Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 81 (всего у книги 188 страниц)

Страх, восхищение, потрясение.

– Что? – прошептала я, внезапно испугавшись. – Я… я так ужасно выгляжу?

– Ужасно? – Его голос сорвался на смешке, которая звучала почти как всхлип. – Кейт, ты…

Он замолчал. В его глазах мелькнуло что‑то тёмное – не отвращение, а… потеря.

– Говори, – потребовала я, чувствуя, как сердце сжимается. – Что не так?

– Ты больше не смертная, – прошептал он. Его ладонь наконец коснулась моей щеки – осторожно, словно он боялся, что я рассыплюсь.

– Ты боишься, что я изменюсь, – прошептала я, понимание накрыло меня волной.

Оберон не ответил. Просто смотрел на меня – на шелковистые пряди, на заострённые уши, на золотистый отблеск в глазах, который я чувствовала, даже не видя зеркала.

– Ты теперь принцесса Осени, – сказал он наконец, и в его голосе я услышала нечто, чего никогда не ожидала от Короля Лета. Неуверенность. – Дочь короля. Наследница Двора. Ты…

– Оберон, – я схватила его за запястье, сжала сильно – и почувствовала магию, пульсирующую, между нами. Золотая метка на моём запястье вспыхнула, откликаясь на его близость. – Заткнись. Немедленно.

Он моргнул, ошарашенный.

– Я всё ещё та же самая Кейт, которая назвала тебя высокомерным придурком в больнице, – прошипела я, подтягивая его ближе. – Та же самая, которая украла Осколок с того чёртова бала. Та же самая, которая срывала с тебя одежду в доме у советника… как там его звали, не важно. Уши заострились – и что с того? Волосы выросли? Отлично, теперь ты сможешь тянуть за них сильнее.

Его губы дрогнули.

– Кейт…

– Если ты сейчас скажешь, что я слишком хороша для тебя, потому что стала принцессой, я лично утоплю тебя в этом источнике, – пообещала я. – Мне плевать на титулы. Мне плевать на Дворы и короны. Я выбрала тебя, идиот. Смертного. Бывшего короля без магии, с кучей проблем и гаремом девиц в прошлом.

– У меня больше нет гарема, – буркнул он, и я увидела, как напряжение начинает спадать с его плеч.

– Вот и отлично. Потому что если хоть одна фейри из твоего прошлого подойдёт ко мне с претензиями, я выжгу ей волосы к чёртовой матери. – Я усмехнулась. – Кстати, теперь у меня есть магия для этого.

Оберон наконец рассмеялся – тихо, с облегчением. Он притянул меня к себе, уткнулся лбом в моё плечо.

– Ты невозможная, – прошептал он мне в шею. – Самая дерзкая, самая безумная…

– Самая красивая? – подсказала я.

Он посмотрел на меня – долго, пристально. И в его глазах я увидела не страх, а чистое, неприкрытое восхищение.

– Самая прекрасная, – прошептал он, и его голос стал низким, бархатным. – Богами, Кейт. Ты всегда была красивой. Но сейчас… ты сияешь. Как рассвет. Как осеннее солнце в золотом лесу.

Я почувствовала, как краска заливает мои щёки.

– Прекрати, – пробормотала я. – Я не привыкла к комплиментам от тебя без последующего сарказма.

– Привыкай, – его губы коснулись моих – мягко, почти благоговейно. – Потому что я собираюсь напоминать тебе об этом каждый чёртов день.

И когда он поцеловал меня – по‑настоящему, глубоко, отчаянно – я почувствовала, как магия внутри меня откликается на него. Золотистая и тёплая, как осенний ветер.

Я всё ещё была собой.

Только теперь – полностью.

***

Оберон медленно вынес меня из воды – осторожно, словно я была из стекла и могла разбиться от одного неверного движения. Вода стекала с моих волос, одежды, оставляя влажный след на траве. Магия всё ещё пульсировала вокруг меня – золотые искры танцевали в воздухе, осенние листья кружили, не касаясь земли.

