Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 183 (всего у книги 188 страниц)

Рэдли обернулась, и на лице мелькнуло что‑то похожее на жалость – редкое для неё.

– Нет, – выдохнула она. – Только теряет силу. Станет беззащитным, как человек.

Потом её взгляд метнулся к воде, где под поверхностью кружило тёмное тело змея, и губы сжались в тонкую линию.

– Змей не просто напал, – прорычал боцман, и в голосе была злость, смешанная с восхищением перед врагом. – Он знал, подгадал момент. Загнал нас сюда, в воды островов, где король слабее. Где магия не работает.

Рэдли выругалась так грязно, что даже матросы поморщились.

– Воронка, змей и проклятые острова! – прорычала она, пальцы побелели на канатах. – Идеальный шторм для того, чтобы сдохнуть красиво!

Рёв воронки усиливался – становился громче, всепоглощающим, вибрировал в костях...

Палуба накренилась сильнее, корабль дёрнулся вперёд, ускоряясь против воли.

Воронка затягивала.

– Вейрон! – Она обернулась к штурвалу. – Уводи уже нас! Полный поворот вправо! Сейчас!

– Пытаюсь! – Вейрон дёрнул штурвал вправо изо всех сил, навалившись всем телом.

Ничего.

Штурвал сопротивлялся, поворачивался медленно, с трудом, словно что‑то держало руль снизу.

– Он... он не слушается! – прокричал Вейрон, лицо покраснело от усилия. – Что‑то не так!

– Помогите ему! – заорала Рэдли. – Все, кто свободен, к штурвалу!

Шестеро матросов бросились к Вейрону, схватились за рукояти штурвала вместе с ним. Семеро мужчин навалились – пыхтя, напрягаясь, лица перекосились от усилия, мышцы дрожали, пот заливал глаза.

Древесина затрещала под давлением, заскрипела и застонала, как живое существо, что умирает.

– Давай же, морские демоны! – прорычал Вейрон сквозь стиснутые зубы, навалившись всем весом на рукоять. – Поворачивайся, сука!

Штурвал дёрнулся – чуть‑чуть, на дюйм, потом ещё, медленно поддаваясь, и надежда вспыхнула в груди яркой, отчаянной искрой.

– Держите! – закричала Рэдли. – Не отпускайте!

Но в этот момент раздался громкий, оглушительный треск, от которого кровь застыла в жилах.

Штурвал раскололся.

Не рукоять – сам механизм внутри, соединявший штурвал с рулём. Металлический стержень лопнул с визгом, вся конструкция рухнула, распалась на части.

Семеро мужчин полетели на палубу – кто‑то врезался в борт, кто‑то покатился к мачте, кто‑то упал на ящики. Обломки разлетелись во все стороны.

Тишина.

Вейрон медленно поднялся, держась за ушибленные рёбра, посмотрел на торчащий пень, обломки дерева и металла вокруг.

– Нет, – прошептал Вейрон, лицо стало пепельно‑серым. – Механизм... он сломался. Руль не подчиняется.

Течение усилилось. Палуба накренилась сильнее, корабль дёрнулся вперёд, ускоряясь против воли.

Воронка затягивала. Рёв стал громче – не снаружи. Изнутри. Вибрировал в костях, проникал в череп, давил на барабанные перепонки, словно само море кричало от голода.

Вода кружилась всё быстрее, пенилась, ревела, и в этом рёве слышалось что‑то голодное, жадное, обещающее смерть.

Предметы на палубе начали скатываться к носу – ящики, бочки, свободные канаты, всё тянуло вперёд, к воронке, словно изменилась сама гравитация, подчиняясь голодной бездне впереди.

– Мы не успеем, – прошептал Вейрон, и впервые в голосе звучал страх. – Боги, мы не успеем...

Лис обернулся – впервые за всю битву оторвал взгляд от змея – и серебряные глаза встретились с янтарными Вейрона.

Что‑то промелькнуло между ними. Понимание. Приказ.

– Острова в трёх милях! – Лис выкрикнул сквозь вой воронки, и голос был хриплым, но твёрдым. – Рэдли! Готовь шлюпки! Это единственный шанс!

Рэдли обернулась к команде, и голос был жёстким, но под ним слышалась тонкая трещина отчаяния:

– Слышите?! Острова справа, три мили! Наш единственный шанс! Готовьте шлюпки! Проверяйте вёсла, канаты, провизию! Если корабль не выдержит – гребём туда!

