Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 73 (всего у книги 188 страниц)

Но ноги не слушались. Он пополз вперёд на коленях, волоча себя по полу, протягивая руку, словно мог дотянуться до неё через расстояние, через пропасть, что легла между ними.

– Прошу… – голос сломался полностью, превратился в хриплый шёпот. – Не уходи…

Фальшивая Кейт остановилась на пороге портала и обернулась. Посмотрела на него последний раз.

На короля, стоящего на коленях.

На мужчину с протянутой рукой, с лицом, искажённым болью.

На того, кто когда‑то был гордым, высокомерным, непобедимым.

А теперь был просто… сломлен.

Она холодно усмехнулась.

– Прощай, Оберон, – произнесла она, и в голосе не было ни капли тепла. – Я возвращаюсь в мир смертных. Не ищи, не приходи, не присылай гонцов. – Голос стал тише, но жёстче. – Это всё было весёлым приключением. Не больше.

Она шагнула к порталу.

– И не обижай Алистора, – добавила она через плечо легко, небрежно. – Он классный.

Золотой свет вспыхнул ослепительно и заполнил коридор, отбрасывая длинные тени на стены.

Она шагнула внутрь.

– Кейт! – голос сорвался. – Я люблю тебя!

Слова вырвались сами, ярые и отчаянные, полные такой боли, что воздух задрожал.

Но портал уже схлопывался.

Золотой свет померк, сжался в точку и исчез, не оставив ничего, кроме золотых искр, медленно тающих в воздухе, словно пепел сгоревших надежд.

Оберон замер на коленях, рука всё ещё протянута вперёд, туда, где секунду назад была она.

Тишина.

Долгая, гнетущая, бесконечная.

Рука медленно, безвольно упала. Словно все силы покинули его.

Голова опустилась, подбородок коснулся груди. Золотые волосы закрыли лицо. Плечи задрожали и согнулись под невидимым грузом.

Он сидел на холодном мраморном полу среди осколков разбитого графина и капель крови, что стекали с его ладоней.

Один.

Покинутый.

Разрушенный.

Слуги замерли в отдалении, испуганные и не смеющие приблизиться. Стражники переглянулись, но никто не двинулся с места.

Король Лета стоял на коленях посреди коридора своего дворца.

И впервые за все столетия своего существования выглядел… человеком.

Смертным.

Сломленным болью, которую не залечить магией.

Грудь вздымалась судорожно, дыхание срывалось, превращалось в хриплые всхлипы, что он пытался подавить, но не мог.

– Я люблю тебя, – прошептал он снова в пустоту, и голос дрогнул, сломался окончательно, превратился в рыдание. – Я люблю тебя…

Слова повторялись снова и снова, как молитва, как заклинание, что должно было вернуть её, но возвращало только эхо.

Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони глубже, прорезая плоть. Кровь потекла ручейками, капала на пол, смешиваясь с осколками.

– Я люблю тебя, – ещё тише, ещё безнадёжнее. – Боги… я люблю тебя…

Тело содрогнулось, и он согнулся пополам, лоб коснулся холодного мрамора. Руки обхватили голову, пальцы впились в волосы, словно пытаясь вырвать боль, что разъедала изнутри.

Плечи тряслись от беззвучных рыданий.

Я видела, как по его шее скатилась одна‑единственная слеза, оставив мокрую дорожку на коже, блеснув в солнечном свете.

Одна слеза.

От того, кто никогда не плакал.

От короля, что правил огнём и летом, что сжигал врагов без колебаний, что носил корону как оружие.

А теперь рыдал на холодном полу, повторяя имя, что больше не вернётся.

– Кейт… – голос сломался в хрип. – Кейт, прошу… вернись…

Но никто не ответил.

Только солнце продолжало литься в окна, золотое и безразличное. Только слуги стояли неподвижно, не смея пошевелиться. Только тишина давила, густая и непроницаемая, как саван.

Стражник у стены шагнул вперёд, протянул руку, словно хотел помочь, поднять короля с пола.

Но остановился.

Отступил.

Потому что на лице Оберона, на том, что было видно сквозь золотые пряди волос, читалась такая боль, такое разрушение, что прикосновение казалось святотатством.

Словно к нему нельзя было притрагиваться.

Словно он должен был пережить это в одиночестве.

Оберон медленно поднял голову, и я увидела его лицо.

Губы дрожали, глаза покраснели, но слёз больше не было. Только пустота. Глубокая, бездонная пустота, что заменила весь свет, всю жизнь, что когда‑то горела в них.