Он опустил меня на ноги у края источника, но не убрал руки на моей талии, крепкие, поддерживающие, готовые подхватить, если я упаду.

Я стояла, дрожа всем телом – от холода, от магии, от трансформации, что всё ещё отзывалась в каждой клетке.

И тогда я увидела его.

Король Рован.

Он стоял в нескольких шагах – замерший, словно окаменевший, с лицом, потерявшим все краски. Янтарные глаза широко распахнуты, полны шока, недоверия, надежды, что он боялся почувствовать.

Губы дрожали, руки сжаты в кулаки так сильно, что побелели костяшки.

Он смотрел на меня – пожирал взглядом каждую черту, каждую деталь.

Заострённые уши. Рыжие волосы до талии с золотыми и медными прядями. Зелёные глаза как у его матери. Магию Осени, что пульсировала вокруг меня видимыми волнами.

Он узнавал меня.

Черту за чертой. Воспоминание за воспоминанием.

Я видела, как дрогнули губы, как сжалось горло, как на глаза навернулись слёзы, что он не позволял пролиться триста лет.

Шаг.

Медленный. Неуверенный. Словно он боялся, что я исчезну, если моргнёт.

Ещё шаг.

Рука поднялась – дрожащая, тянущаяся ко мне, но замирающая на полпути, не решаясь коснуться.

– Это… это правда ты? – голос сорвался на шёпот, ломкий, полный боли и надежды.

Слёзы хлынули потоком, и я кивнула – едва заметно, но достаточно.

– Да, – голос дрогнул, и следующее слово вырвалось само – естественно, правильно, как будто я произносила его тысячу раз, хотя не помнила этого. – Отец.

Король Рован сломался.

Лицо исказилось от боли, губы задрожали, и слёзы – горячие, давно сдерживаемые – хлынули по щекам, застревая в щетине, капая на грудь.

Он рухнул на колени передо мной – Король Осени, правитель одного из самых могущественных дворов – упал на колени в мокрую траву, и всё величие, вся власть растворились, оставив только отца, что потерял дочь триста лет назад.

Руки потянулись ко мне дрожащие и умоляющие:

– Боги… боги, это правда… ты жива… ты здесь… моя девочка… моя маленькая девочка…

Голос сорвался окончательно, растворился в рыданиях, что вырывались из груди – глубокие, надрывные, полные трёх веков боли, вины, бессилия.

Оберон медленно разжал объятия, отступил на шаг – неохотно, словно каждый сантиметр расстояния причинял боль. Но он знал, что мне нужно это сделать самой.

Я перевела взгляд на Алистора.

Он стоял у края источника, наблюдал за мной с той самой лисьей ухмылкой – острой, хитрой, но в глазах мелькало что‑то другое. Волнение. Может быть, даже гордость.

Он провёл рукой по волосам – нервный жест, совсем не королевский – и кивнул мне.

«Иди. Ты справишься».

Я сглотнула, выдохнула дрожащим вздохом и шагнула вперёд, и руки Рована обхватили меня за талию, прижали к себе так крепко, словно он боялся, что я растаю, исчезну, окажусь очередным жестоким видением.

Лицо уткнулось мне в живот, плечи затряслись от рыданий.

– Прости меня, – шептал он хрипло, отчаянно. – Прости… я не смог защитить тебя… не смог спасти… я искал… боги, как я искал… каждый день… каждую ночь… но ничего не находил… думал, ты мертва… думал, он убил тебя… и твою мать… и твоего брата…

Руки сжались сильнее, и голос сорвался на крик:

– Прости меня! Пожалуйста, прости!

Моё сердце раскололось пополам.

Я опустилась на колени рядом с ним, обняла за плечи – неуклюже, неумело, но крепко.

– Я здесь, – прошептала я сквозь слёзы. – Я жива. Я вернулась.

Он поднял голову, и я увидела его лицо вблизи – мокрое от слёз, но с глазами, полными такой любви, такого облегчения, что перехватило дыхание.

Рука поднялась, коснулась моей щеки – осторожно, дрожащими пальцами, словно он боялся, что я окажусь иллюзией.

Тёплая, реальная, живая.