– Но острова проклятые! – крикнул кто‑то из матросов, голос сорвался на визг. – Там магия... там смерть!

Рэдли резко к нему обернулась, зелёные глаза полыхнули яростью.

– Да, проклятые! – рявкнула она. – Но всё равно лучше, чем бездонная воронка! Там хоть земля под ногами! Хоть шанс выжить! А в воронке – только смерть! Все сдохнем! Без исключений! Понял?!

Матрос резко, испуганно кивнул. Другие матросы кинулись выполнять приказ – кто‑то к шлюпкам, кто‑то в трюм за водой и едой, движения быстрые, отточенные, но на лицах страх.

***

– Алистор, – позвала я тихо, подходя к нему.

Он не обернулся. Просто стоял, глядя в воду, где кружил Коракс.

Я легко, но твёрдо положила ладонь ему на плечо.

– Я с тобой, – прошептала я. – До конца. Что бы ни случилось.

Он едва заметно дёрнулся и наконец обернулся.

Серебряные глаза встретились с моими – потускневшие, измождённые, но в них промелькнуло что‑то тёплое. Благодарность. Облегчение.

– Вместе, – прорычал он хрипло.

– Вместе, – эхом отозвалась я.

Лоб прижался к моему – тёплый, влажный от дождя и пота, и на секунду весь мир сузился до этой точки соприкосновения. До его рваного дыхания, что смешивалось с моим. До запаха кедра и дыма, что въелся в его кожу так глубоко, что даже шторм не мог смыть.

Через метку хлынула волна эмоций – такая яркая, что перехватило дыхание. Страх за меня. Ярость на змея. Решимость не сдаваться. И под всем этим – любовь. Яркая, жгучая, всепоглощающая, что обвила сердце и сжала так сильно, что на мгновение забыла, как дышать.

– Я люблю тебя, – прошептал он хрипло, и голос дрогнул на последнем слове. – Люблю так, что готов гореть заживо, лишь бы ты была в безопасности. Так, что весь мир может рухнуть – мне плевать, пока ты рядом.

Сердце ухнуло вниз, потом забилось так сильно, что, казалось, он должен был слышать каждый удар.

– Я тоже люблю тебя, – выдохнула я сломанным шёпотом, и слёзы жгли глаза, смешивались с дождём на щеках. – Больше жизни. Больше всего.

Серебряные глаза вспыхнули – ярко, как последняя искра умирающего костра, – и он улыбнулся. Не той язвительной усмешкой трикстера, что я видела сотни раз. А по‑настоящему. Открыто, без масок, без игр.

И от этой улыбки что‑то внутри меня треснуло и рассыпалось.

– Тогда поцелуй меня, – прорычал он. – Один раз. Сейчас. Пока мы ещё живы.

Я не раздумывала.

Рука метнулась к его затылку, пальцы зарылись в мокрые рыжие пряди, рванула его к себе – и губы столкнулись.

Он застонал в мой рот – низко, гортанно – и ответил с той же яростью. Рука обвилась вокруг моей талии, прижала к себе так крепко, что рёбра заскрипели, но мне было плевать. Вторая рука зарылась в мои волосы, сжала, удерживая на месте, словно боялся, что я исчезну.

Поцелуй был всепоглощающим.

Жадным, голодным, полным всего, что мы не успели сказать, не успели прожить. Каждый несказанный «я люблю тебя». Каждое украденное прикосновение. Каждый взгляд через метку, что жёг сильнее огня.

Языки сплелись – жарко, влажно, отчаянно – и мир взорвался белым светом.

Не снаружи. Изнутри.

Через метку хлынула волна магии – его и моей, сплетённых воедино, пульсирующих в унисон. Я не знала, что во мне есть магия, но сейчас она вспыхнула – яркая, дикая, ответившая на его зов, как будто всегда ждала этого момента.

Белый, ослепительный, живой свет окутал нас обоих.

И на мгновение, всего на мгновение, я почувствовала его полностью. Не через метку. Не через прикосновения.

Мы были одним целым.

Его боль стала моей. Моя сила – его. Сердца бились синхронно. Дыхание – одно на двоих.

Половинки души, что наконец нашли друг друга.

Он оторвался первым – рывком, резко, задыхаясь, и лоб снова прижался к моему.

