами.

Ибо дар их был хрупок, как паутина на рассвете. Прикосновение мужчины разрушало связь с нитями судьбы, обрывало способность видеть будущее, превращало Вел'анори в обычную фейри, лишённую силы и цели.

Поэтому они берегли себя. Жили в затворничестве. И мир уважал их выбор, ибо даже короли и королевы знали – нельзя гневить тех, кто держит нити твоей жизни в своих руках.

Но была среди них одна...

Её имя забыто. Стёрто временем и водой. Но история помнит её песню.

Она любила спускаться к реке – той самой реке, что текла у подножия их гор, где вода была холодна, как первый снег, и прозрачна, как слёзы богов. Она приходила туда на рассвете, когда мир ещё спал, стирала ткани в студёной воде и пела.

О, как она пела!

Голос её был подобен серебряным колокольчикам, что звенят на ветру. Подобен шёпоту листьев перед грозой. Подобен самой музыке мира, что струилась сквозь её горло, точно река сквозь камни.

И однажды её песня привлекла того, кто не должен был её слышать.

Из воды вышел он.

Высокий, широкоплечий, с кожей цвета бронзы – мокрой и блестящей в солнечных лучах, что пробивались сквозь листву. Чёрные волосы, длинные и тяжёлые, прилипли к плечам и спине. Фиолетовые глаза сияли – яркие, полные дикой, первобытной силы. Рога закручивались назад, подобно волнам на гребне шторма, а уши заканчивались изящными, остро заточенными кончиками.

Ткачиха замолчала на полуслове и замерла, глядя на него с изумлением и страхом.

Это был левиафан, один из древнего народа, что смертные боялись называть по имени, шепча лишь «морские демоны» или «дети бездны».

Молодой, прекрасный, как все его рода. В воде его тело было иным, чешуйчатым, змеиным, чудовищным, способным вырасти до гигантских размеров, но здесь, на берегу, он выглядел почти обычным мужчиной фейри.

Почти.

Он шёл по воде, как по твёрдой земле, и капли стекали с его обнажённой кожи, искрились в утреннем свете, словно жемчужины.

Она замерла.

Он тоже.

И мгновение между ними растянулось до вечности, полное чего‑то тяжёлого, неизбежного, будто сама судьба, что она ткала столько лет, вдруг обернулась против неё.

Он смотрел на неё долго, не мигая, и в фиолетовых глазах плескалось что‑то голодное, жадное – нечто, что заставило ткачиху отступить на шаг, прижав ладони к груди, точно пытаясь защититься от взгляда, что раздевал её, проникал под кожу, видел не тело, а саму суть.

– Он был молод, горяч. Не знал, что значит отказ. И когда увидел её – прекрасную, недоступную, священную – захотел так сильно, что разум помутился.

Он шагнул к ней уверенно, словно хищник, что загнал добычу в угол, – и ткачиха попятилась, качая головой, губы шевельнулись, произнося слова, что должны были остановить его, но он не слушал.

Крепко схватил её за запястье, до боли, до синяков, что останутся на тонкой коже, и притянул к себе.

Она закричала.

Но лес был пуст. Никто не услышал.

– Он соблазнял, льстил. Обещал миры, что подарит ей, если она отдастся. А когда она отказала – взял силой.

Образ размылся, будто само прошлое не хотело показывать то, что случилось дальше, но крик ткачихи эхом прокатился по воде, пронзил меня насквозь, и я зажмурилась, не в силах смотреть, хотя глаза были открыты, а сцена разворачивалась не перед ними, а внутри сознания.

Когда образ вернулся, ткачиха лежала на земле – платье разорвано, волосы растрепаны, лицо мокрое от слёз, что текли бесконечным потоком. Он стоял над ней, тяжело дыша, и в глазах мелькнуло что‑то похожее на осознание, страх, что приходит слишком поздно.

Она медленно поднялась на колени, и дрожащие руки сжались в кулаки.

Губы раскрылись, и из горла вырвались слова.

Не просто слова. Проклятие.

– Она говорила на языке, что старше богов. На языке, которым ткачихи вплетали судьбы в полотно мира. И каждое слово было нитью, что обвивалась вокруг него, впивалась в плоть, в кровь, в саму суть его существа.