Большой палец провёл по скуле, стирая слезу, и губы дрогнули в улыбке – ломкой, но настоящей:

– Моя девочка, – прошептал он хрипло. – Ты так похожа на неё… на свою мать… такая же красивая… такая же сильная…

Он притянул меня в объятия – крепко, отчаянно, и я почувствовала, как вся боль, весь страх, вся тяжесть вопросов кто я растворились в этом прикосновении.

Магия откликнулась.

Его и моя – золотая, тёплая, осенняя – сплелись в одну, узнавая друг друга, подтверждая связь крови, что не могла быть разорвана ни временем, ни расстоянием, ни забвением.

Отец и дочь.

Наконец‑то вместе.

Наконец‑то дома.

Я обняла его в ответ, уткнулась лицом в плечо и прошептала слова, что никогда не произносила.

– Я люблю тебя… Папа.

Рован прижал меня ещё крепче, целовал в макушку снова и снова, шептал что‑то бессвязное – молитвы, благодарности, клятвы.

Потом он замер.

Медленно оторвался от меня, но не отпустил – одна рука осталась на моём плече, крепкая, защитная. Голова повернулась и взгляд упал на Алистора.

Тот всё ещё стоял на берегу – бледный, держась за рёбра, с лицом, на котором смешались боль, надежда и страх. Серебряные глаза не отрывались от отца – широко распахнутые, полные немого вопроса, мольбы, ожидания.

«Узнаешь ли ты меня?»

«Примешь ли?»

«Или отвернёшься, как все?»

Рован смотрел на него долго – изучающе, словно видел впервые, хотя их пути пересекались в Подгорье не раз.

Лис. Трикстер. Плут, ставший Королём Света.

Рован знал его по слухам – дерзкий, хитрый, опасный. Видел издалека на праздниках, балах, охоте. Но никогда не смотрел так.

Не видел магию.

Сейчас она пульсировала вокруг Алистора слабо, едва различимо, из‑за магии Двора Света, но присутствовала – золотистая, тёплая, родная.

Магия Осени.

Лицо Рована дрогнуло.

– Алистор… – имя слетело с губ шёпотом, дрожащим, полным шока, боли и невероятного облегчения.

Он просто поднялся на ноги потянув меня за собой – медленно, не отрывая взгляда – и протянул руку.

Жест был простым. Приглашающим. Полным такой любви, такой боли, такого прощения, что воздух сгустился.

– Иди сюда, – голос дрогнул, сломался на последнем слове.

Алистор замер.

Губы дрожали. Глаза наполнились слезами, что он три века не позволял себе пролить.

Он шагнул вперёд – медленно, неуверенно, словно боялся, что это ловушка, иллюзия, жестокая шутка судьбы.

Ещё шаг.

Ещё.

И рухнул в объятия отца.

Рован поймал его – крепко, отчаянно – обнял так, словно пытался защитить от всего мира, от всей боли, что тот пережил за три века одиночества.

– Мой мальчик, – шептал он хрипло, прижимая к себе. – Мой храбрый, сильный мальчик… прости меня… прости, что не нашёл раньше… прости, что был слеп так долго…

Алистор не отвечал.

Он просто обнял отца в ответ – крепко, отчаянно, уткнувшись лицом в плечо – и плакал. Беззвучно, надрывно, выплескивая триста лет боли, одиночества, тоски по семье, что он никогда не знал.

Я смотрела на них сквозь слёзы, и сердце сжалось так сильно, что перестало биться.

Моя семья.

Отец и брат, которых я не знала, но обязательно узнаю.

Наконец‑то.

Рован протянул мне руку – свободную, приглашающую – и я не раздумывая шагнула вперёд, обняла их обоих, посмотрела на Оберона поверх плеча отца.

Он стоял в стороне – руки скрещены на груди, лицо непроницаемое, но в глазах мелькало что‑то тёплое. Понимание. Может быть, даже счастье за меня.

Рован отстранился первым – осторожно, нежно – и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл глаза на Оберона.

Усмехнулся.