Он посмотрел на место, где исчез портал. Смотрел долго, неотрывно, словно пытаясь силой воли вернуть её.

Но портала не было.

Только золотые искры, что догорали в воздухе.

– Я люблю тебя, – прошептал он последний раз, и голос был таким тихим, таким сломленным, что едва слышался. – Даже если ты меня… не любишь.

Последние слова провалились в тишину, растворились, исчезли.

Он медленно поднялся на ноги, шатаясь, словно раненый зверь. Ноги едва держали. Руки безвольно висели вдоль тела, кровь капала с пальцев на мрамор.

Посмотрел на слуг, на стражников, и лицо окаменело. Стало холодным, мёртвым, словно выбитая из камня маска.

– Уберите это, – произнёс он ровно, кивая на осколки и воду. – И никто… – голос дрогнул, но он сжал челюсть, – никто не смеет говорить о том, что видел.

Он обвёл взглядом замерших стражников у двери. Лицо – маска. Холодная, непроницаемая.

– И скажите моей матери, – добавил он тише, но каждое слово падало как удар молота, – я согласен. Нечего тянуть. Завтра объявим о помолвке. Через три дня – свадьба. Пусть готовится.

Тишина повисла, тяжёлая и звенящая.

Один из стражников – старший, – ударил кулаком в грудь.

– Как прикажете, Ваше Величество.

Оберон развернулся и пошёл прочь по коридору медленно, тяжело, волоча ноги, словно каждый шаг давался через силу.

Спина была прямой, плечи расправлены.

Но я видела.

Видела, как пальцы дрожат. Как голова слегка опущена. Как шаги неровные, словно он шёл сквозь густой туман, не видя дороги.

Видела короля, что уходил, оставляя за собой кровавые следы.

***

Картинка в зеркале потемнела.

Рябь прошла по поверхности, обратная и затягивающая, словно болотная вода, что втягивает жертву в бездонную глубину. Свет угас, формы растворились и размылись, превратились в серую пелену.

Зеркало снова стало матовым, тёмным и пустым.

Но руны на раме продолжали пульсировать медленно и мерно, как сердцебиение умирающего. Тусклый свет подрагивал, отбрасывая жуткие тени на стены камеры, что казались живыми, что тянулись ко мне костлявыми пальцами.

Холод исходил от зеркала, не обычный, а магический, древний. Он пополз по полу, коснулся моих ног и поднялся выше, обвился вокруг лодыжек, коленей, бёдер, словно живой, словно змея, что медленно душит добычу.

Запах… боги, запах.

Затхлость, плесень и что‑то гниющее, разлагающееся, мёртвое. Словно зеркало стояло здесь тысячи лет, впитывая страдания тех, кто смотрел в него, питаясь их болью, их отчаянием.

Тошнота подкатила к горлу резко, жгуче. Желудок скрутился в болезненный узел, кислота обожгла пищевод.

Но я едва это замечала.

Я стояла в камере, вцепившись в раму закоченевшими пальцами, и не могла дышать.

Грудь сжалась так сильно, что рёбра затрещали, готовые сломаться. Воздух застрял в горле, превратился в битое стекло, что резало, жгло, душило. Сердце билось слишком быстро, слишком громко, слишком яростно, словно пыталось вырваться из груди и добраться до него, до Оберона, сквозь миры и расстояния.

Слёзы жгли глаза и застилали зрение, текли по щекам горячими ручьями, бесконтрольные и бесполезные. Капали на каменный пол, оставляя тёмные пятна, что расплывались, словно чернильные кляксы.

– Оберон, – прошептала я в пустоту камеры, и голос сорвался в рыдание, захлёбывающееся и отчаянное. – Оберон, прости… это была не я… это была не я…

Слова застряли в горле, задушенные слезами, что не хотели останавливаться.

Я прижалась лбом к холодной поверхности зеркала, и всё тело затряслось мелко и судорожно, словно меня лихорадило.

Колени подогнулись, и я медленно сползла на пол, не отпуская рамы. Пальцы сжимали дерево так сильно, что кости заныли, но я не могла отпустить.

Не могла.

Потому что если отпущу, то потеряю последнюю связь с ним.

Я видела его лицо. Видела боль. Видела, как он стоял на коленях, как тянулся к ней, как рыдал.

Видела, как губы шевельнулись, произнося те слова, что разбили меня окончательно.