– Боги, – прорычал он хрипло, и в голосе было благоговение, смешанное с ужасом. – Аделин... что ты... мы...

– Я знаю, – прошептала я, и губы сами собой изогнулись в кривой усмешке. – Я тоже чувствую.

Через метку всё ещё пульсировала магия – слабее, тише, но не погасшая. Связь стала глубже, ярче. Как будто поцелуй открыл что‑то, что было заперто всё это время.

– Тогда держись за меня, красавица, – прорычал он, и рука скользнула с моей щеки, сжала ладонь крепко, переплетая пальцы. – И не отпускай. Что бы ни случилось – не отпускай.

– Никогда, – прошептала я, сжимая его руку в ответ так сильно, что пальцы заболели.

Корабль дёрнуло снова – резко, жёстко, и нас обоих швырнуло к борту. Лис обхватил меня второй рукой, прижал к себе, спиной заслонив от удара о перила.

Глухой стук. Его сдавленный выдох у меня над ухом. Боль, что прокатилась через метку острой волной.

– Лис! – Я попыталась развернуться, проверить, но он не отпускал.

– Всё нормально, – прорычал он сквозь стиснутые зубы, хотя через связь чувствовалась пульсирующая боль в спине. – Просто ещё один синяк к коллекции.

Рёв воронки стал оглушительным – не просто звук, а физическая сила, что давила на барабанные перепонки, проникала в кости, заставляла сердце сбиваться с ритма.

Палуба накренилась под таким углом, что удержаться на ногах стало почти невозможно. Всё, что не было привязано, скатывалось к носу – бочки, ящики, обломки разбитого штурвала, канаты.

Один матрос не удержался, покатился по палубе с отчаянным криком. Руки цеплялись за доски, за что угодно, но древесина была скользкой от воды и крови.

Змей вновь выплыл из воды, медленно, торжествующе поднял голову и фиолетовый глаз нашёл меня снова.

Пасть раскрылась, и он метнулся – прямо ко мне, так быстро, что не было времени среагировать.

Но Лис был быстрее. Он вскинул руки, и щит вспыхнул между нами и змеем.

Белый, полупрозрачный, испещрённый рунами, вращающимися по поверхности.

Коракс врезался в него на полной скорости. Удар был такой силы, что воздух задрожал, а щит затрещал.

Лис зашипел сквозь стиснутые зубы, напрягся всем телом, и магия вспыхнула ярче.

Руки дрожали. Пот катился по вискам, смешиваясь с дождём. Дыхание вырывалось рвано, тяжело, и через метку чувствовалась его усталость – так глубоко, что казалось, он падает.

Коракс стремительно отступил – резко, неожиданно, словно почувствовал надвигающуюся угрозу. Тело его нырнуло в пучину, исчезло под тёмной водой, оставив лишь пенные круги на поверхности. И тогда слева вода вскипела, взорвалась белой пеной – змей метнулся из глубины и врезался в борт корабля, как таран.

Удар был чудовищным.

Корабль содрогнулся всем корпусом, накренился так резко, что палуба ушла из‑под ног. Древесина затрещала, раскололась с оглушительным грохотом, борт прогнулся внутрь, и доски взорвались щепками, осколками, что полетели во все стороны, как снаряды.

Всех швырнуло, словно мы были не людьми, а тряпичными куклами.

Я полетела, попыталась схватиться за что‑то, но руки скользнули по мокрым доскам, и меня швырнуло прямо в груду обломков у мачты. Что‑то острое пронзило бедро – резко, глубоко, выбивая крик из горла. Осколок. Длинный кусок расщеплённой древесины вошёл в плоть, застрял там, и боль взорвалась такой острой, что на секунду перед глазами потемнело.

Через метку она ударила в Лиса мгновенно – не просто болью, а агонией, что прожгла связь, как молния.

Он дёрнулся резко, судорожно, весь напрягся, зажмурился, и руки, поднятые для удержания магии, дрогнули. Свет между ладоней вспыхнул неконтролируемо, взорвался во все стороны белыми искрами, и его швырнуло назад.

– Лис! – вырвалось из горла, но голос потонул в грохоте.

Он рухнул на колени, держась рукой за рёбра, а вторая рука судорожно прижалась к собственному бедру – там, где у меня торчал осколок, – хотя на его коже не было ни царапины. Только боль. Моя боль, что он чувствовал так же ясно, как свою собственную.