– Чувствую, что заполучить руки моей дочери будет непросто, – голос звучал с явной издёвкой, но в нём была теплота.

– Отец, – я закатила глаза. – Серьёзно?

Рован проигнорировал меня, продолжая смотреть на Оберона с усмешкой:

– Король Лета… бывший, правда. – Он хмыкнул. – Не самый удачный союз для принцессы Осени, не находишь?

Оберон выпрямился, и в его глазах промелькнул вызов:

– Я был Королём Лета. И снова им стану.

– Возможно, – Рован задумчиво кивнул. – Но у меня на примете есть один лорд из Двора Осени. Молодой, красивый, влиятельный. С безупречной репутацией…

– СЕРЬЁЗНО?! – я вырвалась из его объятий и уперла руки в бока. – Вы обсуждаете мою помолвку?! Я узнала о своём происхождении буквально пять минут назад!

Алистор неприлично громко фыркнул, по‑лисьи.

– О, это будет весело, – протянул он, вытирая слёзы с лица и ухмыляясь во весь рот. – Рован, ты правда думаешь, что она послушается?

– Я принцесса, – добавила я ядовито. – И если я правильно понимаю, то у меня теперь есть королевская власть, чтобы послать вас всех к чертям.

Рован моргнул, ошарашенный, потом рассмеялся – искренне, от души.

– Богами. Ты точно дочь Иселии.

– Спасибо, – я скрестила руки на груди и посмотрела на него с вызовом. – И для твоего сведения, я в ближайшие триста лет точно не собираюсь ни за кого выходить замуж. Понимаешь? Сначала ухаживания, подарки, романтика.

Алистор прыснул:

– Триста лет ухаживаний? Бедный Оберон. Ты точно хочешь столько ждать?

Я повернулась к брату с убийственным взглядом:

– А ты хочешь, чтобы я испытала свою новую магию на тебе?

Он поднял руки в жесте капитуляции, но ухмылка не исчезла:

– Ладно, ладно. Просто говорю – если он продержится триста лет, он достоин тебя.

Оберон усмехнулся – тихо, но с явным вызовом:

– Я продержался тысячелетия как Король Лета. Триста лет – это ничто.

Рован посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, потом вздохнул:

– Что ж…посмотрим, Оберон. Посмотрим, достоин ли ты моей дочери.

– Отец, –простонала я. – Прекрати, пожалуйста.

Рован улыбнулся – мягко, тепло – и притянул меня обратно в объятия:

– Прости, солнышко. Просто я триста лет не был отцом. Дай мне насладиться этим хотя бы пять минут.

Алистор обнял нас обоих со спины, прижался лбом к моему плечу:

– Я тоже триста лет не был братом. Так что терпи, сестрёнка. – Он поднял голову, посмотрел на Оберона с лисьей ухмылкой. – И ты тоже, Оберон. Ведь я теперь иду в комплекте с сестрой. Будем чаще видеться на семейных ужинах. Невероятно приятная новость.

Он сделал паузу, ухмылка стала ещё шире:

– Кстати, слышал, ты гарем разогнал? Будет жаль, если девочки остались без утешения… Я готов взять их на себя.

Оберон закатил глаза и отвернулся – губы сжаты, чтобы не сорваться на ответ.

Я фыркнула:

– Алистор, если ты не заткнёшься, я лично утоплю тебя в этом источнике.

– Ты же любишь меня, – он прижался щекой к моей макушке. – Я твой брат.

– Это не защита, – предупредила я.

Рован рассмеялся тихо:

– Богами. Это действительно будет весело.

Я рассмеялась сквозь слёзы – от счастья, от абсурдности момента, от того, что впервые в жизни я была не одна.

У меня была семья.

Странная, сломанная, но моя.

И я больше никогда их не отпущу.

Эпилог

Солнце лилось в спальню медовыми потоками – тягучими, ленивыми, пропитанными покоем. Шёлковые занавеси колыхались под дыханием ветра, впуская в комнату запах цветущих садов и тёплой травы.

Я лежала на животе посреди огромной кровати – обнажённая, довольная, растворённая в блаженной истоме.