«Я люблю тебя».

Он сказал это.

Наконец‑то сказал.

И я слышала. Слышала каждое слово, каждую интонацию, каждый изгиб боли в его голосе.

– Я люблю тебя, – прошептала я в темноту камеры, и голос эхом отразился от каменных стен. – Я люблю тебя, Оберон… я люблю тебя так сильно, что это разрывает меня… я тебя люблю… И я обещаю, что не сдамся. Что не сломаюсь. Что найду способ вернуться, даже если это будет последнее, что я сделаю в этой жизни.

Глава 23

Я не знала, сколько прошло времени. Часы, дни, вечность.

Время в этой камере текло странно, вязко, словно мёд, что застывает на холоде. Секунды растягивались в минуты, минуты в часы, а может, наоборот – сжимались в одно бесконечное мгновение боли и отчаяния.

Не было окон. Не было солнца. Только тусклый свет от грибов по стенам, что просачивался сквозь решётку и отбрасывал длинные дрожащие тени на каменный пол.

Холод пробрался под кожу и засел в костях. Он исходил от зеркала – густой, древний, магический. Обвивался вокруг тела, сковывал движения, делал пальцы неповоротливыми и онемевшими.

Где‑то капала вода. Размеренно, монотонно. Каждая капля словно отсчитывала секунды, что оставались до того момента, когда Морриган вернётся и начнёт творить обещанные ужасы.

Три дня, – прошептал голос в голове. – Три дня до свадьбы. Три дня до того, как Оберон окажется здесь. Три дня до конца.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль вспыхнула острая и резкая, но я не разжала пальцы.

Боль была якорем, напоминанием, что я всё ещё жива. Что я всё ещё могу сопротивляться.

– Не сдамся, – прошептала я в темноту камеры, и голос прозвучал хрипло, сломанно, словно я не говорила целую вечность. – Не сдамся… клянусь…

Слова эхом отразились от стен и растворились в тишине.

Я медленно поднялась на ноги, опираясь на холодную каменную стену. Ноги дрожали, колени подгибались, но я заставила себя встать. Заставила себя двигаться.

Потому что если сдамся сейчас, если позволю отчаянию поглотить меня, то всё кончено.

– Нет, – прорычала я сквозь сжатые зубы. – Не позволю.

Я подошла к решётке и обхватила прутья окровавленными руками. Металл был ледяным, обжигающе холодным. Магия пульсировала в нём – древняя, тёмная, голодная.

Руны, выгравированные на прутьях, светились тусклым зелёным светом. Они шевелились, словно живые, ползли по металлу змеями, переплетались, образовывали узоры, на которые было больно смотреть.

Я прищурилась, пытаясь разглядеть символы. Пытаясь понять, что они означают.

Видящая… я Видящая. Я вижу сквозь гламур, сквозь иллюзии, сквозь магию.

Так смотри, – приказала я себе. – Смотри и разбирайся.

Я сосредоточилась, заставила дыхание замедлиться. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Мир вокруг заострился, стал чётче. Цвета потускнели, словно выцвели, а магия… магия вспыхнула ярко и ослепительно.

Руны на решётке полыхнули зелёным пламенем. Нити магии тянулись от них во все стороны – к стенам, к полу, к потолку, к зеркалу.

Паутина.

Огромная, сложная, безупречная паутина заклинаний, что опутывала всю камеру.

– Твою мать, – выдохнула я, и холодок пробежал по спине.

Это была не просто тюрьма. Это была ловушка, созданная кем‑то, кто знал, что делает. Кем‑то древним и могущественным.

Нити магии пульсировали в такт друг другу, словно живое существо. Каждая руна была узлом в этой паутине. Если вырвать один узел, остальные компенсируют. Если попытаться сломать прутья силой, магия ударит в ответ.

Я видела это. Чувствовала каждой клеткой.

Найди центр – разрушишь всё.

Я сосредоточилась, всматриваясь в переплетение нитей. Следила за каждой, прослеживала путь, искала источник.

И нашла.

Угол.

Дальний угол камеры, где стена встречалась с полом.

Там, в тени, почти незаметная, пульсировала руна. Она была меньше остальных, тусклее, словно выцветшая от времени. Но именно к ней стекались все главные нити паутины, прежде чем уйти дальше – к зеркалу, к решётке, к потолку.

Якорь.

Это была точка привязки всей структуры заклинания.

