Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 169 (всего у книги 188 страниц)

– Вейрон, дай я сделаю, – она протянула один стакан Лису, второй мне, третий оставила себе. – С удовольствием заткну эту королевскую пасть. Шестьдесят лет мечтала.

Лис приподнял бровь, принимая стакан свободной рукой.

– Рэдли, милая, в другой ситуации я бы воспринял это как флирт, – он залпом опрокинул содержимое в рот, сморщился, выдохнул сквозь стиснутые зубы. – Но сейчас, боюсь, не лучшее время для романтики. У меня стрела в груди. Это несколько портит настроение.

Я сжала его пальцы сильнее, и он обернул ко мне голову – медленно, с усилием, словно даже это простое движение требовало невероятной концентрации.

Серебряные глаза нашли мои, и в них плясали искры – слабые, тусклые, но всё ещё живые.

– Красавица, – голос стал тише, мягче, почти нежным, – не сжимай так. Я не сбегу, обещаю. Хотя твоя хватка... весьма убедительна. Напоминает, как ты держала меня в постели. Впрочем, тогда контекст был приятнее.

Щёки вспыхнули жаром, и я почувствовала, как краска заливает лицо предательским румянцем.

– Заткнись, – прошипела я, но голос дрогнул, выдавая смятение. – Сейчас не время для твоих... для этого.

– Для чего? – он слабо усмехнулся. – Для правды? Красавица, если не сейчас, то когда? Вдруг Вейрон ошибётся, и я не переживу это лечение? Тогда ты до конца жизни будешь жалеть, что не позволила мне сказать, как сильно мне понравилось исследовать каждый дюйм твоего тела, как ты стонала под моими руками, как...

– АЛИСТОР! – рявкнула Рэдли, но в зелёных глазах плясал смех. – Боги, ты невыносим! Вейрон, начинай уже, пока он не довёл девчонку до обморока.

Вейрон кивнул, взял щипцы в правую руку, левой осторожно коснулся кожи вокруг раны – там, где чернота расползлась паутиной.

– Это будет больно, – предупредил он, и в голосе не осталось ни капли шутливости. – Очень больно. Стрела засела глубоко, между рёбрами, почти касается лёгкого. Если я дёрну неправильно, ты захлебнёшься кровью. Так что... не двигайся, ни на дюйм.

Лис кивнул, и челюсть сжалась так сильно, что мышцы под кожей вздулись.

– Делай, – выдохнул он. – Только быстро. Я не большой любитель затянутых пыток.

Вейрон обменялся коротким, красноречивым взглядом с Рэдли и она кивнула, обошла кровать, встала с другой стороны от Лиса, положила руки ему на плечи, прижимая к постели.

– Держи его, – бросила она мне, и в голосе прозвучала сталь. – Крепче. Он будет дёргаться.

Я перехватила его руку обеими ладонями, прижала к своей груди, чувствуя, как бешено, под рёбрами колотится моё собственное сердце.

Вейрон ввёл концы щипцов в рану – медленно, осторожно, раздвигая почерневшую плоть, зашипевшую и задымившуюся при контакте с металлом. Тошнотворный, сладковатый запах жжёной кожи ударил в нос, заставив желудок сжаться.

Лис не закричал. Но тело выгнулось дугой, мышцы напряглись до предела, и из горла вырвался сдавленный стон – низкий, звериный, полный такой боли, что сердце сжалось в комок.

Через связь на меня обрушилась волна агонии – жгучая, режущая, прошедшаяся по нервам раскалённым лезвием. Я задохнулась, зажмурилась, вцепилась в его руку так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы красных отметин.

– Почти, – прохрипел Вейрон, и лоб его покрылся испариной. – Ещё чуть‑чуть... Держи его, Рэдли!

Рэдли навалилась всем весом на плечи Лиса, прижимая к кровати, но он всё равно дёргался – инстинктивно, пытаясь вырваться из хватки боли, пожиравшей изнутри.