Оберон сидел рядом, опираясь спиной на резное изголовье. Одна его рука лениво перебирала мои волосы, что рассыпались по подушкам огненным водопадом, другая покоилась на моей пояснице – тёплая, тяжёлая, успокаивающая.

Он тоже был обнажён. И ничуть этого не стеснялся.

Впрочем, я тоже давно перестала.

За последние две неделе мы провели в этих покоях больше времени, чем где бы то ни было. И значительную его часть – без единой нити на телах.

Печати слетели три дня назад.

Не от ритуала. Не от артефактов.

Сами.

После того, как Оберон убил Морриган, её магия начала распадаться. Медленно, болезненно, словно живое существо, цепляющееся за жизнь до последнего вздоха.

Магия Бездны была древней, тёмной, пропитанной ненавистью. Она не хотела отпускать его. Но в итоге она ушла.

Печати рухнули, и сила вернулась лавиной.

Ослепительной, дикой, первозданной – она хлынула в его тело, как река после прорыва плотины, затопила каждую клетку, каждый вздох.

А следом пришла Корона.

Не артефакт. Не украшение из золота и камней.

Суть.

Корона Короля Лета материализовалась из воздуха – сотканная из солнечного света и летнего ветра, из смеха и жара полуденного зноя – и опустилась на его голову, словно никогда и не покидала.

Он снова стал собой.

Полностью.

Вместе с магией вернулась и его истинная внешность.

Я уселась, провела пальцем по линии его скулы – медленно, изучающе, наслаждаясь каждым изгибом, каждой тенью.

Волосы его стали тёмно‑каштановыми – глубокого, насыщенного оттенка, с золотыми бликами, что вспыхивали в солнечных лучах, словно живой огонь. Они доходили до плеч, шелковистые и тяжёлые, и мне хотелось запускать в них пальцы снова и снова.

Кожа приобрела золотистый оттенок – словно поцелованная самим летом, пропитанная его теплом.

Но больше всего изменились глаза.

Раньше они были золотыми – тёплыми, но приглушёнными, словно прикрытыми тонкой дымкой.

Теперь они сияли ярко и живо.

Цвета летнего леса в полдень – насыщенные, зелёные, глубокие, с золотыми искрами в самой глубине, что вспыхивали, когда он на меня смотрел.

Настоящий Король Лета.

Я не могла оторваться.

– Ты снова рассматриваешь меня, – заметил он с усмешкой, не открывая глаз.

– Ты красивый, – я пожала плечами. – Имею право.

– Я всегда был красивым.

– Ты всегда был самовлюблённым, – парировала я. – Но да, теперь ты ещё и ярче. Как будто кто‑то убрал фильтр.

Он наконец открыл глаза, посмотрел на меня – долгим, изучающим взглядом, от которого внутри разливалось тепло.

– Печати не просто запечатывали магию, – сказал он тихо. – Они приглушали мою истинную природу. Делали меня менее заметным. Менее… королевским.

Я нахмурилась:

– Почему ты мне раньше не сказал?

– Зачем? – он пожал плечами. – Это не меняло сути. Я всё равно был изгнанником без магии, без силы, без Двора.

– Но те, кто видел тебя в мире людей, тоже не замечали разницы, – я нахмурилась, подтянув колени к груди. – Как это работало?

Оберон помолчал, перебирая слова:

– Печати Морриган были сотканы из магии Бездны. Они не создавали иллюзию – они изменяли саму реальность. Подстраивали восприятие всех вокруг. Люди видели меня таким, каким я был с печатями и фейри видели то же самое. Только те, кто знал меня до изгнания, могли видеть истину.

– То есть ты действительно был… другим? – я попыталась понять, но суть ускользала. Видимо, моему мозгу не дотянуться до высот магии Бездны.

– Да, – он кивнул медленно. – Я был таким. Не казался – был. Печати меняли не просто внешность. Они меняли меня. А когда Морриган умерла, её магия начала разрушаться. И я вернулся к тому, кем был изначально.

Я провела пальцами по его волосам, что переливались в солнечном свете.

