Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 188 страниц)

Тёплые.

Солёные.

Отчаянные.

***

Я вынырнула из воспоминания, задыхаясь. Воздух не шёл в лёгкие. Горло сдавило. Слёзы жгли глаза, застилали зрение.

Мама. Боже. Мама.

Она пела это каждую ночь. До самой смерти. Каждую чёртову ночь, пока рак не забрал у неё голос, силы, последний вздох. А сейчас кто‑то другой пел ту же песню. Здесь. В Белфасте. В переулке, полном фейри‑магии.

Я шагнула в туман. Ещё шаг. Ещё. Холод обволакивал, пробирался под одежду, под кожу, в кости. Пах дождём, землёй, чем‑то древним – запахом старого леса, мокрых листьев, забытых могил.

Голос доносился всё ближе – тихий, проникновенный, разрывающий что‑то глубоко внутри:

«Под моим крылом земля дышит,

Старый лес твой шёпот слышит…

Я тебя оберегу ото всех дверей,

От дорог, что ведут к тронным залам фей…»

Силуэт. Высокий. Неподвижный. Фигура в тёмном плаще с капюшоном стояла в глубине переулка – спиной ко мне, окутанная туманом, словно сотканная из него.

Она продолжала петь:

«Слышишь,

Как дрожит за мглой трава…

Там их смех,

Колючая молва…

Сладкий мёд и тени у ворот,

Я не отпущу тебя в их лёд…»

– Стой. – Голос вырвался хрипло, резко, словно кто‑то сжал мне горло.

Женщина замерла. Песня оборвалась. Тишина упала, как лезвие.

Медленно – слишком медленно, неестественно, словно время замедлилось – она обернулась. Я ахнула.

У неё не было лица. Совсем. Вместо черт – гладкая поверхность, словно туман застыл и принял форму. Только намёки – едва различимые контуры скул, изгиб губ, закрытые глаза, которые не были глазами. Пустота. Белая. Гладкая. Безликая.

Но волосы… волосы были живыми. Длинные, струящиеся, цвета пепла и лунного света, они двигались сами по себе – медленно, плавно, словно под водой, словно ветер дул там, где его не было.

И от неё исходил холод. Не зимний. Не леденящий. Холод забвения. Того, что стирает края воспоминаний, превращает их в сны, в туман, в ничто. Я почувствовала его на коже – липкий, влажный, проникающий. Почувствовала, как он ползёт по рукам, по шее, забирается в волосы, и там, где он касался, что‑то… стиралось. Не больно. Просто исчезало – как будто кто‑то проводил ластиком по рисунку, оставляя белые пятна.

Женщина склонила голову – медленно, почти по‑птичьи. И заговорила. Голос был тем же – бархатным, тёплым, но теперь в нём звучало эхо. Словно говорили сразу несколько голосов, наложенных друг на друга – молодой и старый, мужской и женский, живой и мёртвый.

– Ты слышишь, – прошептала она, и эхо разнеслось по переулку, отразилось от стен. – Слышишь слова, что спрятаны глубоко. Слова, которые кто‑то пел тебе. Давно. Так давно, что ты забыла, когда именно.

Сердце колотилось о рёбра – яростно, отчаянно, словно пыталось вырваться. Дыхание сбилось. Руки дрожали.

– Откуда… – Голос сорвался, превратился в хрип. – Откуда ты знаешь эту песню?

Безликая голова наклонилась в другую сторону – медленно, изучающе.

– Я не знаю, – ответила она мягко, почти ласково. – Ты знаешь. Я только пою то, что спрятано в твоём сердце. То, что ты боишься вспомнить.

Холод пронзил насквозь – острый, как ледяной клинок между рёбер.

– Что… – Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается. – Что ты такое?

Женщина шагнула ближе. Один шаг. Туман закрутился вокруг неё, поднялся выше, сгустился. Я попятилась, спина ударилась о холодную стену.

– Я – Фейри Забытых Слов, – произнесла она тихо, и голос прозвучал как шёпот ветра, как эхо в пустом доме. – Я пою то, что потеряно. То, что стёрто. То, что спрятано так глубоко, что даже сам человек забывает.

Дыхание перехватило.

– Ты… читаешь мысли?

– Нет, – женщина покачала головой, и пепельные волосы заструились живыми змеями. – Я читаю сердце. Я слышу эхо тех слов, что были сказаны тебе. Тех песен, что ты слышала. Даже если твой разум их забыл.