Щипцы ушли глубже, зацепились за что‑то твёрдое – наконечник стрелы, засевший между костей.

– Сейчас, – выдохнул Вейрон. – На счёт три. Раз...

Лис нашёл мой взгляд сквозь пелену боли – серебряные глаза были широко распахнуты, полны чего‑то сырого, обнажённого, чего он никогда не показывал.

Страха.

Не за себя. За меня. Он боялся, что я почувствую всё через связь, что это сломает меня.

– Два...

Я наклонилась ближе, коснулась лбом его виска, прижалась, чувствуя холодный пот на коже.

– Я здесь, – прошептала я, и голос дрогнул. – Я с тобой, держись за меня.

Его пальцы сжались на моих так сильно, что кости хрустнули.

– Три!

Вейрон дёрнул щипцы резко, одним безжалостным движением.

Стрела вышла.

Крик разорвал воздух – нечеловеческий, полный такой первобытной агонии, что по коже побежали мурашки. Тело Лиса выгнулось так сильно, что Рэдли едва удержала его на месте, а из раны хлынула тёмная, почти чёрная кровь, смешанная с чем‑то маслянистым и вонючим.

Яд.

Он вытекал из раны густыми каплями, шипел, дымился, въедаясь в простыни, прожигая их насквозь.

Вейрон отбросил щипцы вместе с окровавленным наконечником стрелы в сторону и схватил один из пузырьков с зельем, приготовленным заранее.

– Держите его! – рявкнул он. – Сейчас будет ещё хуже!

Вылил содержимое прямо в открытую рану.

Лис заорал.

По‑настоящему заорал – так, что стены каюты, казалось, задрожали, а я зажмурилась, чувствуя, как слёзы текут по щекам неудержимым потоком.

Зелье шипело, пенилось, выжигая остатки яда из плоти, и запах стал ещё хуже – химический, едкий, заставляющий кашлять.

А потом – свет.

Белый, мягкий, тёплый свет начал проступать из глубины раны, пробиваясь сквозь почерневшую кожу тонкими лучами. Магия Света, всё это время боровшаяся с ядом, наконец вырвалась наружу, теперь, когда преграда была устранена.

Лис обмяк.

Тело, напряжённое до предела, расслабилось, руки безвольно упали на простыни, голова откинулась назад на подушку. Дыхание вырывалось прерывистыми хрипами, грудь вздымалась неровно, но он дышал, сердце билось – я чувствовала через связь, всё ещё державшую нас вместе тонкой пульсирующей нитью.

Ресницы дрогнули, серебряные глаза приоткрылись узкими щёлками, затуманенные, но видящие.

Губы шевельнулись, и голос вышел хриплым шёпотом, едва слышным.

– Красавица... ты снова... плачешь. Войдёт... в привычку.

Усмешка – слабая, едва различимая, но его.

Облегчение ударило так сильно, что я всхлипнула и рассмеялась одновременно – истерично и беспомощно.

– Ты... невыносимый... – выдавила я сквозь слёзы и смех. – Даже сейчас... шутишь...

– Моя... работа, – прохрипел он, и пальцы дрогнули, поднялись – медленно, с трудом – коснулись моей щеки влажной от крови ладонью. – Развлекать... красавиц.

Глаза снова начали закрываться.

– Нет! – я схватила его руку, прижала к своей щеке крепче. – Не закрывай глаза! Смотри на меня! Алистор, смотри!

Веки дрогнули, приподнялись с видимым усилием.

– Устал, – выдохнул он, и в голосе звучала такая глубокая усталость, что сердце рвалось на куски. – Очень... устал. Можно... поспать?

– Нет, – я отчаянно покачала головой. – Нельзя. Если заснёшь – можешь не проснуться. Понимаешь? Оставайся со мной, пожалуйста. Ради меня.

Он смотрел на меня долгим взглядом – серебро затуманено, но в глубине всё ещё теплилась та искра, делавшая его Лисом.

