Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 188 страниц)

– То, что должен, – прорычал он тихо, и голос прозвучал хрипло, опасно.

Что‑то сжалось в животе.

Я не могла дышать. Не могла двигаться.

Он всё ещё держал меня – слишком близко, слишком интимно для публичного места.

Но никто не говорил ни слова.

Они просто смотрели.

И понимали.

Через полчаса я увидела его.

Маркус Холлоуэй.

Он стоял у камина на противоположной стороне зала, окружённый группой людей, которые слушали его с вниманием, граничащим с благоговением.

Высокий, лет пятидесяти, с седеющими висками и безупречной осанкой. Смокинг сидел на нём превосходно, маска – золотая, с филигранными узорами – закрывала верхнюю половину лица, но нижняя была видна: волевой подбородок, тонкие губы, изогнутые в полуулыбке.

В руке он держал бокал красного вина, которым изредка жестикулировал, иллюстрируя какую‑то историю.

Харизма. Власть. Уверенность человека, который знает свою ценность.

– Это он, – прошептала я Оберону.

Он проследил за моим взором, и что‑то изменилось в его позе. Плечи напряглись. Челюсть сжалась.

– Да, – подтвердил он тихо. – Я чувствую.

– Чувствуешь что?

Его взгляд сузился.

– Магию. Слабую. Остаточную. Но она там. – Он сделал паузу, и в голосе прозвучало что‑то тёмное. – Он держит артефакты. Много артефактов. Они пропитали его ауру. – Взор метнулся ко мне. – Осколок здесь. В этом доме. Я почти уверен.

Что‑то горячее вспыхнуло в груди – надежда? Торжество?

Мы близко. Так близко.

– Нужно с ним поговорить, – сказала я, стараясь говорить тихо. – Выяснить, где хранилище.

– Согласен. – Оберон отставил свой бокал на поднос проходящего официанта, взял меня за руку. – Но не напрямую. Слишком подозрительно. Мы подойдём естественно. Присоединимся к разговору. Станем частью его круга. – Его пальцы сжали мои – крепко, уверенно. – Следуй моему примеру.

Я кивнула.

Мы направились к камину.

***

Холлоуэй рассказывал историю о недавнем аукционе в Лондоне.

"…и представьте моё удивление, когда я обнаружил, что византийская икона, которую я хотел приобрести, оказалась подделкой шестнадцатого века. Блестящей подделкой, замечу. Но всё же подделкой."

Группа вокруг него засмеялась – вежливо, сдержанно.

Мы остановились на краю круга. Оберон не толкался вперёд. Просто стоял – с безупречной осанкой, держа мою руку на сгибе локтя, изображая вежливый интерес.

Холлоуэй закончил историю, сделал глоток вина, и его взор скользнул по кругу, останавливаясь на нас.

Золотая маска скрывала глаза, но я чувствовала его внимание – острое, оценивающее.

– Ах, – произнёс он, и голос был тёплым, бархатным. – Новые лица. Как приятно. – Он сделал шаг ближе, протягивая руку Оберону. – Маркус Холлоуэй. Хозяин этого скромного поместья.

Оберон пожал его руку – крепко, уверенно.

– Феликс Торнхилл, – представился он с лёгким акцентом, который звучал одновременно британским и чем‑то ещё. – И это моя спутница, Катарина Стерлинг.

Холлоуэй повернулся ко мне, и его взор скользнул по моему лицу, по декольте, обратно к глазам.

– Мисс Стерлинг, – он взял мою руку, поднёс к губам, и я почувствовала лёгкое прикосновение – формальное, галантное. – Восхитительно. Надеюсь, вы наслаждаетесь вечером?

– Абсолютно, – ответила я, изображая лучшую улыбку. – Ваш дом великолепен. И коллекция… – Я обвела рукой зал, где на стенах висели картины и стояли витрины с артефактами. – …впечатляющая.

Его губы изогнулись в довольной улыбке.

– Благодарю. Я посвятил жизнь собиранию редкостей. Каждая вещь здесь имеет историю. – Он сделал паузу, изучая нас. – Вы, случайно, не коллекционеры?

– Катарина занимается благотворительностью, – вмешался Оберон гладко, и его рука скользнула на мою спину – собственнически, интимно. – Реставрация викторианских особняков. Я же консультирую по античному искусству. – Он сделал паузу, и в голосе прозвучало что‑то заинтересованное. – Слышал, у вас есть несколько редких экземпляров.