Слёзы жгли глаза – горячие, злые, предательские. Я зажмурилась, пытаясь их остановить. Не вышло.

– Моя мать… – Голос сломался. – Она пела мне это.

– Да, – мягко подтвердила женщина, и в её голосе прозвучало что‑то похожее на сочувствие. – Она пела. С любовью. С болью. С обетом, который ты не понимаешь.

Я открыла глаза, посмотрела на безликое лицо.

– Каким обетом? – Слова вырвались яростно, отчаянно. – Что это значит?!

Женщина замерла. Потом медленно – так медленно, что я видела каждое движение – подняла руку. Тонкую. Полупрозрачную. Сотканную из тумана и лунного света. Коснулась моей щеки.

Боже. Прикосновение было холодным. Не просто холодным. Ледяным. Как зимний ручей. Как первый снег. Как смерть. Невесомым – словно туман, словно дыхание, словно ничто. Но там, где её пальцы коснулись кожи, осталось ощущение пустоты. Не физической боли. Чего‑то худшего.

– Она пела, чтобы спрятать тебя, – прошептала Фейри Забытых Слов, и её голос стал ещё тише, интимнее, словно она говорила только для меня. – Чтобы стереть следы. Чтобы никто не нашёл. Но слова остались. Внутри тебя. Ждали.

Дыхание перехватило. Сердце билось так сильно, что я чувствовала пульс в висках, в шее, в кончиках пальцев.

– Спрятать от кого? – Голос дрожал. – От кого она меня прятала?!

– В твоих венах течёт то, чего не должно быть, – произнесла она, и я почувствовала, как воздух сгущается, становится плотнее. – Но ты не знаешь, что искать.

Она шагнула ближе – ещё один шаг, последний, её безликое лицо оказалось совсем близко.

– Ты – мост, дитя. Между тем, что было, и тем, что будет. Между двумя мирами, которые забыли, как говорить друг с другом.

Я покачала головой – резко, отрицая, не веря. Холод забирался под кожу, в кости, в самую сердцевину.

– Хватит загадок! – Голос сорвался на крик, эхом разнёсся по переулку. – Говори прямо, чёрт возьми! Что ты знаешь?!

– Я пою только то, что слышу в твоём сердце, – ответила она, и в голосе не было насмешки, только печальная правда. – Но есть слова, которые даже сердце боится произнести. Есть имена, которые оно забыло, чтобы выжить.

– Какие имена? – Я шагнула вперёд, схватилась за её плащ – пальцы прошли сквозь ткань, словно сквозь дым. – Скажи мне!

Женщина замерла. В тумане, где должны были быть глаза, вспыхнули два серебряных огонька – холодные, как далёкие звёзды.

– Дверь работает в обе стороны, Видящая, – прошептала она. – Ты видишь сквозь магию. Но когда‑нибудь магия увидит сквозь тебя. И тогда они придут.

Сердце колотилось так сильно, что я слышала его в ушах.

– Кто?! Кто придёт?!

– Те, кто потерял тебя, – ответила она тихо. – Те, кто оплакивает пустую колыбель триста лет. Те, чьё сердце разбито, но всё ещё ждёт.

Мир качнулся. Земля ушла из‑под ног. Стены закружились. Триста лет. Триста. Лет.

– Триста… – Я задохнулась, схватилась за стену – холодную, шершавую, единственное, что держало меня. – Мне двадцать пять! Ты не… это невозможно! Это бред!

Фейри Забытых Слов замерла – полностью, абсолютно, словно статуя.

– Сердце не лжёт, – прошептала она, и в голосе не было сочувствия, только правда – холодная, безжалостная, абсолютная. – Оно помнит то, что разум забыл. Оно знает, сколько ему лет. Сколько раз оно билось. Сколько времени прошло.

Нет. Нет‑нет‑нет. Это невозможно. Я родилась в больнице. В Лондоне. Летом. Мама показывала мне свидетельство о рождении – жёлтое, потрёпанное, с печатью. Мне двадцать пять. Двадцать. Пять. Лет.

Но… боже. Почему моё сердце не отрицает? Почему что‑то глубоко внутри – там, где не достают слова, где живёт инстинкт, правда, страх – молчит? Словно знает. Словно всегда знало.

Ноги подкосились. Я упала на колени – резко, болезненно, камни впились в кожу сквозь джинсы, острые, жёсткие, но я не чувствовала. Не чувствовала ничего, кроме этого холода, этой песни, этих слов, разрывающих что‑то внутри меня на части.