– Ради тебя, – повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. – Хорошая... мотивация.

Глубокий вдох – болезненный, хриплый, но полный. – Ладно, останусь.

И закрыл глаза.

– АЛИСТОР!

Но дыхание продолжалось – ровное, глубокое, уже без хрипов. Кровотечение замедлилось до тонкой струйки. Вейрон прижал к ране свежую тряпку, замер, наблюдая.

Секунда, две, пять и кровь остановилась.

– Боги, – выдохнул он с облегчением, откидываясь назад. – Он... стабилизировался. Магия Света начала работать. Медленно, но работает. Рана начнёт затягиваться. Не быстро – яд всё ещё в крови, будет мешать – но он выживет.

Рэдли выпрямилась, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на коже полосу сажи.

– Всё, – выдохнула она. – Худшее позади.

Вейрон опустился на стул рядом с кроватью, закрыл лицо руками на долгую секунду, и его плечи дрогнули.

– Я думал, мы его потеряем, – прошептал он глухо. – Когда зелье вступило в реакцию с ядом... я думал, сердце не выдержит.

– Но выдержало, – Рэдли положила руку ему на плечо, сжала. – Он Король Света, Вейрон. Их не так просто убить, даже когда очень хочется.

Попыталась улыбнуться, но получилось кривовато.

Я всё ещё держала руку Лиса, не в силах разжать пальцы, не в силах оторваться. Смотрела на его лицо – бледное, покрытое испариной, но спокойное. Губы приоткрыты, из них вырывалось ровное дыхание. Ресницы – длинные, рыжеватые – лежали на скулах тёмными полумесяцами. Он спал. Провалился в забытьё истощения и боли, где не было ни снов, ни кошмаров, только пустота.

Через связь я чувствовала его – слабо, но стабильно. Боль отступила, оставив после себя тупой гул. Магия медленно восстанавливалась, по капле, как вода заполняет опустошённый колодец.

Он выживет.

Эта мысль ударила в грудь с такой силой, что перехватило дыхание, и новая волна слёз хлынула из глаз, хотя, казалось, запас давно исчерпан.

Я склонилась над ним, коснулась лбом его лба, закрыла глаза, позволяя слезам падать на его кожу горячими каплями.

– Спасибо, – прошептала я, не понимая толком, кому адресованы слова. Богам? Вейрону? Самому Лису за то, что не сдался? – Спасибо...

Рука Рэдли легла на моё плечо – мягко, почти по‑матерински.

– Иди, девочка, – сказала она тихо. – Помойся, переоденься, отдохни. Он проспит до утра, а может и дольше. Магия требует времени на восстановление.

Я покачала головой, не поднимая взгляда.

– Не могу, – голос вышел хриплым и сломанным. – Не могу оставить его. Вдруг... вдруг что‑то случится, и я не буду рядом...

– Ничего не случится, – перебила Рэдли твёрдо. – Вейрон останется с ним. Будет следить. А ты... – она сжала плечо сильнее, заставляя поднять голову, встретиться взглядом. – Ты на грани срыва, Аделин. Я вижу, видела таких. После битвы, после... всего этого. Тебе нужно немного отдыха. Иначе сломаешься.

В зелёных глазах читалось понимание – не сочувствие, не жалость, а знание. Она не раз проходила через это сама.

Я посмотрела на Лиса снова, на его спокойное лицо, на ровное дыхание, и медленно разжала пальцы, отпуская его руку.

Она осталась лежать на простыне, безвольная, с красными полумесяцами от моих ногтей на тыльной стороне.

Встала на подгибающихся ногах, пошатнулась, поймала равновесие, держась за спинку стула. Молча кивнула, не доверяя голосу, и вышла из каюты на негнущихся ногах.

***

За узким иллюминатором садилось солнце.