– Мне нравится, – призналась я тихо. – Ты выглядишь так, словно вышел из самого сердца лета. Из тени дубов и солнечных бликов. Медь закатов в волосах, золото солнца на коже, зелень лесов в глазах.

Он усмехнулся – тепло, с той редкой мягкостью, что он позволял себе только со мной:

– Я и родился из лета, Кейт. Я его Король.

– Мой Король, – поправила я, наклоняясь ближе.

– Твой, – согласился он хрипло, и его рука скользнула по моей спине, оставляя за собой тёплый след магии.

Я прижалась губами к его – медленно, нежно, наслаждаясь вкусом, теплом, близостью.

Он ответил с тем же жаром, притянул меня на себя, и я обвила его руками, готовая раствориться в этом моменте навсегда.

Его магия обвила нас золотым коконом, тёплая и пьянящая, и я прикрыла глаза, отдаваясь ощущениям.

Но в следующее мгновение воздух посреди спальни дрогнул и материализовалось… нечто.

Маленькое.

Сморщенное.

С большими ушами и наглым выражением лица.

Существо огляделось по сторонам – словно мы его вообще не существовали – и принялось обследовать спальню с явным любопытством.

Сунуло нос в резной шкаф. Потрогало золотую вазу на столике. Провело пальцем по шёлковым занавесям, поморщилось.

– Богами, – пробормотало оно вслух, качая головой. – Отвратительный вкус у хозяина. Столько золота – глаза режет. Явно королевская спальня. Никакого изящества.

Я замерла, прижав покрывало к груди.

Оберон замер рядом, глаза расширились.

Существо продолжало обходить комнату, словно проводило инспекцию.

– И эти колонны! – оно ткнуло пальцем в резную колонну у кровати. – Кто вообще это одобрил? Архитектор явно был слеп. Или пьян.

Оберон медленно сел, натянув простыню на бёдра.

Его лицо каменело.

– Ты… Кто… Такой? – голос прозвучал ледяным, каждое слово – как удар меча.

Существо наконец обернулось, словно только сейчас заметило нас.

Моргнуло и ухмыльнулось.

– А, вы здесь? – невозмутимо произнесло оно. – Я браунни. Зовут меня Гриббл.

– Какого – Оберон осёкся, сжав челюсть, – дьявола ты здесь делаешь?! Как ты прошёл мимо стражи?!

Гриббл фыркнул:

– Этих болванов? Если бы они меньше заглядывались на нимф в окнах, может, и заметили бы. Но нет. Стоят, пялятся. – Он помахал рукой пренебрежительно. – Выгнать их надо. Нахлебники.

Оберон побагровел.

Я видела, как его пальцы вцепились в простыню – костяшки побелели.

Он еле сдерживался.

Я подтянула покрывало выше, прикрыв рот рукой, чтобы не рассмеяться.

– Мне кажется, – осторожно начала я, пытаясь совладать со смехом, – или твой голос мне знаком?

Гриббл выпятил грудь, словно ожидал этого вопроса:

– Конечно, знаком! Это я помог тебе в темнице. Помнишь? Голос из стен?

Я моргнула:

– Это… был ты?

– Ага, – он важно кивнул. – Так что я понимаю, что сделал очень многое для твоего спасения. И ты явно тоже это понимаешь. – Он прищурился, разглядывая меня. – И хотела бы отблагодарить. Ведь хотела, верно?

Я осторожно кивнула, не зная, к чему он клонит.

– Ну вот, – Гриббл развёл руками. – Я решил переселиться к вам.

Оберон взорвался:

– В МОЮ СПАЛЬНЮ?!

– Нах твоя безвкусная спальня мне нужна?! – Гриббл скривился. – Это не спальня, а пыточная для глаз! Столько золота, что можно ослепнуть! Нет, я надеюсь, что в Летнем Дворце есть прекрасные катакомбы. Или темница. Ну, на крайний случай – погреб с вином.

Оберон смотрел на него.

Потом на меня.

Потом снова на Гриббла.

– Темница, – медленно повторил он.