Холлоуэй поднял бровь.

– Возможно. Что именно вас интересует, мистер Торнхилл?

Оберон наклонил голову – жест был лёгким, но в нём читалось напряжение.

– Артефакты с… необычным происхождением. Те, что не вписываются в традиционные классификации. – Пауза. – Я слышал, вы недавно приобрели нечто на закрытом аукционе. Чёрный кристалл неизвестной природы.

Тишина.

Короткая. Но красноречивая.

Холлоуэй отпил вина, и его улыбка стала чуть более натянутой.

– Мои источники очень быстры, – пробормотал он. – Да, я действительно приобрёл нечто… интересное. Но боюсь, это не для публичного показа.

– Конечно, – согласился Оберон, и голос был понимающим. – Некоторые вещи слишком ценны, чтобы их демонстрировать. Я не настаиваю. Просто… любопытство коллекционера. – Усмешка. – Вы знаете, как это бывает.

Холлоуэй расслабился – едва заметно.

– Знаю, – подтвердил он. – И ценю вашу деликатность, мистер Торнхилл. – Он сделал ещё глоток. – Если вам интересно, я провожу частные показы для избранных. Небольшие группы, приватная обстановка. Возможно, после мероприятия мы сможем обсудить детали?

Оберон кивнул.

– Буду рад.

Разговор плавно перешёл на другие темы – аукционы, рынок искусства, последние приобретения. Я слушала вполуха, изображая вежливый интерес, позволяя Оберону вести беседу.

Он был хорош. Слишком хорош.

Говорил с лёгкостью человека, который провёл века на приёмах, балах, дипломатических встречах. Знал, что сказать, когда улыбнуться, как держать паузу для эффекта.

Холлоуэй явно был впечатлён.

Через десять минут мы вежливо откланялись, обещая вернуться позже.

Мы отошли к краю зала, и я сделала глоток шампанского, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи.

– Он заинтересован, – прошептал Оберон, наклоняясь ко мне. – Но настороженно. Нужно дать ему время расслабиться. Показать, что мы не угроза. – Пауза. – А пока…

Он не успел закончить.

– Прошу прощения.

Голос прозвучал справа – мягкий, вежливый, с лёгким акцентом.

Я обернулась.

Мужчина в тёмно‑синей маске с серебряными узорами стоял в паре шагов, протягивая руку.

Высокий, широкоплечий, с безупречной осанкой. Смокинг сидел на нём идеально. Тёмные волосы, седина на висках. Уверенная улыбка.

– Разрешите пригласить вас на танец? – Он говорил с лёгким шармом, и в глазах – тёмных, за прорезями маски – плясали искры заинтересованности.

Я замерла.

Оберон окаменел.

Я почувствовала это раньше, чем увидела – волну ярости, исходящую от него, плотную и жаркую, словно стена огня.

Температура вокруг нас поднялась.

Его рука снова легла на мою спину – жёстко, собственнически – и пальцы впились в кожу с такой силой, что я едва сдержала вздох.

Я открыла рот, чтобы отказать, но…

– Не отдави ноги своему кавалеру, маленькая дерзость, – прошептал Оберон мне на ухо, и голос был настолько язвительным, настолько ядовитым, что я почувствовала, как вспыхивает ярость.

Он думает, что я провалюсь.

Он думает, что я опозорюсь.

Я медленно повернула голову, встречаясь с его взглядом – золотым, полным насмешки и вызова.

Усмехнулась – холодно, торжествующе.

– С удовольствием, – сказала я мужчине в синей маске, не отрывая глаз от Оберона.

И взяла протянутую руку.

***

Его имя было Дэниел – или так он представился – и он вёл уверенно, профессионально, держа правильную дистанцию.

Мы закружились в вальсе, и я двигалась плавно, безупречно, каждый шаг точен, каждый поворот рассчитан.

Потому что я умела танцевать.

Превосходно.

Четыре года классических танцев в детстве. Вальс, фокстрот, танго. Моя мать настояла – "настоящая леди должна уметь танцевать". До того, как болезнь забрала её. До того, как я оказалась одна.

Я помнила каждый шаг. Каждый поворот. Каждый жест.

– Вы танцуете восхитительно, – сказал Дэниел, улыбаясь. – Где вы учились?