– Это безумие. – Слова вырвались хрипло, отчаянно. – Ты… ты говоришь чушь! Бред! Это невозможно!

– Я пою то, что слышу, – ответила она. – А твоё сердце поёт о потерянном времени. О прыжке, который не должен был случиться. О двух, ставших одной.

– О каких двух? – Голос сорвался. – Что ты имеешь в виду?!

– Ты не одна, дитя, – прошептала фейри. – Ты никогда не была одна. Но кто‑то забыл. Кто‑то потерял. Кто‑то остался. И когда время замкнётся, когда дороги пересекутся – тот, кто пел эту песню до твоей матери, увидит тебя. И узнает.

Я попыталась встать – ноги не слушались, дрожали, подгибались. Схватилась за стену – холодную, мокрую от тумана, шершавую под пальцами.

– Подожди! Пожалуйста! – Отчаяние прорвалось сквозь ярость, сквозь страх, сквозь всё. – Я не понимаю! Помоги мне понять! Скажи мне, кто я!

Фейри Забытых Слов склонила голову – последний раз.

– Падающие листья помнят своих детей, – прошептала она. – Даже тех, кто забыл, что принадлежит им.

И начала петь – тихо, последний раз:

«Если назовут тебя по имени,

Шепчут сказку в тонкой паутине…

Ты не верь,

Ко мне прижмись сильней…

Сердце громче всех волшебных флейт…

Если манят в звёздный хоровод,

Я – твой щит, твой берег и оплот…

Пусть устанут крылья знатных фей,

Ты расти в сиянии земных огней…»

Голос становился тише. Её контуры начали размываться – медленно, неумолимо, растворяясь в тумане, превращаясь в дым, в тени, в ничто.

– Нет! Стой! – Я рванулась вперёд, протянула руку – пальцы прошли сквозь её фигуру, не встретив сопротивления. Холод обжёг кожу – острый, болезненный, оставляющий ощущение пустоты.

– Не уходи! Пожалуйста!

Но она уже исчезала – контуры таяли, становились прозрачными, невидимыми. Только голос всё ещё звучал – эхом, шёпотом, последним вздохом:

«Ты найдёшь их, когда время замкнётся. Когда тот, кто потерял, наконец увидит. Когда пустая колыбель перестанет быть пустой.»

Слёзы текли по лицу – горячие, солёные, неостановимые. Руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

– Кто?! – Голос превратился в хрип, в рык, в отчаянный вопль. – Кто пел колыбельную до моей матери?!

Последний шёпот – такой тихий, что я едва расслышала, словно ветер донёс слова из другого мира:

«Тот, кто оплакивает дочь, которой никогда не было. Тот, чьё имя ты носишь, но не помнишь. Тот, кто ждёт триста лет.»

Тишина. Абсолютная. Давящая.

Фейри Забытых Слов исчезла – полностью, окончательно, словно её никогда не было. Только туман остался – густой, холодный, пахнущий дождём и забытыми могилами.

Я стояла посреди переулка, тяжело дыша, чувствуя, как сердце разрывается на части. «Тот, чьё имя ты носишь, но не помнишь.» Боже. Какое имя? Какое чёртово имя?!

Меня зовут Кейт. Кейт Морроу. Так записано в свидетельстве о рождении. Так звала меня мама. Так я представляюсь всю жизнь. Но… что, если это не моё имя? Что, если мама дала мне другое – чтобы спрятать, чтобы защитить, чтобы стереть следы?

«Она пела, чтобы спрятать тебя. Чтобы стереть следы. Чтобы никто не нашёл.»

Холод пронзил насквозь – ледяной, безжалостный. Ноги подкосились окончательно. Я вновь упала на колени – резко, больно, руки уперлись в мокрые камни, холодные, покрытые мхом.

И впервые за пятнадцать лет – с самой смерти матери – я заплакала. Не тихо. Не сдержанно. Навзрыд.

Рыдания вырывались из груди – болезненные, отчаянные, словно что‑то внутри меня ломалось окончательно. Слёзы лились по лицу, капали на камни, смешивались с туманом.

Потому что мама знала. Она всегда знала. Она знала, что я не обычный ребёнок. Знала, что во мне течёт что‑то, чего не должно быть. Знала, что кто‑то ищет меня. И пыталась уберечь. Спрятать. Стереть следы.