– Ага, – Гриббл кивнул. – Уютно. Тихо. Прохладно. Идеально.

– Ты хочешь жить… в темнице.

– Ну да, – Гриббл пожал плечами, словно это было очевидно. – А где ещё?

Оберон закрыл лицо руками.

Я не выдержала и истерично рассмеялась, до слёз.

Гриббл смотрел на нас обоих с видимым удовлетворением, словно его миссия была выполнена.

– Ладно, ладно, – проворчал Оберон сквозь пальцы. – Темница. Живи в темнице. Мне всё равно.

– Вот и отлично! – Гриббл хлопнул в ладоши. – Я знал, что ты разумный Король.

– Я не разумный, – прорычал Оберон, опуская руки. – Я просто хочу, чтобы ты исчез из моей спальни. Прямо сейчас.

– Понял, понял, – Гриббл помахал рукой. – Но сначала… – Он хитро прищурился, разглядывая нас обоих.

Оберон напрягся.

– Что ещё?

Хотел ещё раз выразить восхищение, что рыжая не поддалась на уговоры и не заложила своего первенца в долг. Славный будет малыш.

Тишина.

Абсолютная.

Ледяная.

– ЧТО?!

Мы с Обероном закричали одновременно.

Гриббл моргнул – удивлённо и искренне:

– А что? Вы правда не знали?

– НЕ ЗНАЛИ ЧТО?! – Оберон побледнел, вскочил с кровати, простынь упала на пол.

– Ну… – Гриббл почесал затылок, словно объяснял очевидное. – Скоро появится малыш. – Он хихикнул. – Вахахах! Поздравляю!

Я почувствовала, как мир качнулся.

– Я… я беременна? – прошептала я, и голос прозвучал чужим и далёким.

– Ага, – Гриббл кивнул. –Ещё совсем крошка, но уже чувствуется. Я же браунни – мы ощущаем такие вещи.

Оберон смотрел на меня.

Потом на Гриббла.

Потом снова на меня.

Рот приоткрыт.

Глаза широкие, ошарашенные.

Шок.

Чистый, неприкрытый шок.

– У меня… – начал он хрипло. – У нас…

– Будет ребёнок, – закончил Гриббл за него. – Да! Я же только что сказал! Вы оба глухие или тупые?

Я закрыла рот рукой, чувствуя, как внутри поднимается волна – смех, слёзы, паника, счастье – всё одновременно.

– Ты… уверен? – выдавила я.

– Абсолютно, – Гриббл кивнул. – Браунни не ошибаются в таких вещах. У вас будет мальчик. Или девочка. Хотя… – Он прищурился. – Скорее мальчик. С твоим упрямством, – он ткнул пальцем в меня, – и его высокомерием, – перевёл взгляд на Оберона. – Будет адский ребёнок. Весело вам будет.

Оберон медленно опустился на край кровати.

Провёл руками по лицу.

– Богами, – прошептал он. – У меня будет ребёнок.

– У нас, – поправила я автоматически, хотя голос дрожал.

– У нас, – повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус.

А потом повернулся ко мне.

Посмотрел – долго, глубоко, с таким выражением, что сердце сжалось.

И улыбнулся.

Медленно, широко, ошеломлённо.

– У нас будет ребёнок.

Он притянул меня к себе, поцеловал – жадно, отчаянно, счастливо, словно пытался удержать этот момент навсегда.

– Я люблю тебя, – прошептал он мне в губы, и голос дрогнул.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала я в ответ, прижимаясь к нему всем телом.

Гриббл фыркнул:

– Ладно, я пошёл. Оставлю вас наедине с этой новостью. – Он развернулся к двери, помахал рукой. – Темница на нижнем уровне, верно? Отлично. До встречи на семейных ужинах!

– ЧТО?! – Оберон оторвался от меня.

Но Гриббл уже исчез с лёгким хлопком, оставив за собой лишь слабый запах земли и старого камня.

Мы остались вдвоём в абсолютной тишине.

Я медленно повернулась к Оберону:

– Он сказал «семейных ужинах».