– Давно, – ответила я уклончиво, сохраняя вежливую улыбку. – В другой жизни.

Он засмеялся, явно заинтересованный, но я едва слушала.

Потому что чувствовала взгляд.

Жгучий. Тяжёлый. Пронзающий.

Я обернулась – всего на секунду, во время поворота – и встретилась глазами с Обероном.

Он стоял у края танцпола, неподвижный, словно статуя. Руки сжаты в кулаки. Челюсть напряжена так сильно, что я видела дрожь мышц даже через расстояние.

Его взор был прикован ко мне – яростный, дикий, полный чего‑то первобытного и опасного.

Энергия исходила от него волнами – плотная, жаркая, давящая на кожу даже через зал.

Я почти слышала рык, исходящий из его груди. Почти чувствовала, как его самоконтроль трещит по швам.

Что‑то сжалось в животе – тревога? Торжество?

Музыка достигла финала.

Дэниел остановился, кланяясь.

– Благодарю за…

Он не успел закончить.

Рука легла на моё плечо – жёсткая, властная – и развернула меня так резко, что я ахнула.

Оберон.

Он стоял вплотную – слишком близко – и янтарные глаза сверкали так, что я отшатнулась.

– Извини, – бросил он Дэниелу через плечо, и голос был ледяным. – Но следующий танец за мной.

Дэниел поднял руки в примиряющем жесте, явно чувствуя опасность.

– Конечно. Спасибо, мисс Стерлинг. – И поспешно отступил.

Оберон развернулся ко мне, и его рука легла на мою талию – слишком крепко, слишком собственнически.

– Ты, – прорычал он сквозь зубы, притягивая меня к себе так резко, что я едва удержала равновесие, – обманывала меня.

Я подняла подбородок, встречая его взор – прямо, вызывающе.

– Да.

Его дыхание сбилось.

– Ты умеешь танцевать.

– Да.

– Ты нарочно наступала мне на ноги.

– Да.

– Два часа. Два. Чёртовых. Часа. – Голос дрожал от ярости и чего‑то ещё. Восторга?

Я усмехнулась – торжествующе, безжалостно.

– И это было восхитительно.

Музыка началась – новый вальс, медленный, интимный.

Оберон рванул меня в танец – резко, властно – и мы закружились.

И я поняла разницу.

С Дэниелом было правильно. Профессионально. Безупречно.

С Обероном было… другое.

Его рука на моей талии держала крепко – почти болезненно – притягивая так близко, что между нами не оставалось пространства.

Другая рука сжимала мою – жарко, властно.

Мы двигались как одно целое – плавно, текуче, словно это была не постановка, а что‑то настоящее.

Его взор не отпускал меня – золотой, яркий, полный чего‑то тёмного и обещающего.

– Маленькая хитрая дерзость, – прошептал он, наклоняясь ближе, и губы почти касались моего уха. – Ты изводила меня. Намеренно. Притворялась беспомощной. Заставляла меня страдать.

– Именно, – подтвердила я, и улыбка стала шире. – И мне это понравилось.

Его рука на моей спине скользнула ниже – опасно близко к изгибу поясницы – и большой палец прочертил маленький круг по голой коже.

Медленно. Почти бессознательно.

От этого прикосновения по позвоночнику прокатилась волна мурашек.

– Тогда справедливо, что я отплачу тем же, – прорычал он, и в голосе прозвучала игривая угроза.

Дыхание застряло в горле.

– Не смей, – прошипела я, но слово вышло слабее, чем хотелось.

– Почему? – Он наклонился ближе, и его губы почти касались моей щеки. – Ты начала эту игру, маленькая дерзость. Я просто… играю по твоим правилам.

Что‑то горячее скрутилось в животе.

Мы продолжали кружиться – музыка набирала темп, и наши движения стали быстрее, резче.

Его рука держала меня крепко – слишком крепко – и я чувствовала каждую линию его тела, каждый мускул, напряжённый под смокингом.

Тепло его кожи просачивалось сквозь мою, и воздух между нами стал слишком горячим, слишком плотным.

Я задыхалась.

Не от усилия. От близости. От того, как он смотрел на меня. От того, как его пальцы скользили по моей спине, оставляя след огня.

Музыка достигла кульминации – один последний поворот – и он резко развернул меня, притягивая обратно так, что моя спина прижалась к его груди.