Его тело дрожало, боролось сразу с двумя битвами – против змея, что отступил после удара, кружа вокруг корабля в воде, и против моей агонии, что хлестала через связь изнутри, мешая сосредоточиться, высасывая последние силы.

– Боги милостивые! – Голос сорвался на хрип, руки напряглись, пытаясь снова собрать магию, но я видела – он на пределе.

Я попыталась встать, оттолкнуться от обломков, плевать на боль в бедре, плевать на осколок – Я нужна Лису, он ранен, он падает, и я должна….

Но чьи‑то сильные, знакомые руки схватили меня сзади и рванули назад.

– Аделин, пошли! – Джаспер. Голос отчаянный, напряжённый. – Надо уходить! Сейчас!

– Отпусти! – Я дёрнулась, попыталась вырваться, но он держал крепко, тащил к краю палубы, туда, где матросы уже спустили шлюпки. – Алистор ранен! Я должна помочь!

– Он фейри! Выживет! – Джаспер не отпускал, волок меня силой, несмотря на сопротивление. – А ты нет! Корабль тонет, Аделин! Слышишь?! Тонет!

Вода справа вспенилась снова, и из глубины взметнулся хвост.

– ЛИС, ХВОСТ! СПРАВА! – заорала я изо всех сил.

Он обернулся – слишком медленно, движения заторможены усталостью – попытался вскинуть руки для щита.

Не успел.

Хвост обрушился на корабль.

Удар пришёлся прямо туда, где сидел Лис.

Его швырнуло в сторону – тело пролетело через всю палубу, как тростина, и врезалось в борт с таким глухим, ужасающим стуком, что я услышала треск рёбер даже сквозь грохот воронки.

Он рухнул на палубу и не встал.

Через метку хлынула волна боли – оглушительная, всепоглощающая, белая, что на мгновение выжгла всё остальное. Потом темнота и пустота.

Связь оборвалась.

– ЛИС! – Крик разорвал горло, вырвался из самых глубин. – ЛИС, НЕТ!

Он лежал у борта – неподвижно, рыжие волосы разметались вокруг бледного лица, глаза закрыты. Кровь стекала из уголка рта тонкой алой струйкой, смешивалась с дождём на палубе.

Через метку – ничего. Пустота. Тёмная, безмолвная, словно океан без дна.

Он жив?

Вода взорвалась, и из глубины поднялась голова Коракса. Она зависла над водой, а затем медленно склонилась ближе к кораблю.

Фиолетовый глаз скользнул по палубе и остановился на Лисе.

Медленно, торжествующе, наслаждаясь каждым мгновением, Коракс склонился ближе, и из горла вырвался низкий, рычащий смех – звук, от которого кровь застыла в жилах, а кожу покрыла ледяная испарина.

– Ну что, Король Света? – прорычал он, и в голосе слышалось злорадство, смакование момента. – Недолго ты её защищал. Минуты две? Как трогательно. Как жалко.

Лис не ответил. Даже не пошевелился.

Грудь поднималась и опускалась едва заметно, с трудом.

Коракс расхохотался и звук прокатился по воде эхом, заставил само море содрогнуться.

– Посмотри вокруг, щенок, – прошипел он, склоняя голову ближе. – Посмотри на ситуацию. Сколько бы ты её ни защищал, сколько бы света ни лил – я убью девчонку.

Он качнулся вперёд, морда нависла над Лисом.

– Но сначала я откушу тебе голову. Буду смаковать каждый хруст кости. А она будет смотреть. И кричать. И ничего не сможет сделать.

Пасть раскрылась – медленно, методично, обнажая ряды зубов, что блестели в мёртвом свете.

– НЕТ! – вырвалось из моего горла, разорвало тишину. – СТОЙ!

Фиолетовый глаз скользнул в мою сторону – неторопливо, почти лениво.

И змей замер.

Не отступил. Не закрыл пасть. Просто замер – голова нависла над Лисом, зубы в дюйме от его горла, но не двигалась дальше.

Ждал.

– Вот так‑то лучше, девочка, – прошипел Коракс, и в голосе слышалось торжество. – Кричи, умоляй, это музыка для моих ушей.

Он наслаждался.

Каждой секундой моего ужаса. Каждым ударом моего сердца, что билось так быстро, что казалось, вот‑вот разорвётся.

Он не спешил.