Голос её звучал – низкий, певучий, полный боли и ярости, что накапливались веками в крови её народа, и слова складывались в пророчество, что нельзя было отменить, стереть, забыть:

– Семя твоё станет проклятием, что пожрёт тебя изнутри.

– Дитя, рождённое от насилия и боли, заберёт твою силу по капле.

– Магия твоя станет его наследием и даром, а ты увянешь, как трава под палящим солнцем.

– Век твой будет недолог, ибо дитя заберёт всё, что делает тебя бессмертным и сильным.

– Так сказано, так будет свершено. Пророчество ткачих не знает лжи и не прощает грехов.

– Нить твоя оборвана. Судьба твоя соткана.

– Так говорю я, Вел'анори, чей дар ты осквернил.

– И слова мои – закон. И пророчество моё – истина.

– И не избежать тебе того, что я нарекла.

Слова зазвучали эхом – громче, сильнее, пока не заполнили весь лес, всю реку, весь мир, и фейри отшатнулся, схватился за голову, как будто слова вонзились в череп, как гвозди, прожигали сознание, вплетались в саму суть его существа, становясь частью него, неотъемлемой, неизбежной.

– Заткнись, – прошипел он, голос дрогнул. – Молчи! Возьми свои слова обратно!

Но она не молчала.

Она продолжала петь громче, яростнее, и слова впивались в него, как клыки, вплетались в его судьбу, меняли её, ломали, переписывали заново.

Он бросился к ней, схватил за горло, швырнул в воду, прижал ко дну.

– Заткнись! Замолчи! Не бывать этому! Слышишь?! НЕ БЫВАТЬ!

Она не сопротивлялась. Только смотрела на него сквозь толщу воды – спокойно, с чем‑то похожим на жалость, будто видела его будущее, знала, что проклятие уже впилось в плоть, и ничто не сможет его стереть.

Пузыри воздуха поднялись к поверхности. Движения её замедлились. Остановились.

Он отпустил.

Тело всплыло, безжизненное, и течение подхватило его, понесло вниз по реке, туда, где никто не найдёт, не похоронит, не оплачет.

– Но пророчество осталось.

Фейри стоял на берегу, глядя на свои мокрые, дрожащие руки и в фиолетовых глазах плескался ужас, осознание, что он совершил, и чего это будет стоить.

***

– Он ушёл. Вернулся в глубины. И годы превратились в десятилетия, десятилетия – в века, а пророчество не забылось. Оно жило в нём, как заноза, которую нельзя вытащить, напоминая о себе каждый раз, когда он смотрел на женщин.

Образы сменились. Коракс был старше, стоял в окружении других, и на шее его висел амулет, который тускло светился синим. Защита. Он больше не прикасался к женщинам без него, боялся. Столетие за столетием – страх, что появится дитя, которое заберёт его силу, укоротит век, превратит бессмертного в смертного.

– Но память коротка даже у бессмертных. Страх притупляется. И однажды он забыл.

***

Граница между Подгорьем и миром людей. Лес. Женщина с тёмными волосами и глазами цвета молодой листвы – собирала ягоды, напевая тихую песню, и случайно перешла черту, которая разделяла миры.

Я знала её лицо.

Боже.

Мама.

Слово разорвалось внутри, выжгло всё остальное.

Она шла по тропинке, не зная, что уже пересекла границу, не видя, как деревья за спиной стали выше, как свет стал зеленоватым, магическим, не замечая, что за ней следят.

Из‑за дерева выступил Коракс.

Уже не молодой. Взрослый, покрытый шрамами, которых не было в первой сцене. Столетия прошли с того дня на реке, но глаза остались теми же – фиолетовыми, хищными.

Он смотрел на неё долго, изучал, и на лице появилось выражение голода – не просто желания, а одержимости, которая горела глубже и темнее.

Она обернулась, почувствовав его взгляд, и закричала.

Корзина выпала из рук и ягоды рассыпались по земле. Она бросилась бежать, но он догнал её в три прыжка, схватил, повалил на землю.