Его рука легла на мою талию – спереди, удерживая меня на месте.

Губы коснулись моего уха.

– Ты выиграла этот раунд, – прошептал он, и голос был тёмным, обещающим. – Но игра ещё не окончена.

Моё сердце колотилось так сильно, что я была уверена – весь зал слышит.

Музыка стихла.

Аплодисменты.

Он отпустил меня – медленно, неохотно – и я почувствовала холод там, где секунду назад было тепло его тела.

Я развернулась, встречаясь с его взглядом.

Золотые глаза сияли – яркие, полные чего‑то дикого, едва сдерживаемого.

– Пошли, – бросил он хрипло. – Нам нужно найти хранилище. Пока все отвлечены.

Я кивнула, не в силах говорить.

Мы направились к выходу из зала – к коридорам, ведущим вглубь особняка.

К тому, ради чего мы сюда пришли.

К Осколку.

***

Коридоры особняка Равенсвуд были такими же величественными, как и бальный зал – высокие потолки, лепнина, картины в золочёных рамах. Но здесь было тише. Пустыннее. Звуки музыки и разговоров доносились откуда‑то издалека, приглушённые толстыми стенами.

Мы двигались быстро, но не слишком – чтобы не привлекать внимания, если кто‑то нас увидит. Просто пара, ищущая уединения. Ничего подозрительного.

Оберон шёл впереди, его рука всё ещё держала мою – крепко, уверенно. Он вёл меня по лабиринту коридоров, но я видела напряжение в линии его плеч. Неуверенность в том, как он замедлялся на развилках, словно прислушиваясь к чему‑то, чего больше не слышал.

– Ты чувствуешь его? – прошептала я, оглядываясь через плечо. Коридор за нами был пуст.

Оберон остановился. Закрыл глаза, нахмурившись. Несколько секунд стоял неподвижно – напряжённый, сосредоточенный.

Затем открыл глаза, и в золотых глубинах плескалась фрустрация. Ярость на самого себя.

– Нет, – выдавил он сквозь зубы, и слово прозвучало как признание поражения. – Раньше бы я чувствовал магию за милю. Чётко. Как маяк, пульсирующий в темноте. – Его челюсть сжалась так сильно, что я услышала скрежет зубов. – Сейчас… ничего. Только глухая тишина.

Я видела, как это ранит его. Потеря чувства, которое было частью него тысячи лет. Как если бы меня лишили зрения или слуха.

Что‑то сжалось в груди – неожиданно, остро.

Я сжала его руку.

– Тогда мы ищем по‑старомодному, – сказала я твёрдо. – Комната за комнатой. Мы найдём его.

Он посмотрел на меня – долгим, тяжёлым взглядом – и что‑то промелькнуло в золотых глазах. Благодарность? Удивление?

Но в тот момент я почувствовала это.

Холодок. Лёгкий, почти неуловимый. Покалывание в затылке, как будто кто‑то провёл ледяным пальцем по коже.

Что‑то… тянущее. Зовущее.

Я замерла, повернув голову влево – туда, где коридор уходил в восточное крыло.

Ощущение усилилось. Не болезненное. Но настойчивое. Как магнит, притягивающий железо.

– Там, – прошептала я, сама удивляясь уверенности в голосе. – Оно там.

Оберон уставился на меня. В золотых глазах вспыхнуло понимание – и что‑то похожее на торжество.

– Ты чувствуешь его, – произнёс он медленно, словно произнося вслух чудо.

– Я… да. – Я посмотрела на свою руку, словно она принадлежала кому‑то другому. Кожа покрылась мурашками. – Как… как будто оно зовёт. Тянет за невидимую нить. – Я встретилась с его взглядом, и в груди забилась тревога. – Что это значит?

Его губы изогнулись – медленно, торжествующе, самодовольно.

О нет. Я знала эту усмешку.

– Правило второе, маленькая дерзость. – Он шагнул ближе, и голос стал тише, интимнее, с тем бархатным подтекстом, который заставлял кожу гореть. – Видящие не просто видят и слышат мир фейри. Они чувствуют его. Магию. Артефакты. Разломы между мирами. Линии силы, пульсирующие под поверхностью реальности. – Пауза, золотые глаза сверкнули в полумраке. – Вы настроены на частоту, которую смертные не воспринимают. Словно радио, ловящее волну, недоступную другим.

Мурашки побежали по рукам – не от холода, от осознания.