Ему не нужно было убивать Лиса быстро. Ему нужно было, чтобы я смотрела. Чтобы страдала. Чтобы знала – это всё из‑за меня.

Месть.

Не просто смерть. А боль. Моя боль.

Именно этого он и ждал десять лет.

***

Время замедлилось.

Мир превратился в вязкую, тягучую субстанцию, где каждое мгновение растягивалось до бесконечности, где каждый звук приглушался, словно доносился сквозь толщу воды.

Лис лежал у борта – рыжие волосы, мокрые от брызг, прилипли к бледному лицу. Кровь текла из носа и рта, смешивалась с дождём на подбородке. Глаза закрыты. Грудь поднималась и опускалась – едва, с трудом, но поднималась.

Через метку – пустота. Тёмная, безмолвная, словно океан без дна.

Он не проснётся. Не успеет. Не защитит.

И вдруг я поняла – это мой единственный шанс.

Мы уже были у борта. Вокруг нас двигались фигуры – Рэдли стояла у перил, проверяя канаты последней шлюпки, боцман орал команды матросам, что уже спустились в лодки. Только несколько человек остались на палубе – капитан, боцман, двое матросов, мы с Джаспером.

Вейрон помогал раненому забраться в шлюпку – движения быстрые, отточенные, лицо сосредоточенное.

Я встретилась взглядом с Рэдли.

Секунда. Всего одна секунда, но этого хватило.

Зелёные глаза смотрели прямо в мои – внимательно, оценивающе, читая каждую мысль, каждое намерение, что я не успела скрыть. Я видела, как что‑то промелькнуло в её взгляде. Понимание. Потом боль. Потом... согласие.

Молчаливое, мгновенное и окончательное.

Она знала, что я собираюсь сделать. И не остановит.

Рэдли резко щёлкнула пальцами – коротко, властно, – и боцман с двумя матросами мгновенно кинулись к Джасперу.

Всё произошло за долю секунды.

Его схватили сзади – один за руки, другой за плечи, третий подхватил ноги, когда он попытался вырваться. Джаспер рванулся, закричал, но они держали крепко, прижали к палубе, обездвижили.

– Что?! Отпустите! – Голос сорвался на рык, лицо исказилось яростью и непониманием. – Аделин! Аделин, нет! Не смей! Слышишь?! НЕ СМЕЙ!

Я посмотрела на него – всего на мгновение – и что‑то тёплое разлилось в груди. Жалость, благодарность, прощение за то, что случилось между нами, за всё, что мы не смогли друг другу дать.

Потом взгляд метнулся к Лису – последний раз, зная, что этот взгляд должен был запечатлеться в памяти навсегда, стать тем, что я унесу с собой в бездну.

Я люблю тебя, Алистор. Прости меня. За всё. За то, что не смогла сказать раньше. За то, что не успела прожить с тобой ту жизнь, что мелькала в моих снах. За то, что выбираю это.

Я развернулась и побежала к противоположному борту – через палубу, мимо обломков и осколков, мимо матросов, что замерли в шоке. Боль в бедре пульсировала огнём с каждым шагом, осколок всё ещё торчал в плоти, но я не обратила внимания. Не сейчас.

Коракс резко встрепенулся. Голова дёрнулась в мою сторону, фиолетовый глаз расширился – на мгновение, не больше, – и в нём промелькнуло что‑то похожее на замешательство. Тело напряглось, мышцы сжались под чешуёй, готовые к броску, но он не двинулся. Ещё не понял, что я делаю. Ещё не осознал.

Пасть оставалась раскрытой – зубы нависли над горлом Лиса, готовые сомкнуться в любое мгновение, – но взгляд следил за мной. Настороженно. С любопытством хищника, что видит добычу, бегущую не от него, а к краю обрыва.

Позади раздался крик Джаспера – отчаянный, сорвавшийся на вой:

– АДЕЛИН, НЕТ! ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ?! СТОЙ!

Он рвался из рук боцмана и матросов, что держали его, извивался, пытался вырваться, лицо исказилось яростью и болью, и в этом крике слышалось всё – страх потерять меня, вина за то, что не смог защитить, отчаяние человека, что видит, как уходит то, что когда‑то было его целым миром.

Рэдли стояла неподвижно у мачты, держась за неё одной рукой, словно это единственное, что удерживало её на ногах, и по лицу текли слёзы – тихие, молчаливые, что смешивались с дождём и морскими брызгами.