Взгляд скользнул по потускневшему зеркалу, висевшему на стене каюты Рэдли. Отражение смотрело в ответ – чистое лицо, вымытые руки, свежая рубашка вместо окровавленных лохмотьев.

Но кровь словно пропиталась глубже, чем можно было смыть водой – въелась под кожу, в память, в саму душу. Чужая и своя, вперемешку, неразличимо.

Я знала, что видит команда, глядя на меня сейчас – девчонку‑охотницу, выжившую там, где погибли их товарищи. Понимала, в каком положении оказалась – не своя, не чужая, где‑то между.

Отвернулась от зеркала.

Подошла к иллюминатору, прислонилась лбом к холодному стеклу, глядя на море.

Небо полыхало алым и оранжевым – кровавый закат, окрашивавший воду в цвет пожара и крови, напоминая о том, что произошло всего несколько часов назад.

На палубе внизу собралась команда.

Семь тел, завёрнутых в парусину, лежали в ряд у борта – безмолвные, неподвижные, ожидающие последнего пути. Матросы стояли вокруг, сняв шляпы в знак уважения, головы склонены в молчаливой скорби. Рэдли у самого края, руки сложены на груди, спина несгибаемо прямая, несмотря на усталость, читавшуюся в каждой линии её тела.

Похороны.

Семеро погибли сегодня. Из двадцати трёх, бывших на «Серебряной чайке», когда мы покинули порт.

Вина сжала горло железной хваткой, не давая вдохнуть полной грудью.

Я должна быть там, на палубе, вместе с командой. Проститься с теми, кто пал, защищая корабль. Отдать дань их памяти.

Бросила последний взгляд на Лиса – он спал глубоко, погружённый в целительное забытье, грудь поднималась и опускалась ровными движениями, а лицо выглядело спокойным, почти умиротворённым.

Вейрон сказал, что он в порядке, что магия Света работает, залечивая повреждения изнутри. Я могу отлучиться на несколько минут.

Тихо вышла из каюты, осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы не потревожить его сон.

***

Поднялась на палубу как раз в тот момент, когда Рэдли начала говорить.

Голос капитанши звучал низко, хрипло от дыма и криков, но твёрдо и ясно – слова провожающей своих людей в последний путь, знавшей цену каждой потерянной жизни.

– Море взяло своё, – начала она без пафоса и украшательств, просто и честно, как принято среди моряков. – Семеро наших товарищей ушли туда, откуда не возвращаются ни один корабль, ни один моряк. Они были хорошими мориками, верными друзьями, надёжными в шторм и в бою. Пусть глубины примут их с честью, которой они достойны.

Я встала поодаль, у основания мачты, не решаясь подойти ближе к тем, кто образовал тесный круг вокруг тел. Я не была частью этого экипажа, не имела права стоять в первом ряду рядом с теми, кто знал погибших, делил с ними хлеб и опасности долгих плаваний, проходил вместе через шторма и штили.

Но я могла хотя бы помолчать, склонив голову в знак уважения, и проводить их в последний путь.

Рэдли кивнула двум матросам, и они подняли первое тело – осторожно, бережно, словно боялись причинить боль тому, кто уже не чувствовал ничего.

– Попутного ветра, Маркус, – произнесла Рэдли тихо, и в голосе прорвалось что‑то личное, болезненное. – Спокойных вод.

Тело опустили за борт.

Тихий всплеск нарушил тишину, повисшую над палубой тяжёлым пологом. По тёмной воде разошлись круги, парусина потемнела, жадно впитывая влагу, и тело начало медленно погружаться – вниз, в глубину, в покой вечной тьмы.

Второе тело подняли, и Рэдли снова произнесла имя – коротко, просто, но с весом памяти и уважения.

Третье. Четвёртое. Пятое.

Каждый всплеск отдавался в моей груди тупой, ноющей болью, разраставшейся с каждой секундой. Эти люди не должны были умереть сегодня, не так, не здесь – но море не спрашивает, готовы ли мы отдать ему жизни, оно просто берёт своё, когда приходит время.