– Я… радар для магии? – выдохнула я.

– Грубо, но да. – Его усмешка стала шире, опаснее. – И это ещё не всё.

Конечно, не всё. С ним никогда не бывает просто.

– Что ещё? – спросила я, хотя часть меня не была уверена, что хочет знать ответ.

Он наклонился, и его губы оказались у моего уха – так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на коже.

– Видящие могут ломать чары, – прошептал он, и голос был тёмным мёдом, обволакивающим, опасным. – Снимать путы. Разрушать магические ловушки. Развязывать узлы заклинаний, которые держат веками. – Он отстранился, и в глазах плясали искры восторга. – Любая магия имеет уязвимости. Нужно лишь знать, где искать.

Я уставилась на него, и что‑то щёлкнуло в голове – как кусочек паззла, встающий на место.

– Ты хочешь сказать…

Дыхание застряло в горле.

– Я хакер в мире цифры. Теперь – взломщица магических систем. Раньше я крала данные. Теперь – краду силу самой реальности.

Я засмеялась – тихо, безумно – качая головой.

– Вселенная издевается надо мной.

– Вселенная даёт тебе оружие, – поправил Оберон, и голос стал серьёзным. – Используй его.

Я кивнула, сглотнув ком в горле.

– Тогда идём. – Я повернулась в сторону восточного крыла, туда, где тянущее ощущение становилось сильнее. – Веди меня к нему. Я чувствую дорогу.

***

Мы свернули в ещё один коридор – этот был уже, темнее. Портреты на стенах сменились витринами с артефактами – старинные вазы, скульптуры, оружие. Каждая вещь подсвечивалась точечными светильниками, создавая драматические тени.

Частная коллекция Холлоуэя. То, что он не показывает гостям.

С каждым шагом тянущее ощущение усиливалось. Холодок на затылке превратился в постоянное давление – не болезненное, но настойчивое.

Близко. Мы близко.

Наконец коридор закончился массивной дубовой дверью. Резная, тяжёлая, древняя. Латунная ручка в форме львиной головы смотрела на нас пустыми глазами.

Оберон остановился перед ней, положил ладонь на дерево – плашмя, пальцы растопырены.

Замер. Нахмурился.

– Раньше я бы просто… почувствовал структуру чар. – Он провёл пальцами по воздуху, словно пытаясь коснуться невидимого. – Увидел бы слабые точки. Узлы магии. Нашёл бы, где потянуть, чтобы всё распалось. – Фрустрация прозвучала в каждом слове. – Это было как… – Он замолчал, ища аналогию, затем посмотрел на меня. – Ты видишь смыслы? Когда взламываешь?

Я кивнула.

– Вижу структуру. Логику. Где что ведёт.

– Вот. – Его пальцы сжались в кулак. – Я видел то же самое. Только с магией. Теперь я слеп. И беспомощен.

Я подошла ближе. И почувствовала.

Паутину.

Невидимую для глаз, но осязаемую для чего‑то другого – того нового чувства, которое проснулось во мне.

Нити магии оплетали дверь, замок, саму раму. Каждая нить пульсировала – живая, настороженная, как натянутая струна, готовая зазвенеть при малейшем прикосновении.

Я подняла руку – медленно, осторожно – и коснулась воздуха перед дверью.

Искра. Холодная. Злая. Укус электричества.

Я дёрнула руку, шипя.

– Кейт, не… – начал Оберон, предупреждающе.

Но я не слушала.

Что‑то инстинктивное проснулось во мне. Знание, которого у меня не было секунду назад. Я видела чары. Не глазами – чем‑то глубже. Их структуру. Узлы. Слабые места, где нити переплетались неплотно.

Как код. Как систему защиты, которую надо обойти.

Я сделала глубокий вдох, положила ладонь на дверь – плашмя – и потянула.

Не физически. Ментально. Магически. Словно дёргая за невидимую нить.

Первый узел сопротивлялся – туго, жёстко.

Я потянула сильнее, находя точку напряжения, толкая её в сторону.

Узел ослаб. Развязался.

Следующий. И следующий.

Нити дрогнули. Запульсировали – тревожно, злобно – пытаясь оттолкнуть меня.

Но я не отпускала. Тянула, развязывала, ломала.

Щёлк.

Чары рассыпались – беззвучно, как пыль на ветру. Нити растворились, исчезли, словно их никогда не было.