Пела мне колыбельную каждую ночь – не просто песню, а заклинание. Защиту. Обет. «Я не отпущу тебя в их лёд.»

Но не смогла. Потому что от судьбы не убежишь. Потому что правда всегда находит. Потому что я уже здесь. С золотой меткой на запястье. С даром Видящей. С прошлым, которое я не помню. С триста годами, которых не должно быть.

Дыхание сбилось, превратилось в хриплые всхлипы. Я обхватила себя руками, сжалась, пытаясь остановить дрожь, которая проходила волнами – от затылка до пяток, неконтролируемая, отчаянная.

– Кейт?

Голос Оберона – низкий, встревоженный, яростный – прорезался сквозь туман, сквозь рыдания, сквозь хаос в голове. Резко. Жёстко. Словно удар.

Я подняла голову, вытерла слёзы тыльной стороной ладони – бесполезно, они всё равно текли. Он стоял в дверном проёме лавки – высокий, широкоплечий, силуэт, вырезанный из тьмы. В руке – кинжал в ножнах, блестящий даже в тусклом свете. На лице – ярость. Не холодная. Горячая. Первобытная.

Золотые глаза метнулись к переулку – быстро, внимательно, оценивающе, ища угрозу. Сканировали туман, тени, каждый угол. Потом вернулись ко мне. И что‑то в них потемнело. Зрачки расширились. Мышцы напряглись – каждая, от плеч до кистей, готовые к бою, к защите, к уничтожению.

– С кем ты разговаривала? – Голос был тихим. Слишком тихим. Опасным. Каждое слово взвешено. Контролируемо. Но я слышала то, что скрывалось под контролем – ярость, готовую вырваться наружу.

Я посмотрела туда, где только что стояла женщина. Пустой переулок. Туман. Мокрые камни. Ничего.

– Ни с кем, – прохрипела я.

Ложь. Плохая ложь.

Оберон услышал её сразу. Я видела, как его челюсть сжалась. Как золотые глаза вспыхнули – ярко, опасно. Но он не стал давить. Не стал требовать.

Вместо этого медленно – осторожно, будто боялся, что я исчезну, словно я была сделана из тумана, из воспоминаний, из чего‑то хрупкого – опустился на колени передо мной. Золотые глаза оказались на уровне моих. Близко. Слишком близко. Я видела золотые искры в радужке, видела тёмные ободки по краям, видела, как что‑то клубится в глубине – ярость, беспокойство, что‑то ещё, тёмное и собственническое, чего я не могла назвать.

– Что. Случилось. – Не вопрос. Требование. Твёрдое. Непреклонное.

Я посмотрела на него – на острые скулы, жёсткую линию челюсти, сжатые губы, золотые глаза. Сказать? Рассказать про песню? Про женщину из тумана? Про триста лет, которых не должно быть? Про "двое, ставших одной"? Про имя, которое я не помню? Нет. Не сейчас. Это слишком… личное. Слишком запутанное. Слишком страшное.

– Ничего, – выдавила я сквозь сжатое горло. – Просто… воспоминания.

Оберон смотрел на меня долго. Не моргая. Изучающе. Словно читал каждую микроэмоцию, каждую трещину в броне. Я видела, как его глаза скользят по моему лицу – по мокрым щекам, красным глазам, дрожащим губам. По разбитому выражению, которое я не могла скрыть.

Потом медленно – невыносимо медленно, давая мне время отстраниться, отказаться – поднял руку. Коснулся моей щеки.

Боже. Его кожа была тёплой. Не просто тёплой. Горячей. Живой. Такой реальной после туманного холода фейри, что я чуть не всхлипнула. Большой палец скользнул по моей щеке – медленно, осторожно, собирая слёзы. Кожа под его прикосновением вспыхнула – острый, жаркий контраст к холоду, который всё ещё сидел в костях. Его тепло разливалось – по щеке, по шее, вниз, к сердцу, растапливая ледяной комок, который застрял в груди.

Я закрыла глаза, чувствуя, как что‑то внутри меня ломается окончательно.

– Ты ужасно лжёшь, Кейт, – прошептал он. Голос был хриплым. Низким. Интимным. Обволакивающим, словно бархат.

Я криво усмехнулась, сквозь слёзы.

– Знаю.

Молчание. Тяжёлое. Напряжённое. Его рука всё ещё была на моей щеке – тёплая, твёрдая, реальная, единственное, что держало меня на плаву.