– Я слышал, – Оберон закрыл глаза. – Богами. Теперь у нас есть домовой.

– Наглый домовой, – уточнила я.

– Живущий в темнице.

– И приходящий на семейные ужины.

Мы посмотрели друг на друга.

И рассмеялись – громко, истерично, до слёз, что катились по щекам и смешивались со смехом.

– Наша жизнь превратилась в безумие, – выдохнула я, вытирая мокрые следы с лица.

– Да, – согласился Оберон, притягивая меня обратно в объятия. – Но это наше безумие.

Я прижалась к его груди, слушая ровное биение сердца – мерное, успокаивающее, родное.

– Мы правда будем родителями? – прошептала я в тишину.

– Да, – он поцеловал меня в макушку, и голос его прозвучал тепло и нежно. – Мы будем.

– Ты готов?

Он не ответил словами.

Вместо этого подхватил меня на руки – легко, невесомо, словно я была пёрышком – и закружил, смеясь так, как я не слышала никогда прежде.

Открыто, свободно, счастливо.

– У нас будет ребёнок! – его голос звенел от радости, глаза сияли ярче летнего солнца. – У нас будет ребёнок!

Я взвизгнула, обвила его шею руками, прижимаясь ближе, смеясь вместе с ним, пока мир кружился в золотом вихре света и тепла.

А потом он резко замер.

Посмотрел на меня с внезапной, почти комичной паникой:

– Богами. Тебе нельзя… я не должен был… – Он осторожно опустил меня на ноги, провёл ладонями по моим плечам – бережно, нежно, словно я была хрупкой драгоценностью. – Прости. Я не подумал. Тебе нужно беречь себя. Отдыхать. Не…

Я заткнула его поцелуем.

Жадным, глубоким, отчаянным.

Он застыл на мгновение – ошарашенный, неподвижный – а потом ответил с тем же жаром, что бушевал во мне.

Притянул меня ближе, впился губами в мои, и мир вокруг растворился, исчез, перестал существовать.

Остались только мы.

Его руки скользили по моей спине – медленно, обжигающе, оставляя за собой тёплые следы магии. Губы двигались требовательно, властно, не оставляя места сомнениям. Золотое пламя его силы обвило нас коконом, пульсируя в такт бешеному биению наших сердец.

Я запустила пальцы в его волосы и потянула его ближе, ближе, пока, между нами, не осталось ни вздоха пространства.

Он оторвался на мгновение – запыхавшийся, с потемневшими глазами, где зелёный огонь плясал в золотых глубинах:

– Кейт…

– Заткнись, – прошептала я, притягивая его обратно к себе.

Он усмехнулся – медленно, хищно, обещающе – и подхватил меня на руки снова.

На этот раз осторожно и бережно. Словно держал самое драгоценное в мире.

Шагнул к кровати.

Опустил меня на шёлковые простыни, что ещё хранили тепло наших тел.

Навис сверху, и в его взгляде плясали огни – жар, нежность, обожание.

– Я люблю тебя, – прошептал он, целуя шею – медленно, томительно, спускаясь к ключицам. – Люблю. Люблю больше жизни.

– Покажи, – выдохнула я, выгибаясь под его прикосновениями, растворяясь в них.

И он показал.

Руками, губами, всем телом – каждым прикосновением, каждым поцелуем, каждым вздохом.

Снова.

И снова.

И снова.

Он поклонялся мне, словно богине. Касался, словно боялся разбить. Любил, словно это был последний раз и первый одновременно.

Магия текла между нами – золотая, тёплая, пульсирующая – связывая наши души так же крепко, как тела.

Мир сузился до нас двоих.

До тепла его кожи под моими пальцами.

До вкуса его губ – сладкого, пьянящего, родного.

До счастья, что переполняло каждую клетку, каждый вздох, каждое биение сердца.

Солнце скрылось за горизонтом, окрасив небо алым и золотым. Первые тени ночи пробрались в спальню, укутав нас мягкой темнотой. Но мы не заметили.

Мы были слишком заняты друг другом.

Слишком потеряны в этом моменте.

В этой любви.

КОНЕЦ