Дверь распахнулась сама – медленно, величественно.

Я отшатнулась, задыхаясь, уставившись на свои дрожащие руки. Пальцы покалывало, словно по ним пропустили слабый ток.

– Что… что я только что сделала? – прошептала я.

Оберон смотрел на меня. Не на дверь. На меня.

В золотых глазах горел восторг – дикий, первобытный, почти голодный.

– То, для чего ты рождена, маленькая дерзость. – Голос был хриплым, полным тёмного удовлетворения. – Ты сломала чары фейри, даже не зная как. Инстинктивно. За секунды. – Усмешка – опасная, обещающая. – Представь, что будет, когда ты научишься делать это осознанно.

Что‑то горячее вспыхнуло в груди. Страх? Сила? И то, и другое?

Я сглотнула, заставляя себя дышать ровно.

– Идём, – выдохнула я. – Пока никто не заметил.

***

За дверью нас ждала тьма.

Я нащупала выключатель у стены. Щёлк – и комната залилась мягким светом встроенных софитов.

Это было не хранилище. Это был музей.

Большая комната – квадратная, с высоким потолком – была заставлена витринами и стеллажами. Сотни артефактов. Может, тысячи. Каждый подписан, каталогизирован, подсвечен, словно экспонат в галерее.

Древние манускрипты под стеклом, страницы пожелтели от времени. Оружие – мечи, кинжалы, копья с узорами, которых я не узнавала – развешанное на стенах. Ювелирные изделия в бархатных футлярах – кольца, браслеты, диадемы, инкрустированные камнями, которые не должны были существовать. Статуэтки, амулеты, странные предметы, назначение которых я не могла даже предположить.

И магия. Боже, магия.

Она висела в воздухе, густая, давящая, как туман. Каждый артефакт излучал её – слабо или сильно – создавая какофонию энергий, которая заставляла кожу покалывать, а виски пульсировать.

Я провела ладонью перед собой, и воздух казался плотнее, словно я двигалась сквозь воду.

Оберон замер на пороге. Его глаза расширились – шок, узнавание, ярость.

– Во имя Света, – прошептал он, и голос дрожал. – Сколько же…

Он не закончил. Просто вошёл глубже, медленно оборачиваясь, пытаясь охватить всё взглядом.

Его руки сжались в кулаки.

– Половина этих вещей принадлежит фейри, – выдавил он сквозь зубы. – Украдена. Вырвана из Дворов. Из святилищ. Из могил. – Его взор метнулся к витрине со старинным кинжалом, лезвие которого мерцало серебром. – Этот клинок принадлежал Зимнему Двору. Оружие убийцы, заточённое на смерть бессмертных. – Голос задрожал от ярости. – Его украли триста лет назад.

Холодок пробежал по позвоночнику.

– Холлоуэй не просто коллекционер. Он вор. Чёрный археолог.

– Хуже, – выдавил Оберон, и в золотых глазах плясал огонь. – Он торговец. Продаёт артефакты тем, кто готов платить. Не важно, что эти вещи могут сделать в чужих руках. – Его челюсть сжалась. – И если Осколок попал к нему… значит, кто‑то собирается купить его. Или уже заплатил.

Я последовала за ним, чувствуя, как тянущее ощущение становится сильнее с каждым шагом.

Близко. Оно здесь.

Мы лавировали между витринами, и наконец я увидела его.

В центре комнаты стояла отдельная витрина – большая, из толстого стекла, подсвеченная изнутри мягким белым светом.

И в ней, на бархатной подушке цвета крови, лежал он.

Осколок Ночного Стекла.

Кристалл размером с кулак. Не чёрный – скорее прозрачный, но внутри него клубилось что‑то живое. Не тьма. Не свет. Что‑то между. Переливы цвета – голубой, фиолетовый, глубокий чернильный – пульсировали медленно, лениво, словно дремлющее сердце.

Грани неровные, острые, словно его вырубили из чего‑то большего.

Он притягивал взгляд. Заставлял смотреть.

Магия исходила от него – тихая, почти незаметная. Как едва слышный гул на краю восприятия. Но была в ней что‑то… тянущее. Словно невидимые нити протягивались от кристалла, ища, что можно взять.

Странно. Я ожидала чего‑то… большего. Более зловещего.

Но Осколок просто лежал. Спокойный. Почти безобидный.