Я прижалась к ней. Не думая. Не контролируя. Просто прижалась – щекой к его ладони, закрыла глаза, позволила себе секунду слабости. Одну секунду. Чтобы не чувствовать себя так, будто весь мир рушится. Чтобы не думать о песне, о триста годах, о прошлом, которое я не помню. Чтобы просто быть. Здесь. Сейчас. С ним.

Оберон замер. Полностью. Дыхание остановилось. Мышцы напряглись.

Я почувствовала, как его вторая рука медленно – так медленно, словно он боялся спугнуть меня – легла на мою шею. Осторожно. Но крепко. Пальцы скользнули в волосы, сжались – не больно, но уверенно, собственнически, словно он держал что‑то драгоценное, хрупкое, своё. Большой палец лёг на пульс – там, где сердце билось яростно, отчаянно. Он почувствовал ритм – быстрый, сбивчивый, испуганный. Его пальцы сжались сильнее – едва заметно, но я почувствовала.

– Когда будешь готова рассказать, – произнёс он низко, хрипло, и голос прошёлся по коже, оставил след, впитался, – я выслушаю.

Что‑то тёплое и болезненное шевельнулось в груди. Сжало горло.

Я кивнула, не открывая глаз.

– Хорошо, – прошептала я.

– И Кейт?

– Да?

Его губы коснулись моего лба. На мгновение. На выдохе. Тёплые. Мягкие. Нежные. Такой контраст его обычной властности, его ярости, его жёсткости, что сердце пропустило удар.

– Если кто‑то угрожает тебе… – Голос стал тише, жёстче, в нём прозвучало обещание – холодное, жестокое, абсолютное. – Скажи мне. И я уничтожу их.

Не метафора. Не преувеличение. Обещание. Произнесённое с такой уверенностью, такой непреклонностью, что по спине пробежали мурашки.

Я открыла глаза, посмотрела на него. Золотые глаза горели – яростно, безжалостно, в них плясали огоньки, словно пламя готово было вырваться наружу. Лицо было жёстким. Непреклонным. Линия челюсти – острая, как лезвие. Лицо короля, который уничтожал врагов без колебаний. Лицо мужчины, который защищал своё.

Что‑то сжалось внизу живота – острое, жаркое, неуместное. Несмотря на слёзы, на холод, на хаос в голове. Я не могла не почувствовать это. Его близость. Его тепло. То, как его пальцы держали меня – крепко, уверенно, словно он никогда не отпустит.

– Хорошо, – прошептала я. Голос вышел хриплым. Сломанным. Но твёрдым.

Он кивнул – коротко, резко. Потом медленно поднялся и протянул мне руку. Большую. Сильную. Покрытую шрамами. Ладонь развёрнута вверх – приглашение.

Я взяла её. Его пальцы сомкнулись вокруг моих – крепко, уверенно. Он потянул меня легко, словно я ничего не весила. Я поднялась на ноги. Они всё ещё дрожали, но держали.

Он не отпустил мою руку. Просто стоял и смотрел на меня – долго, внимательно, изучающе, словно искал трещины, раны, угрозы. Его большой палец скользнул по моему запястью – медленно, задумчиво – и прошёлся по золотой метке, которая всё ещё пульсировала тусклым светом. Тёплая. Живая. Его метка. Знак претензии, который он поставил на меня. Знак связи, которую я не понимала, но чувствовала каждый раз, когда он был близко, каждый раз, когда его кожа касалась моей.

– Пойдём, – сказал он наконец. – Нам пора выбираться отсюда.

Голос был твёрдым. Окончательным. Решение принято.

Я кивнула.

Но песня всё ещё звучала в голове – тихо, проникновенно, разрывая сердце.

«Спи,

Моё дитя из янтаря…

Я твой берег,

Ты моя заря…»

Мама. Прости. Прости, что не смогла остаться в сиянии земных огней. Прости, что иду туда, от чего ты пыталась меня уберечь. Прости, что не помню, кто я на самом деле. Что не помню своё настоящее имя. Что не знаю, кто оплакивал меня триста лет. Но я узнаю. Клянусь, я узнаю.

Я сжала руку Оберона сильнее – единственное, что было реальным, твёрдым, надёжным в этом мире, который рушился вокруг меня. Он сжал в ответ. Крепко. Уверенно. Словно обещание.

Я развернулась и последовала за ним.