Если разрушить её…

Я отпустила решётку и бросилась к углу, падая на колени. Руки дрожали, когда я протянула их к руне.

Символ был выгравирован глубоко в камне, линии заполнены чем‑то тёмным – может, застывшей кровью, может, расплавленным металлом. Магия пульсировала в нём, словно сердцебиение.

Я прижала окровавленные ладони к руне.

Магия ударила мгновенно.

Боль взорвалась в руках, прошила запястья, поднялась по предплечьям. Холод и жар одновременно. Жжение и онемение.

Я вскрикнула, но не отдёрнула руки.

Держалась.

– Разрушься, – прошипела я сквозь боль, давя на руну изо всех сил. – Разрушься, проклятая!

Кровь потекла по линиям символа, заполняя углубления. Руна затрещала. Зелёный свет заколебался, замигал.

Нити паутины, что тянулись от неё, начали дрожать.

– Да! Давай!

Но паутина сопротивлялась.

Остальные руны на стенах и решётке вспыхнули ярче, компенсируя потерю. Магия хлестнула в ответ, ударила волной обжигающего холода.

Кожа на пальцах побелела, покрылась инеем. Боль стала невыносимой, прошила кости, заставила закричать.

Я отдёрнула руки и отшатнулась, прижимаясь спиной к стене. Тяжело дышала, глядя на свои ладони. Пальцы почти не двигались, онемели до локтей. Кровь застыла ледяными каплями на коже.

А руна в углу… медленно восстанавливалась. Трещины затягивались. Свет возвращался.

– Нет, – прохрипела я. – Нет, нет, нет…

Я попыталась встать, но ноги не держали. Упала обратно на колени.

Отчаяние накатило волной, тяжёлой и душной, сдавило горло, не дало дышать.

Не получится. Я не смогу. Магия слишком сильна.

Оберон…

Его лицо возникло перед глазами. Золотые глаза, полные боли. Руки, что тянулись ко мне, но не могли дотянуться.

Прости, – прошептала я мысленно. – Прости меня…

Слёзы хлынули потоком, жгли щёки, капали на окровавленные руки.

– Должен быть способ, – прошептала я в пустоту, и голос сорвался в рыдание. – Должен… пожалуйста…

***

И тут раздался смех.

Тихий, мелодичный, насмешливый.

Он эхом прокатился по камере, заполнил пространство, обвился вокруг меня, словно дым.

Я замерла, сердце подскочило к горлу.

Медленно подняла голову, оглядывая темноту.

– Кто здесь? – выдохнула я хрипло, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. – Покажись!

Смех повторился – звонкий, словно колокольчики на ветру.

– Ох, милая, – произнёс голос, мягкий и полный едва скрываемого веселья. – Ты так стараешься. Это восхитительно. И абсолютно бесполезно.

Голос шёл отовсюду и ниоткуда одновременно. Скользил по стенам, перепрыгивал от угла к углу, наполнял камеру.

– Кто ты? – повторила я громче, сжимая кулаки, игнорируя боль в онемевших пальцах. – Где ты?!

– Где я? – голос протянул слово, смакуя. – Везде, нигде, в стенах, в твоей голове. Имеет ли это значение?

Холодок пробежал по позвоночнику.

– Что тебе нужно?

– Что мне нужно? – голос рассмеялся снова. – Неправильный вопрос, дорогая. Правильный вопрос: что нужно тебе?

Я поднялась на ноги, пошатываясь, оперлась о стену. Ноги еле держали, мир плыл перед глазами, но я заставила себя стоять.

– Выбраться отсюда, – прорычала я. – И спасти Оберона.

– Ах, король, – голос протянул с издёвкой, но в нём прозвучало что‑то… нежное? Почти грустное. – Твой прекрасный сломленный король. Как романтично. Как трагично.

Вспыхнувшая в груди ярость, горячая и злая, прогнала слабость.

– Если ты здесь только для того, чтобы насмехаться, то заткнись и исчезни.

Голос цокнул языком с явным осуждением.

– Какая грубая. А я пытаюсь помочь тебе, между прочим.

Я замерла.

– Помочь?

– Конечно, – голос зазвучал мягче, почти ласково. – Ты хочешь выбраться. Хочешь спасти своего короля. Остановить ведьму. Я могу подсказать тебе как.

Сердце забилось быстрее, но я заставила себя не поддаваться надежде.

– За какую цену?

Голос рассмеялся довольно, одобрительно.

– Умница. Всегда спрашивай о цене.