– Не кричи, – голос его был жёстким, не терпящим возражений. – Никто не услышит. Мы в Подгорье, человечка. Здесь мои правила.

Она билась, царапалась, отчаянно пыталась вырваться.

– Пожалуйста, – всхлипывала она. – Пожалуйста, отпусти. У меня муж... дети дома... они ждут...

Он усмехнулся холодно, без капли сочувствия.

– А мне плевать на твоего мужа, – пальцы схватили подол её платья, рванули вверх. – Не каждый день смертная забредает сюда. Не упущу возможности узнать, каково это – любить человечку.

Он взял её насильно, как и ту, что была до неё, без жалости, без сожаления.

***

Картина снова резко, болезненно сменилась, словно кто‑то вырвал меня из одного кошмара и швырнул в другой, ещё страшнее.

Дом горел. Пламя пожирало стены, взлетало к потолку яркими языками, и дым был таким густым, что невозможно было дышать, видеть что‑либо, кроме огня и теней, которые метались в нём, как призраки.

На земле лежали безжизненные тела. Отец и мать были распростёрты в лужах крови, которая медленно растекалась по траве. Брат, сёстры, все, кого я любила, все, кто был моим миром, лежали рядом и были мертвы.

И Коракс с фиолетовыми глазами, полными безумия и страха, тащит меня к реке, сжимая худенькую детскую руку так сильно, что кости готовы треснуть.

– Я должен знать правду! – кричал он, и голос срывался на вой, и в нём слышалась не только ярость, но и отчаяние, паника. – Ты ли, отродье, крадёшь мою силу?! В любом случае тебе не выжить, но я успокоюсь, если узнаю, что моё проклятие – это ты!

Он толкает меня в ледяную воду, и холод обжигает, словно огонь, от которого я только что бежала. Огромные руки прижимают голову ко дну, снова и снова. Каждый раз, когда я пытаюсь вдохнуть, вода заполняет рот, нос, лёгкие, и я захлёбываюсь, бьюсь, царапаюсь, но он сильнее, намного сильнее маленькой девочки, которая отчаянно пытается выжить.

***

Образы рассеялись, как туман под утренним солнцем, оставив только глубокую, бездонную темноту, которая давила на барабанные перепонки до звона.

Призрачное лицо Вел'анори парило передо мной неподвижное, терпеливое, ждущее. Огоньки вокруг неё потускнели до слабого мерцания, словно даже они ощущали тяжесть момента.

Внутри тихо прошептало «нет», отрицая очевидное, но слово повисло бесполезным эхом. Картины сменяли друг друга в сознании: мать в лесу и насилие над ней, потом маленькая девочка, дом охваченный пламенем, крики и смерть, а после река, холодная вода, камень и кровь. Всё это сплеталось в единую цепь воспоминаний, и в самом центре них была я.

Это была я.

Воспоминание, которое я похоронила так глубоко, что почти забыла, вырвалось наружу, разорвало все барьеры, которые строились годами. Каждая деталь вернулась с кристальной ясностью: запах горящего дерева, вкус речной воды, заполнявшей лёгкие, фиолетовые глаза, полные безумия, над моим лицом.

«Ты крадёшь мою силу. Умри. Верни то, что украла.»

Коракс.

Имя упало в сознание камнем, утянуло на самое дно.

Он – мой отец.

Чудовище, убившее мою семью. Монстр, преследовавший меня десять лет. Тот, кто топил меня в реке, чьё лицо я видела в кошмарах каждую ночь.

Мой отец.

Мир накренился, закрутился, и единственное, что удерживало от падения в безумие, было осознание, что я уже тонула, уже умирала, и ничего не могло быть хуже этого момента.

Я – дитя насилия, рождённое из акта жестокости, который разрушил жизнь невинной женщины.

Я – проклятие, воплощённое в плоти.

Я – причина, по которой он пришёл той ночью. Моя кровь высасывала его силу. Пророчество, произнесённое столетия назад, нашло исполнение во мне, и из‑за этого дом горел, и из‑за этого они все умерли – мама, папа, брат, сёстры.

Все из‑за меня.