Но песня всё ещё звучала в голове. Тихо. Проникновенно. Навсегда. И вместе с ней – вопросы, на которые я боялась узнать ответы.

Триста лет. Двое, ставших одной. Падающие листья. Пустая колыбель.

Кто я? И что мама от меня скрывала?

Глава 12

Выход из Квартала Теней оказался проще, чем вход – по крайней мере, физически. Маркус вывел нас через другие врата, спрятанные за складом, где пахло рыбой и машинным маслом. Никаких светящихся арок в воздухе, как при входе – просто облупившаяся деревянная дверь, настолько обычная, что я бы прошла мимо, не заметив.

Маркус толкнул её. Дверь скрипнула. Мы шагнули через порог, и мир перевернулся.

Головокружение. Тошнота. Ощущение, будто меня протащили через узкую трубу, выжимая из лёгких весь воздух.

Потом – твёрдая земля под ногами, холодный ветер в лицо, запах дождя и выхлопных газов.

Белфаст. Настоящий. Смертный. Без магии, без тумана, без фейри, которые пели колыбельные из моих кошмаров.

Я вздохнула – глубоко, жадно, впуская в лёгкие обычный воздух. Без привкуса магии. Без давления на кожу. Просто воздух. Нормальный. Человеческий.

Оглядевшись, я поняла, где мы. Те же самые доки, где Маркус оставил машину. Чуть дальше по набережной виднелась тёмная арка моста – там, где мы входили в Квартал час назад. Врата вывели нас на ту же локацию, просто с другой стороны складов.

Оберон стоял рядом, не отпуская мою руку. Его пальцы всё ещё сжимали мои – крепко, уверенно, словно он боялся, что я исчезну, растворюсь, если отпустит.

Я не отстранилась.

Что было плохим знаком. Очень плохим.

Потому что я привыкала к этому – к его прикосновениям, к его теплу, к тому, как он стоял рядом, защищая, требуя, присваивая.

Привыкание – это опасно. Особенно когда речь идёт о бывшем короле фейри с комплексом собственника.

Маркус обернулся, прислонившись к стене склада. Достал сигарету, прикурил.

– Ну что ж, – произнёс он, выдыхая сизый дым в темноту. – Вы получили, что хотели. Информация о Клинке. – Он посмотрел на Оберона, и в глазах блеснуло что‑то насмешливое. – Долг с моей стороны погашен, ваше величество. Я организовал встречу с Элдаром, как обещал.

Оберон кивнул – коротко, напряжённо.

– А мой долг в силе, – произнёс он ровно, и в голосе зазвучала сталь. – Элдар связан клятвой торговца – он не продаст нашу историю. Но твоя услуга – организация встречи, гарантия безопасности – заслужила защиту. Когда тебе понадобится помощь, я исполню обещание.

Маркус усмехнулся, довольно кивнув.

– Справедливо. – Он затянулся снова, выдохнул дым в сторону. – Я получил то, что хотел. Твою защиту. И развлечение. Давно не видел падшего короля и Видящую, которая вытаскивает его задницу. – Взгляд скользнул на меня, и усмешка стала шире. Впечатляюще, кстати.

Я закатила глаза.

– Рада быть развлечением.

Он рассмеялся – коротко, искренне.

– Ты больше, чем развлечение, Видящая. Ты – катализатор. – Он бросил сигарету на землю, растоптал. – Но будь осторожна. Катализаторы имеют свойство взрываться.

Что‑то холодное скользнуло по позвоночнику. Я нахмурилась.

– Это угроза?

– Предупреждение, – поправил он, отталкиваясь от стены. – Ты видишь сквозь магию. Но магия видит сквозь тебя. И чем больше ты используешь свой дар, тем ярче становишься. Для тех, кто умеет смотреть. – Пауза. – А в Дублине много тех, кто смотрит.

– Если ты что‑то знаешь…

Маркус поднял руки в примирительном жесте.

– Я не знаю. Но будь начеку. Дублин – большой город. Много глаз. Много ушей. Один неверный шаг – и ты окажешься в клетке. Или того хуже.

Оберон прорычал что‑то низкое, опасное.

Маркус усмехнулся, развернулся и направился к своей машине – она стояла чуть дальше, у края набережной, там где мы её оставили перед входом в Квартал.

– Удачи вам, – он обернулся через плечо, и в глазах сверкнуло что‑то насмешливое. – Вы мне понравились. Было бы жаль, если бы вас разорвали на куски. – Пауза. – Хотя, зная вас двоих… скорее вы разорвёте их.