– Это он? – спросила я тихо, разочарованно. – Выглядит… не так уж страшно.

Оберон подошёл ближе, изучая кристалл сквозь стекло. Его лицо было напряжённым, настороженным

– Не дай ему обмануть тебя, – пробормотал он. – Ночное Стекло поглощает магию. Постоянно. Тихо. – Его взгляд метнулся ко мне. – Когда рядом нет сильных источников, оно спит. Но когда рядом живая магия…

Он не закончил, но я поняла.

Я наклонилась ближе к стеклу, изучая переливы внутри кристалла. Они двигались медленно, гипнотически, как масло в воде.

– Что это такое? Откуда оно?

– Осколок Ночного Стекла, – ответил Оберон, и голос был мрачным. – Камень, который поглощает и хранит магию. Любую. Живую или мёртвую. – Его взор был прикован к кристаллу. – Дворы запечатали их тысячи лет назад. Спрятали. Большинство считали их уничтоженными.

– Зачем кому‑то нужен такой артефакт?

Оберон повернулся ко мне. В золотых глазах читалась тёмная уверенность.

– Ночное Стекло можно использовать в ритуалах. Мощных. Древних. – Его челюсть сжалась. – Оно резонирует с магией изгнания. – Пауза, тяжёлая, значимая. – С его помощью можно снять печати. Разорвать связи. Ослабить древние руны настолько, чтобы их можно было стереть.

– Тогда забираем его. Быстро.

Оберон достал из внутреннего кармана пиджака кусок чёрного бархата, развернул его.

– Не прикасайся к нему голыми руками, – предупредил он, протягивая мне ткань. – Даже спящий, он будет тянуть. Держи это наготове.

Я взяла бархат, кивая. Ткань была тяжёлой, плотной, странно тёплой.

Оберон наклонился над витриной, нащупал защёлку сбоку.

Щёлк.

Стекло медленно поднялось.

Я напряглась, ожидая волны магии, атаки, чего‑то.

Но ничего не произошло.

Осколок просто лежал на подушке, переливаясь тихо, лениво.

Я осторожно обернула кристалл бархатом – медленно, методично, не касаясь его кожей – и подняла.

Секунда. Две.

Тишина.

Я выдохнула, даже не осознавая, что задерживала дыхание.

– Всё? – прошептала я. – Он не… не сопротивляется?

Оберон покачал головой, глядя на завёрнутый свёрток с осторожностью.

– Бархат блокирует контакт. – Голос был тихим, настороженным. – Но как только мы его развернём… он начнёт тянуть снова.

Через ткань я чувствовала лёгкое пульсирование. Медленное. Ритмичное.

Но не угрожающее.

Странно.

Я открыла клатч и осторожно поместила свёрток внутрь, прикрыв сверху платком. Маленькая сумочка едва вместила добычу, но защёлка закрылась.

– Готово, – кивнула я.

Оберон закрыл витрину, оглянулся на комнату – последний взгляд на украденные сокровища – и его челюсть сжалась.

– Идём. Быстро. Пока кто‑то не заметил пропажу.

Мы бросились к двери, выскользнули в коридор.

И замерли.

Голоса. Шаги. Слева, из‑за поворота – двое слуг в ливреях несли подносы с шампанским, направляясь к бальному залу.

Через пять секунд они нас увидят. Увидят, как мы выходим из запертой комнаты, куда гостям вход запрещён.

– Чёрт, – выдохнула я.

Оберон не колебался.

Его рука скользнула на мою талию – жёстко, властно – развернул меня спиной к стене так резко, что воздух вырвался из лёгких. Второй рукой он схватил мой подбородок, наклоняя моё лицо вверх.

– Не двигайся, – прошептал он, и его глаза горели диким золотом. – И играй роль.

– Что ты…

Он накрыл мои губы своими.

Мир взорвался.

Не было нежности. Не было осторожности. Только жар, давление, абсолютная власть.

Его рот двигался по моему – требовательно, безжалостно – крадя дыхание, мысли, всё. Рука на моей талии сжалась так сильно, что я знала – останутся синяки. Он притянул меня ближе, вжал в стену за спиной с силой, которая была почти болезненной. Другая рука скользнула в мои волосы, зарылась в них, потянула – не нежно, не осторожно – удерживая меня на месте, словно боялся, что я исчезну.