Седьмое тело ушло под воду с последним всплеском, показавшимся громче остальных, хотя это, наверное, было лишь моё воображение.

Рэдли замолчала, продолжая смотреть на тёмную водную гладь, поглотившую всех семерых. Команда стояла молча, головы по‑прежнему склонены, и только ветер свистел в снастях, заполняя тишину своей печальной песней.

Обряд был завершён.

Матросы начали медленно расходиться – кто‑то направился к мачтам проверять снасти, кто‑то пошёл латать пробоины в обшивке, кто‑то просто спустился вниз, в каюты, чтобы переварить потерю в одиночестве, как умели.

Рэдли подошла ко мне не спеша, и каждый её шаг казался тяжёлым, словно она несла на плечах невидимый груз всей ответственности за погибших.

– Семеро, – повторила она тихо, остановившись рядом и облокотившись о перила усталым жестом. – Могло быть значительно хуже, девочка. Гораздо хуже. Если бы не Алистор, мы бы все сейчас кормили рыб на дне, а не стояли здесь и считали потери.

Посмотрела на меня внимательно, изучающе, словно пыталась прочесть что‑то в моём лице.

– Тот капитан пиратов – с фиолетовым глазом. Ты его заприметила там, на мостике их корабля?

Я молча кивнула, не доверяя своему голосу, способному предать меня дрожью.

Рэдли нахмурилась, разглядывая моё выражение с той проницательностью, приходящей с десятилетиями жизни на море.

– Коракс Кровавый Прилив, – произнесла она с нескрываемым отвращением, и само имя, казалось, оставляло горький привкус у неё во рту. – Самый опасный и беспринципный ублюдок на всех этих водах. Пират, работорговец, хладнокровный убийца, не оставляющий свидетелей. Лет сто назад он сжёг мой самый первый корабль дотла, превратил его в плавучий костёр. Двадцать три человека моего экипажа сгорели заживо в своих каютах. Я выжила только потому, что успела прыгнуть за борт раньше, чем огонь добрался до меня.

Её пальцы с силой сжались на деревянных перилах.

– Долгие годы я думала, что его давно повесили в каком‑нибудь портовом городе за все его преступления, что справедливость наконец настигла этого монстра. Но нет, оказывается, тараканы живучи, а этот – особенно живуч и изворотлив.

Она криво усмехнулась, с горькой иронией.

– Впрочем, после побоища, устроенного Алистором его флоту, я очень сильно сомневаюсь, что Коракс осмелится сунуться к нам ещё хотя бы раз. Даже Кровавый Прилив не настолько безумен и самоуверен, чтобы дважды связываться с разъярённым Королём Света.

Она похлопала меня по плечу тяжёлой ладонью – дружески, почти по‑отечески.

– Иди, девочка. Отдохни пока можешь. Завтра нас ждёт долгий день работы по восстановлению корабля, и рук понадобится много.

Развернулась и направилась к штурвалу размеренным шагом капитана, никогда не показывающего усталости перед командой.

Я осталась стоять у борта ещё на несколько долгих минут, глядя на тёмную воду, поглотившую семерых и хранившую теперь их тела в своих холодных глубинах.

Пусть море будет добрее к ним, чем была жизнь.

***

Ночь опустилась на израненную «Серебряную чайку» тяжёлым пологом.

Я сидела на краю койки, скрестив ноги, и смотрела на Лиса.

Он спал – глубоко, неподвижно, только грудь поднималась и опускалась ровными движениями. Вейрон сменил окровавленные простыни на чистые, промыл рану, забинтовал грудь белой тканью, уже начавшей проступать тёмными пятнами в центре.

Лицо было бледным, но не мертвенным. Губы порозовели. Под кожей слабо просвечивало то самое свечение – признак того, что магия Света работала, исцеляла изнутри.