Он сел в «Ягуар», завёл мотор. Машина мурлыкнула, развернулась и уехала – медленно, плавно, растворяясь в ночи.

Мы остались одни.

Тишина легла тяжело. Я посмотрела на Оберона. Он смотрел туда, где исчезла машина Маркуса, напряжённо, настороженно, челюсть сжата.

– Что думаешь? – спросила я тихо.

Он медленно выдохнул, повернулся ко мне.

– Мы идём в Дублин. Проникаем в хранилище. Забираем Клинок.

Я усмехнулась, коротко, язвительно.

– Вломиться в полицию фейри, обойти магическую защиту, украсть артефакт из‑под носа у стражей, не умереть в процессе. – Я щёлкнула пальцами. – Обычный вторник.

Его губы дёрнулись, почти улыбка.

– И не с таким справлялись? – спросил он с лёгкой насмешкой.

– Именно, – кивнула я. – Хотя обычно я крала данные, а не магические клинки из параллельного мира. Но принцип тот же. – Я скрестила руки на груди. – Разведка, план, запасной план, третий запасной план на случай если всё пойдёт к чертям. Стандартная процедура

Он смотрел на меня долго, пристально, и в золотых глазах мелькнуло что‑то тёплое. Одобрение? Уважение?

– Ты удивительная, – произнёс он тихо.

Что‑то сжалось в груди, болезненно, словно чья‑то рука обхватила моё сердце и медленно сдавливала. Я отвела взгляд, игнорируя тепло, разливающееся внутри от этих слов, как мёд в горячем чае, сладкое и опасное.

– Я практичная, – поправила я. – Удивительные люди долго не живут в моём мире.

Молчание. Тяжёлое.

Потом он шагнул ближе, медленно, осторожно. Холодный ночной воздух между нами сократился до нескольких сантиметров, и я почувствовала жар его тела, волнами исходящий от него, ощутила запах лета, зноя, кедра и дыма костра, дикий, первобытный, что‑то в нём будило инстинкты, которые я предпочитала держать похороненными глубоко.

– Кейт…

Его рука поднялась, коснулась моей щеки, нежно, почти неуверенно, что было так непохоже на высокомерного, властного фейри. Кожа его ладони была тёплой, шершавой от мозолей, и я невольно прислонилась к этому прикосновению, закрывая глаза на секунду, впитывая тепло, словно замёрзший путник у костра.

– Что? – спросила я тихо, и голос прозвучал хрипло, сломанно.

Он смотрел на меня долго, пристально, и в золотых глазах плескалось что‑то тёмное, голодное, опасное, что заставило что‑то внизу живота сжаться в ожидании.

Потом наклонился и поцеловал меня.

Медленно. Глубоко.

Золотая метка на запястье вспыхнула жаром – внезапно, ослепительно. Я задохнулась в поцелуй, чувствуя, как она пульсирует в такт с сердцебиением, живая, требовательная, связывающая нас невидимой нитью, которую я отчаянно пыталась игнорировать.

Его губы были тёплыми, удивительно мягкими, скользили по моим осторожно, смакуя, исследуя, словно он пытался запомнить форму, текстуру, вкус, словно это был последний поцелуй перед концом света. Он целовал меня так, будто у нас было всё время в мире, будто это было что‑то драгоценное, хрупкое, что можно разбить одним неосторожным движением, одним неправильным словом.

Моё сердце рвануло вперёд, пульс застучал в ушах оглушающим грохотом, заглушая голос разума, кричащий, что это ошибка, что это опасно. Руки сами потянулись к нему, легли на грудь, чувствуя твёрдые мышцы под тонкой тканью толстовки, ощущая жар его кожи, пробивающийся сквозь слои ткани. Под моими руками билось его сердце, быстро, яростно, в такт с моим, как два барабана, отбивающие один ритм.

Он углубил поцелуй, язык скользнул между моими губами, провёл по моему медленно, требовательно, исследуя каждый уголок. Вкус его заполнил мой рот, тёмный, пряный, с едва уловимой горчинкой виски и чем‑то сладким, дразнящим, что было только им.

Жар взорвался внизу живота, острый, пульсирующий, расплавленным золотом разлился по венам, сжигая меня изнутри, превращая кости в пепел, мысли в дым.