Я задохнулась – от шока, от невозможности этого – и он воспользовался моментом, углубляя поцелуй. Язык проник в мой рот – требовательный, захватывающий – и вкус взорвался на моих губах. Тёмный. Пряный. Опасный.

Что‑то горячее и тёмное взорвалось в животе – низкое, первобытное, абсолютно неконтролируемое.

Осколок в сумочке, зажатый между нами, пульсировал. Едва заметно. Тихо.

Я чувствовала его – холодный, живой – словно невидимые нити протягивались от кристалла, тянули что‑то из глубины. Магию. Контроль. Барьеры, которые я даже не знала, что держала.

Что‑то внутри ослабло. Тонкая нить осторожности, которая всегда удерживала меня на грани, истончилась.

Инстинкт взял верх.

Я ответила – яростно, отчаянно – целуя его так же жестоко, как он целовал меня. Моя свободная рука вцепилась в его плечо, ногти впились в ткань смокинга, царапая, требуя. Другой я прижимала клатч с осколком к его груди, но едва чувствовала его холод сквозь жар, который пожирал меня.

Всё, что существовало – это его рот, твёрдость его тела, рука в моих волосах, которая тянула сильнее, наклоняя мою голову под нужным углом.

Он издал низкий звук – почти рык – глубокий, животный, вибрирующий сквозь его грудь в мою. Его зубы прикусили мою нижнюю губу – не нежно, с силой, достаточной чтобы вызвать вспышку боли, смешанной с удовольствием.

Тихий стон вырвался из моего горла – непроизвольный, дикий.

Осколок пульсировал сильнее.

Невидимая сила потянула – не болезненно, не агрессивно – просто… освободила. Сняла слой за слоем всё, что сдерживало. Осторожность. Страх. Контроль.

Оставив только голод. Чистый. Первобытный. Абсолютно настоящий.

Его хватка на моей талии стала жёстче. Пальцы впились в мягкую плоть через тонкую ткань платья. Он прижался ближе – его бедро скользнуло между моих – и я почувствовала твёрдость его тела, жар, обещание чего‑то тёмного и безрассудного.

Я чувствовала, как контроль ускользает – тонкая нить, которая удерживала меня на грани, рвалась нить за нитью.

Его губы соскользнули от моего рта к линии челюсти – жёсткие, требовательные – оставляя влажный след огня. Зубы скользнули по чувствительной коже шеи, прикусили – достаточно сильно, чтобы заставить меня задохнуться.

– Оберон, – выдохнула я, и голос прозвучал хрипло, чуждо, отчаянно.

Он зарычал в ответ – низко, по‑звериному – и его рот вернулся к моему. Поцелуй стал жёстче, глубже, почти дикий. Язык сражался с моим за доминирование, зубы царапали, губы прижимались с силой, которая граничила с жестокостью.

Я ответила с той же яростью. Моя рука скользнула к его затылку, пальцы зарылись в волосы, потянули – сильно. Он застонал в мой рот – низкий, гортанный звук, который отозвался где‑то глубоко в животе.

Мир сузился до этого. До нас. До жара и тьмы, и невидимой силы Осколка, которая тянула и тянула, снимая всё, что стояло на пути.

Шаги остановились где‑то рядом.

Я едва слышала их сквозь грохот крови в ушах, сквозь жар, который пожирал меня изнутри.

– Ох, – раздался смущённый голос слуги, словно издалека. – Простите. Мы… не хотели прерывать.

Оберон оторвался от моих губ – медленно, словно через силу, как будто каждый миллиметр расстояния причинял боль. Но не отпустил меня.

Его лоб прижался к моему, дыхание рваное, обжигающее мои распухшие губы. Глаза были полуприкрыты, но сквозь ресницы я видела золото – яркое, дикое, горящее чем‑то первобытным.

Его пальцы всё ещё зарыты в моих волосах. Другая рука всё ещё сжимала моё бедро так сильно, что я чувствовала каждый его палец.

Он повернул голову – медленно, лениво – бросив взгляд на застывших слуг. В золотых глазах плясало не просто раздражение. Опасность. Предупреждение. Хищник, потревоженный во время охоты.

– Уходите, – произнёс он, и голос был хриплым, низким, тёмным. Слова вибрировали между нами, отдавались в моей груди. – Сейчас.

Даже не «можете идти». Приказ. Абсолютный. Не подлежащий обсуждению.