– Нет, – прошептала я в воду, и голос дрожал так сильно, что слова едва складывались. – Нет, я не... я не хотела... они умерли из‑за меня, и я даже не знала...

Вина обрушилась лавиной, погребла под собой всё остальное. Десять лет я винила его – Коракса, монстра, убийцу. Ненавидела его всем сердцем, клялась отомстить, но теперь...

Теперь я знала правду.

Он убил их, потому что я существовала.

Я – его проклятие.

И их смерть – моя вина.

– Дитя, нет, – голос Вел'анори прорезал хаос мыслей жёстко и непреклонно. – Ты не виновата в грехах, совершённых до твоего рождения. Не ответственна за выбор, который он сделал. Не ты подожгла дом, не ты держала меч. Он сделал это. Его руки. Его решение.

Призрачная рука потянулась и нежно коснулась моего лица.

– Ты была ребёнком – невинным, не просившим родиться. Кровь не определяет душу, Аделин. Выбор определяет. И ты выбрала любовь, когда могла выбрать ненависть, выбрала жертву, когда могла выбрать эгоизм. Твоя душа светла, даже если в венах течёт его кровь.

Слова пытались проникнуть, утешить, но вина не отпускала – сжимала горло, давила на грудь, не давала дышать.

А потом тело вдруг вспыхнуло огнём.

***

Изнутри взорвалась боль. Везде, сразу, как будто каждая клетка моего тела разрывалась на части и собиралась заново, подчиняясь какому‑то древнему, безжалостному зову.

Кости трещали, ломались, удлинялись с хрустом, который отдавался в черепе и заставлял мир вокруг вспыхивать белыми вспышками. Кожа натягивалась до предела, потом рвалась, и я чувствовала, как лопаются швы между старым телом и новым, как что‑то твёрдое и холодное прорастало сквозь плоть, покрывая её слоем за слоем. Позвоночник выгнулся дугой, и я закричала – беззвучно, потому что вода заглушила звук, но крик разорвал горло изнутри, оставил вкус крови на языке, который уже переставал быть моим.

Руки сжимались, пальцы укорачивались, срастались; кости переламывались и складывались в новую форму, превращая человеческие кисти в изящные передние лапы с длинными когтями и перепонками между пальцами. Похожие на лапы древних водных драконов из восточных легенд. Ноги тоже менялись – бёдра укорачивались, стопы трансформировались в задние лапы, меньше передних, но такие же когтистые, приспособленные для гребли в воде.

А ниже тело продолжало расти и вытягивалось в длинный, мощный хвост, усеянный острыми шипами по всей длине и извивавшийся сам по себе, не слушаясь моей воли.

Что происходит?!

Я билась в воде, пыталась остановить эту кошмарную трансформацию, попыталась схватиться за голову, но вместо привычных человеческих рук были лапы, покрытые чем‑то гладким и твёрдым, и когти скользили по чешуе, которая уже покрывала морду.

Паника ударила белой вспышкой, ослепила разум и заставила биться ещё яростнее, хотя тело уже не слушалось.

Нет, нет, нет! Остановите это! Верните всё как было!

Но тело не слушалось, оно менялось, подчиняясь древнему зову, который дремал в крови десятилетия и вдруг проснулся голодным, неумолимым, требующим своего.

Лицо вытянулось, челюсть удлинилась с мучительным скрежетом, зубы обострились до бритвенной остроты, каждый размером с кинжал, каждый способный разорвать плоть одним движением. Из лба пробились рога – медленно и мучительно раздвигая кость и кожу, пока не выросли длинными изогнутыми пиками, направленными назад, словно корона из кости.

И чешуя – боги, чешуя покрыла всё тело от головы до кончика хвоста, и она была чёрной, глубокой, бездонной, поглощающей свет, и только по хребту, от загривка до самого кончика хвоста, шла широкая полоса изумрудной чешуи, которая переливалась в тусклом свете водных духов, словно драгоценные камни, вплетённые в ночь.

Я росла: десять футов, пятнадцать, тридцать, шестьдесят. Тело удлинялось, становилось змеиным, и четыре лапы с перепонками и длинными когтями придавали форме что‑то величественное, драконье, древнее.