Чёрные вены на шее начали бледнеть, отступать медленно, отвоёвывая территорию дюйм за дюймом.

Он выживет.

Я повторяла это про себя снова и снова, как мантру, пытаясь убедить сердце, всё ещё колотившееся слишком быстро, руки, всё ещё дрожавшие.

Он выживет. Рэдли сказала. Вейрон подтвердил. Магия работает.

Но страх не отпускал. Сидел тяжёлым комом в груди, сжимал горло, не давал вдохнуть полной грудью.

Я чуть его не потеряла.

Сначала в воде, когда тонула, и связь оборвалась на страшную секунду, когда я чувствовала его панику, ужас, пронзавший насквозь.

А потом здесь, на койке, когда кровь лилась, не останавливаясь, и глаза закрывались, уходя в темноту.

Оба раза я думала, что это конец.

И оба раза осознавала, что потерять его – невыносимо.

Когда это произошло? Когда я перестала видеть в нём только средство добраться до Джаспера? Когда он стал... важен?

В хижине, когда я проснулась в его объятиях и подумала, что это Джаспер?

Во Дворе Света, когда его племянники и Кейт обняли меня, дав мне за годы первое ощущение семьи?

На корабле, когда он ходил по палубе с босыми ногами и ветер трепал рыжие волосы, а я не могла оторвать взгляда?

Или сегодня, когда он телепортировался в воду, раненый, истекающий кровью – чтобы вытащить меня?

Я не знала точного момента. Знала только, что это случилось.

И теперь, глядя на его спящее лицо, на бледную кожу, на бинты, скрывавшие рану – я чувствовала что‑то тёплое и пугающее одновременно, разраставшееся в груди, заполнявшее пустоту, жившую там годами.

Привязанность.

Не любовь. Ещё не любовь. Я любила Джаспера. Любила десять лет. Ждала его, искала, готова была пройти через ад ради него.

Но это... это было что‑то другое.

Что‑то не менее сильное, но иное по природе.

Словно Лис пробрался под кожу, проник в места, о которых я не знала, и начал заполнять их – своими усмешками, шутками, теплом, заботой, прятавшейся за маской игривого трикстера.

И я не сопротивлялась так яростно, как должна была.

Рука потянулась сама – осторожно, медленно – и пальцы коснулись его лица.

Погладили линию скулы, казавшейся слишком острой теперь. Провели по щетине на подбородке – колючей, неровной. Скользнули к виску, убрали прядь рыжих волос, упавшую на лоб.

Кожа была тёплой, живой.

Связь пульсировала между нами – слабо, но стабильно. Я чувствовала его сон – глубокий, без сновидений, целительный. Боль притупилась, превратилась в глухое давление. Магия текла медленными волнами, латая повреждения клетка за клеткой.

Он в порядке.

Выдох вырвался дрожащим – облегчение, усталость, накрывшая разом, как только адреналин выгорел.

Я вымоталась до полного истощения – физически и эмоционально. Тело болело, мышцы ныли от напряжения, нужно было поспать.

Но я не могла заставить себя встать, и вновь уйти, оставить его одного.

Страх шептал – что если он проснётся и ему станет хуже? Что если яд вернётся? Что если связь ослабнет и я не почувствую вовремя?

Глупые страхи, иррациональные. Рэдли сказала, что он стабилен, Вейрон подтвердил.

Но они не отпускали.

Я легла рядом – осторожно, стараясь не потревожить, не задеть раненую сторону. Устроилась на левом боку, лицом к нему, оставив дюйм между нашими телами.

Смотрела на его лицо в полумраке каюты, освещённое только тусклым светом лампы, качавшейся под потолком в ритме волн.

И слушала ровное, спокойное дыхание.

Связь баюкала тихим гулом – как колыбельная, певшаяся матерями детям, как сердцебиение, услышанное в утробе. Глаза начали закрываться сами.

Я пыталась бороться, заставить себя бодрствовать, но усталость была сильнее.