Его рука скользнула с моей щеки на талию, крепкие пальцы впились в мягкую плоть сквозь куртку и футболку, притягивая ближе. Я почувствовала каждую линию его тела, прижатую к моему. Его возбуждение, что впечаталось в мой живот сквозь джинсы, твёрдое, обещающее, и что‑то внутри меня сжалось в ответ, влажное, требовательное.

Вторая рука вплелась в мои волосы, пальцы сжались у основания черепа, грубо, собственнически, удерживая меня на месте, не давая отстраниться, не давая сбежать. Лёгкая боль от натяжения волос смешалась с удовольствием, послала искры вниз по позвоночнику, яркие вспышки света в темноте.

Колени ослабели, превратились в воду. Дыхание сбилось, превратилось в короткие, рваные вдохи между поцелуями.

Но потом, сквозь туман желания, сквозь жар, поглощающий разум, до меня дошло.

Это не просто поцелуй. Это не просто секс.

Это опасно. Это привязывает. Это заставляет чувствовать то, что я не могу себе позволить чувствовать.

Я оттолкнула его, резко, уперевшись руками в его грудь. Создавая расстояние, выстраивая стены обратно, кирпич за кирпичом.

– Стоп, – выдохнула я, задыхаясь.

Он замер, отстранился на шаг. Золотые глаза потемнели до янтаря, смотрели на меня голодно, вопросительно, с чем‑то похожим на боль в глубине. Губы были влажными от наших поцелуев, припухшими, покрасневшими. Грудь вздымалась тяжело.

– Кейт…

– Нет, подожди. – Я отстранилась ещё на шаг, чувствуя холод ночного воздуха между нами, резкий контраст после его жара. – Нам нужно кое‑что прояснить. Прямо сейчас.

Он молчал, напрягся, челюсть сжалась так сильно, что желваки заходили под кожей. Руки сжались в кулаки по бокам.

Я выдохнула, собираясь с мыслями, одевая сарказм как броню, как щит, единственную защиту, которая у меня осталась между мной и тем, что я чувствовала.

– Слушай, – начала я, скрестив руки на груди, барьер между нами, физический и эмоциональный. – Секс отличный. Правда. Искра между нами… ну, очевидна. – Я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной, хотя сердце колотилось так, что я боялась, он услышит, он поймёт, какая я лгунья. – Так что окей. Я согласна. Хороший секс, пока мы работаем вместе, почему бы и нет?

Его глаза сузились, но он молчал, ждал.

– Но, – продолжила я жёстче, – никаких привязанностей. Никаких прав. Никаких "ты моя" или "я твой". – Я подняла палец, перечисляя. – Ты свободен. Я свободна. В души друг другу не лезем. Никаких вопросов о прошлом, никаких планов на будущее, никаких чувств.

Пауза. Я посмотрела ему в глаза прямо, вызывающе, пряча за дерзостью страх, что он согласится, и ещё больший страх, что он откажется.

– У нас слишком разные жизни. Слишком разные понятия о том, что правильно. – Я выдавила усмешку. – Ты, бывший король фейри с нарциссическим комплексом и склонностью к манипуляциям. Я, хакер с криминальным прошлым и аллергией на обязательства. Мы несовместимы на всех уровнях, кроме физического.

Молчание.

– Это временно, – продолжила я, и голос стал циничнее, холоднее, превращая слова в лёд между нами. – Достаём Клинок. Потом корону для твоего расколдовывания. Снимаем Печати. Возвращаем тебе магию. – Я пожала плечами. – Ты вытравливаешь метку, как и планировал. Отваливаешь мне мешок золота за помощь. И мы счастливые расходимся по своим жизням. Ты, обратно в Подгорье, к своему трону, коронам и политическим интригам. Я, на Канары, где тепло, дёшево, и никто не знает моего имени.

Я говорила легко, с усмешкой, словно это была шутка, словно мне было всё равно.

Но внутри что‑то сжималось, болело, трещало по швам, разваливалось на осколки, которые впивались в рёбра изнутри.

Он молчал слишком долго. Смотрел на меня пристально, неотрывно, и я не могла прочитать выражение его лица. Что‑то в золотых глазах потемнело, стало жёстче, холоднее, словно он закрывал ставни, прячась за стеной, такой же непроницаемой, как моя.

Потом медленно кивнул.

– Хорошо.

Моё сердце пропустило удар и камнем упало вниз, разбилось о дно пустоты внутри.

– Хорошо? – переспросила я, не веря, что он согласился так быстро, так легко, словно ему было всё равно.