Водные духи разлетелись в стороны, испуганно мерцая, оставив меня одну с духом Вел'анори, которая парила на месте, наблюдая спокойно, без страха, со странной гордостью в мёртвых глазах.

Трансформация завершилась так же внезапно, как началась, и боль отступила, оставив только непривычное ощущение, будто я была слишком большой для собственной кожи, слишком длинной, слишком другой.

Я попыталась вдохнуть, и вода прошла сквозь жабры легко, естественно, наполнила тело кислородом без малейшего усилия.

Я дышу под водой.

Попыталась пошевелиться, и хвост взметнулся, толкнул вперёд, и я скользнула с невероятной скоростью, а четыре лапы инстинктивно заработали, помогая маневрировать, поворачивать, грести воду, словно всю жизнь умели это делать. Остановилась резко, развернулась – движение было инстинктивным, плавным.

Нет. Это не я. Это не...

Я огляделась отчаянно, ища хоть что‑то, что отразило бы моё новое обличье, и увидела – обломок корабельного борта медленно тонул неподалёку, и на нём висел осколок зеркала, треснутый, мутный, но достаточно чистый, чтобы показать правду.

Подплыла и замерла перед отражением.

Боги.

Я действительно была чудовищем. Морда вытянутая, змеиная, рога изогнуты назад. Чёрная, как ночь глубин, с изумрудным гребнем по хребту, но глаза...

Огромные, миндалевидные, с вертикальными зрачками – они были не фиолетовыми, как у него, и не зеленоватыми, как мои. Они были серебряными.

Яркими, светящимися изнутри холодным светом, как звёзды в ночи.

Как его глаза.

Алистор.

Имя эхом прокатилось в сознании, и что‑то в груди – там, где раньше билось человеческое сердце – болезненно сжалось от осознания, что даже здесь, даже в этом теле я несла частицу его.

Слёзы подступили снова, но я не знала, могу ли плакать в этой форме.

– Ты прекрасна, дитя, – голос Вел'анори прозвучал мягко, и призрак подплыл ближе, коснулся моей морды прозрачной ладонью, которая ощущалась как прохладный ветерок. – Не бойся того, кто ты есть. Это твоя кровь, твоё наследие, но ты не обязана быть таким же монстром, как он. Ты можешь быть лучше, можешь выбрать свой путь.

Прекрасна? Я чудовище, змей, левиафан – точно такая же, как он.

– Нет, – возразила Вел'анори мягко, будто читая мысли. – Ты – то, кем выбираешь быть, и сейчас твой выбор важнее, чем когда‑либо.

Она отплыла, и свет вокруг неё начал гаснуть, растворяться в толще воды.

– Коракс идёт, Аделин. Он почувствовал твоё пробуждение, и он не остановится, пока один из вас не умрёт.

Вел'aнори на мгновение замолчала, и когда заговорила снова, голос был полон тихой, многовековой усталости.

– А потом пророчество, что я произнесла в последний миг жизни, наконец исполнится. Круг замкнётся. И я смогу уйти, освободиться от этих вод, где томлюсь столетия в ожидании справедливости.

Вода вокруг задрожала. Сначала слабо, потом сильнее, и вибрация прошла по всему моему телу, заставила чешуйки встать дыбом от инстинктивного страха. Где‑то далеко, в темноте глубин, раздался низкий, вибрирующий рёв, полный ярости и чего‑то ещё, чего‑то похожего на страх.

Он идёт.

Вел'анори начала растворяться – её свет таял, сливался с водой, оставляя после себя лишь эхо последних слов:

– Выбирай, дитя. Сражайся или умри. Но знай – ты не одна. Твоя душа связана с другой, и эта связь сильнее крови, сильнее ярости, сильнее даже смерти.

Последние слова прозвучали эхом и исчезли вместе с ней, а водные духи разлетелись во все стороны, оставив меня одну в холодной, давящей темноте.

И тогда из глубины вынырнула огромная, чёрная тень, движущаяся с невероятной скоростью не как зверь, а как стихия, как подводное течение, что сносит всё на своём пути.

***

Коракс.