Последняя мысль перед тем, как провалиться в темноту:

Он в порядке. Мы оба в порядке.

И этого достаточно.

***

Проснулась от тепла, окутавшего со спины, разлившегося по коже успокаивающей волной.

И от веса руки, лежавшей на талии.

Я замерла, не открывая глаз, пытаясь понять, что происходит. Сознание всплывало медленно, продираясь сквозь толщу сна, собирая кусочки реальности.

Каюта. Койка. Лис.

Мы легли порознь. Я – на краю, он – в центре, между нами было пространство.

Но теперь...

Теперь его тело прижималось к моему сзади – плотно, полностью, от плеч до бёдер. Грудь упиралась в мою спину, живот прижат к пояснице, ноги переплелись с моими под одеялом.

Рука обнимала за талию – тяжёлая, но не давящая, держала крепко, словно даже во сне он боялся, что я исчезну.

Дыхание обжигало затылок тёплыми ровными выдохами.

Он спал.

Глубоко, судя по ритму дыхания. Но придвинулся во сне, нашёл меня, прижался – инстинктивно, неосознанно.

Искал тепла, близости, безопасности. Или просто привык спать не один.

Моё сердце забилось быстрее – предательски, неконтролируемо.

Это было... интимно.

Не как в его каюте, когда мы занимались сексом – тогда это была сделка, игра, исследование границ. Физическое без эмоционального. Безопасное, потому что я могла убедить себя, что это ничего не значит.

Но это... это было опаснее.

Лежать так, обнимаясь, без секса, без страсти, списываемой на похоть – просто спать рядом, искать тепло друг друга, переплетаться во сне...

Это делают люди, которые важны друг другу. Которые доверяют. Которые привязаны.

Я должна была отодвинуться. Осторожно высвободиться, отползти на край койки, восстановить дистанцию.

Но лежала, чувствуя каждую линию его тела, каждый вдох, тепло кожи... и не двигалась.

Потому что это было... хорошо. Тепло, безопасно, правильно. Как будто именно здесь я должна быть.

Идиотская мысль, опасная.

Я люблю Джаспера. Еду спасать Джаспера. Он ждёт меня в Карброке, возможно в клетке, возможно раненый, точно напуганный.

А я лежу в объятиях другого мужчины и чувствую себя... спокойно.

Вина кольнула остро, заставила сжаться.

Что со мной не так?

Как я могу?

Но рука на талии сжалась крепче – неосознанно, рефлекторно, – и Лис пробормотал что‑то невнятное во сне, прижался ближе, уткнулся носом в мои волосы.

Тело снова расслабилось, довольное, успокоенное.

Через связь я чувствовала его сон – всё ещё глубокий, целительный, но теперь... светлее. Теплее. Словно моё присутствие влияло на него даже в бессознательном состоянии, прогоняло остатки боли, делало отдых полноценнее.

И я поняла, что не смогу уйти.

Не потому что физически не могу высвободиться – хотя его хватка крепкая, но я справилась бы.

Потому что не хотела причинять ему дискомфорт. Даже такой маленький, как проснуться и обнаружить, что тепло ушло.

Он вытащил меня из воды. Чуть не умер ради этого.

Самое малое, что я могу сделать – позволить ему спать спокойно.

Так я убедила себя. Закрыла глаза, позволила дыханию замедлиться и синхронизироваться с его ритмом.

И провалилась обратно в сон – тёплый, безопасный, без кошмаров.

Но я ошибалась.

Кошмар пришёл – не сразу, а когда сон углубился, затянул в темноту.

Фиолетовый глаз, серая кожа. Усмешка, полная холодного торжества. Коракс Кровавый Прилив стоял на палубе своего корабля и смотрел прямо на меня. И шептал сквозь расстояние, сквозь сон:

«Я знаю, куда ты плывёшь, маленькая девочка. Карброк. Я буду ждать.»