Я добежала до противоположного борта, где перила тянулись вдоль края палубы.

Вскочила на них одним отчаянным прыжком – нога подвернулась, почти сорвалась, равновесие качнулось, но пальцы инстинктивно схватились за канат, удержали, и я выпрямилась.

Держась за мокрую верёвку, я посмотрела вниз – вода кружилась под килем тёмными воронками, пенилась, ревела где‑то вдали, и ветер хлестал по лицу солёными брызгами, жёг кожу, вырывал волосы из кос.

Потом я подняла голову и встретилась взглядом с Кораксом.

– Коракс! – заорала я изо всех сил, и голос прорезал вой ветра и рёв воронки, донёсся сквозь грохот волн до самых глубин океана, эхом отразился от воды. – Этот долг только между нами!

Змей прищурился, словно само время остановилось вокруг него. Голова медленно склонилась набок – движение почти человеческое, почти любопытное.

– Команда ни в чём не виновата! – продолжала я, и слова вырывались из груди, жгли горло, разрывали изнутри, словно каждое было осколком стекла, что приходилось глотать. – Я ослепила тебя! Я! Не они! Десять лет назад я вонзила камень в твой глаз и сбежала! Это был мой выбор! Моя вина!

Не просьба. Не мольба. Не попытка выторговать пощаду или милость.

Просто констатация факта. Правда, что лежала между нами столько лет, с того самого дня, когда он убил моих родителей брата и сестёр.

– Я принимаю свою судьбу! Я больше тебя не боюсь!

Я не стала ждать его ответа, не стала слушать, что он скажет, потому что слова больше не имели значения.

Отпустила канат – пальцы разжались медленно, один за другим, и холодная верёвка выскользнула из ладоней, оставив на коже красные следы от натяжения.

И прыгнула в пучину.

***

В воздухе – на мгновение, я была свободна.

Ветер хлестал по лицу, рвал волосы из остатков кос, развевал их вокруг, как чёрное знамя, а мир переворачивался, кружился вокруг меня, и в этом падении, в этом последнем мгновении между жизнью и смертью, было что‑то очищающее, почти прекрасное, словно я наконец сбросила оковы, что держали меня всю жизнь.

Воспоминания вспыхнули – быстрые, яркие, как молнии в ночи.

Лис на балу – серебряные глаза, полные любопытства и вызова, усмешка на губах, протянутая рука: «Станцуешь со мной, красавица?»

Хижина в Подгорье – его руки, обучающие меня ходить как король, смех, когда я спотыкалась, тепло огня, между нами.

Каюта на корабле – его губы на моей шее, голос над ухом: «Моя». Белый свет магии, что вспыхивал между нами, когда мы сплетались воедино.

Его признание, когда дыхание смешалось, сердца бились в унисон: «Я люблю тебя. Люблю так, что готов гореть заживо, лишь бы ты была в безопасности.»

Поцелуй – всепоглощающий, отчаянный, полный всего несказанного. Магия взорвалась белым светом, сплела нас воедино, и на мгновение мы были одним целым.

Мы успели сказать друг другу главное.

Мы любили. Сражались. Жили.

И если это конец – то пусть. Я не жалею ни о чём.

Я люблю тебя, Алистор. Спасибо за каждое мгновение.

Десять лет я боялась воды. Десять лет ненавидела фейри, потому что так было проще – ненависть давала цель, смысл, оправдание. Но за эти короткие недели я поняла: мир не делится на чёрное и белое. Фейри не враги. Люди могут быть страшнее любого чудовища.

А любовь и дружбу находишь там, где не ждёшь – в глазах того, кто должен был быть врагом, но стал всем. В руках пиратки, что протянула помощь вместо предательства. В улыбке трикстера, что оказался честнее всех, кого я знала.

Это приключение было коротким – всего несколько недель от бала до падения. Но я жила. По‑настоящему жила. Смеялась до слёз. Танцевала под звёздами. Чувствовала, как бьётся его сердце под ухом.

И если это конец, то пусть. Я прожила эти недели ярче, чем все девятнадцать лет до них.

– Спасибо, – прошептала я в пустоту. Спасибо за то, что показали мне, что такое жить.

Странно, но в этом последнем мгновении, когда вода приближалась всё быстрее, тёмная и голодная, я поняла – мне больше не страшно.

И я улыбнулась, прежде чем всё исчезло окончательно.