Даже в этой форме, даже с инстинктами левиафана, просыпающимися в крови и нашёптывающими древние знания, я понимала, что он больше, намного больше меня. Сто футов в длину, может, все сто двадцать – тело покрыто старыми шрамами, белыми линиями на почерневшей от времени чешуе, которая когда‑то, должно быть, переливалась так же ярко, как моя. Рога массивные, зазубренные, похожие на сломанные копья, вонзённые в череп. Они несли память о сотнях битв, которые он пережил за свою долгую, проклятую жизнь.

И глаз – один‑единственный фиолетовый глаз горел яростью, когда он увидел меня, и в этом взгляде читалось столько ненависти, что вода вокруг, казалось, закипела.

– ТЫ! – рёв прокатился волной, ударил с такой силой, что меня швырнуло назад на дюжину футов, и я едва удержала равновесие. – ТЫ ПОСМЕЛА ПРИНЯТЬ ЭТУ ФОРМУ?! ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ДОСТОЙНА КРОВИ ЛЕВИАФАНОВ?!

Он метнулся ко мне стремительно, как торпеда, и пасть раскрылась, обнажая ряды зубов, каждый размером с меч и способный разорвать меня пополам одним укусом.

Инстинкт взорвался в груди, заставил тело двигаться раньше, чем разум успел осознать опасность.

Уворачивайся!

Я дёрнулась вправо, слишком резко для новорождённого левиафана, хвост взметнулся и толкнул меня в сторону, передние лапы инстинктивно гребли воду, пытаясь помочь развороту, но движение было неуклюжим, медленным, недостаточно скоординированным. Зубы сомкнулись в дюйме от морды с оглушительным лязгом, который эхом прокатился по воде, и я почувствовала, как горячее дыхание обожгло чешую.

Он промахнулся. Едва, но промахнулся.

Развернулась, попыталась использовать скорость, которую чувствовала в мышцах, хвост описал дугу, задние лапы оттолкнулись от воды и придали импульс, и я попыталась ударить по его в бок.

Коракс увернулся легко, плавно, словно танцуя в воде, словно знал, куда я целюсь, ещё до того, как я сама решила, и я поняла с ледяным ужасом, что он играет со мной, что для него это не битва, а урок.

И контратаковал.

Его массивный и покрытый шрамами хвост взметнулся снизу и ударил меня в живот с такой силой, что мир на секунду превратился в белую вспышку боли. Чешуя лопнула, плоть разорвалась, кровь потекла тёмными струйками, окрашивая воду вокруг, и меня отбросило на тридцать футов назад.

Я врезалась в каменный выступ спиной. Удар выбил воздух из лёгких, или того, что его заменяло в этом теле, и на несколько бесконечных секунд я просто висела в воде, оглушённая, дезориентированная, пытаясь понять, где верх, где низ. Передние лапы судорожно вцепились в камень, оставляя глубокие борозды когтями на поверхности, пытаясь удержаться, но пальцы соскальзывали.

Коракс не давал времени восстановиться – он метнулся снова, быстрее, яростнее, используя каждый дюйм своего огромного тела как оружие. Обвился вокруг меня одним плавным движением, словно танцуя смертельный танец, который знал наизусть, и сжал.

Рёбра треснули с глухим хрустом. Чешуя лопалась, как лёд под давлением, обнажая розовую плоть под ней. Кровь хлынула густая и тёмная, окрасила воду вокруг густым облаком.

Я извивалась, билась, пыталась вырваться из его смертельных колец – лапы скребли по его чешуе, когти оставляли неглубокие царапины, но он был слишком силён, его кольца держали крепко, безжалостно, методично, как удав, душащий добычу, которая не имеет ни единого шанса.

– Слабая, – прошипел он, стискивая ещё крепче, и голос звучал почти мягко, почти разочарованно. – Ты думаешь, что сила приходит с рождением? Что кровь делает тебя равной мне? Я жил СТОЛЕТИЯ. Я СРАЖАЛСЯ с легендами, с богами, с теми, кто был сильнее, быстрее, опаснее тебя. А ты?

Пасть приблизилась к моей морде, и дыхание обожгло горячим паром, который пах смертью и древностью.

– Ты – ошибка природы, скверна, порождённая человеческой шлюхой! Полукровка, что осквернила священную форму левиафана своим уродливым телом с лапами! Воровка, которая хотела забрать мою вечность, мою силу, моё право на бессмертие, и я ВЕРНУ ЕЁ, даже если придётся выпить каждую каплю твоей проклятой крови!

Хватка усилилась, и я почувствовала, как сознание начинает ускользать, как мир темнеет по краям от недостатка кислорода, потому что жабры захлопнулись под давлением, вода перестала проходить.

Я задыхаюсь.

И на краю сознания, там, где реальность уже начинала расплываться, что‑то дёрнулось – не внутри меня, а снаружи, далеко‑далеко, на поверхности, где бушевал шторм и качались шлюпки.

Метка.

Она слабо пульсировала, еле ощутимо, но живая, серебряные линии на спине, которые даже в этом чудовищном теле продолжали существовать, вспыхнули внезапным теплом.

И через них я почувствовала его.

Алистор.

Он очнулся, почувствовал мою боль, и ярость, которая хлынула через связь, была белой, обжигающей и абсолютной.

Коракс сжал сильнее, и новый треск собственных рёбер заглушил все мысли.

– Умри, как должна была умереть десять лет назад. Верни то, что украла. Верни мою вечность, воровка!

Зубы нацелились на шею – на самое уязвимое место, где чешуя была тоньше, где одним укусом можно было разорвать артерию.

Нет.

Я не умру здесь. Не сейчас. Не так.

Инстинкт и отчаяние сплелись воедино в последней, отчаянной попытке. Хвост, зажатый между его кольцами, судорожно дёрнулся, как у умирающего существа, и шипы на кончике вонзились в его бок, в старую рану, которая уже кровоточила. Одновременно задние лапы, прижатые к телу его кольцами, рванулись и когти глубоко вонзились в его чешую, разорвали плоть.

Коракс зарычал от боли, и хватка на секунду ослабла, на одну‑единственную секунду.

Этого хватило.

Я вырвалась и резко рванула всем телом вперёд, к самому дну, где каменные выступы и расщелины давали хоть какое‑то укрытие.

Спряталась за валуном, передние лапы вцепились в камень, прижимая тело к холодной поверхности, и я попыталась отдышаться, хотя каждый вдох отдавался острой болью в груди.

Кровь текла из дюжины ран – из боков, из спины, из шеи, где зубы оставили глубокие борозды. Рёбра горели, чешуя лопнула на боку, обнажив под ней розовую плоть, которая выглядела так уязвимо, так по‑человечески.

Он сильнее, быстрее, опытнее. Я не смогу победить его так. Нужно что‑то другое, что‑то...

Над головой раздался протяжный, насмешливый рёв, полный уверенности.

– Прячешься, воровка? Как трусливая рыбёшка, которая забилась в щель при виде хищника? Это не спасёт тебя. Я найду, всегда нахожу.

Огромная тень скользнула над камнем, медленная, методичная. Он искал меня, не торопясь, зная, что я ранена, зная, что некуда бежать, что время работает на него.

Я закрыла глаза и вдруг почувствовала его.

Метка пульсировала сильнее – настойчивее, будто взывала, будто Алистор пытался прорваться сквозь расстояние и воду, но связь была слишком слаба, слишком истощена после того, сколько магии он уже отдал островам.

Но он нашёл меня, прорвался сквозь расстояние, сквозь воду, сквозь истощение, и голос, тихий, как дыхание, прозвучал прямо в голове:

Аделин.

Имя прозвучало с такой нежностью, с такой болью, что сердце сжалось.

Возьми.

Шёпот был мягкий, властный. Не просьба – приказ. Возьми всё, что осталось. Я отдаю добровольно.

Я замерла, не веря.

Нет. Нет, это убьёт тебя. Там почти ничего не осталось...

Тогда возьми это «почти ничего». Голос стал тверже, настойчивее. Ты умираешь, Аделин. Я чувствую. И если выбор – отдать последнее или потерять тебя – то выбора нет.