Пауза. Тишина натянулась, как струна.

– Твоего первенца, – произнёс голос наконец, и слова упали в темноту камеры, словно камни в колодец.

Мир остановился.

Я замерла, уставившись в пустоту перед собой, и несколько секунд просто не могла дышать.

– Что? – выдохнула я наконец, и голос прозвучал странно – глухо, далеко, словно не мой.

– Твоего первенца, – повторил голос спокойно, словно обсуждал погоду. – Когда он или она родится, я приду и заберу дитя. Воспитаю, обучу, сделаю своим.

Что‑то взорвалось в груди. Не холод. Не страх.

Ярость.

Чистая, ослепительная, всепоглощающая ярость.

– Иди нахрен, – сказала я чётко, отчеканивая каждое слово.

Пауза.

Голос, кажется, опешил.

– Что?

– Я сказала, – я повернулась к стене, к темноте, к пустоте, откуда доносился шёпот, и каждое слово прозвучало, как удар стали, – иди… На… Хрен.

– Милая, ты не понимаешь…

– Я прекрасно понимаю, – перебила я сквозь зубы, и ярость вспыхнула в груди белым пламенем. – Ты хочешь украсть моего ребёнка. Моего будущего ребёнка, которого у меня даже нет, которого, может, никогда не будет, но ты хочешь забрать его, как какую‑то гребаную вещь!

– Это не кража, – голос стал холоднее. – Это сделка. Честная сделка.

– ЧЕСТНАЯ?! – Я рассмеялась – истерично, сломленно, и смех эхом отразился от стен. – Ты хочешь забрать у меня ребёнка и называешь это честным?!

– Ты получишь то, что хочешь, – продолжал голос рассудительно. – Свободу. Шанс добраться до Оберона. Шанс остановить ведьму. Всё, о чём просила.

– За цену, которую я НИКОГДА не заплачу! – выкрикнула я, и голос сорвался в крик. – Ты думаешь, я продам своего ребёнка? Моего ребёнка! Чтобы спасти себя?!

– Чтобы спасти Оберона, – поправил голос мягко.

– Иди. К. Чёрту.

Слова вырвались из груди, холодные и окончательные.

– Ты не понимаешь, – голос стал тише, но в нём появилась сталь. – Без моей помощи ты не выберешься. Умрёшь здесь. Оберон женится на Морриган. И всё, что ты пытаешься спасти, рухнет. Она вас убьёт.

– Тогда пусть рухнет! – выкрикнула я, и слёзы хлынули по щекам, горячие и яростные. – Но я не стану тем чудовищем, что продаёт собственного ребёнка! Ни за что! Ни за Оберона! Ни за весь гребаный мир!

Тишина.

Долгая, тяжёлая тишина.

А потом голос произнёс – медленно, задумчиво:

– Интересно… Ты выбираешь несуществующего ребёнка, которого может никогда не быть, вместо мужчины, которого любишь.

– Я выбираю не быть гнилым человеком! – рявкнула я. – Я выбираю не превращаться в монстра, каким бы заманчивым ни было предложение!

Пауза.

– А если Оберон умрёт? – голос стал мягче, но в нём звучало что‑то опасное. – Если Морриган сделает с ним то, что обещала? Сможешь ли ты жить с этим знанием?

Сердце сжалось, боль пронзила грудь так остро, что я согнулась пополам.

Но я выпрямилась. Подняла голову. Вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

– Да, – прошептала я, и голос дрожал, но был твёрдым. – Смогу, потому что я буду знать, что сделала всё, что могла, не продав душу. Не предав того, кто ещё даже не родился.

– Глупая девчонка, – произнёс голос, и в нём прозвучало что‑то похожее на… уважение? Разочарование? – Благородная, упрямая, глупая.

– Может быть, – я повернулась к решётке, к рунам, что пульсировали тусклым светом. – Но это мой выбор.

– Тогда умри здесь, – голос стал равнодушным. – С чистой совестью, с благородством. Одна, забытая, бесполезная.

– Проваливай, – сказала я тихо, но в голосе была сталь. – И больше не возвращайся.

Смешок – тихий, почти грустный.

– Как скажешь, Видящая. Как скажешь.

Голос растворился в тишине.

И я осталась одна.

Несколько секунд я просто стояла, тяжело дыша, слушая, как сердце колотится в груди.

Потом опустилась на колени перед решёткой.

Руки дрожали. Голова раскалывалась. Тело кричало от боли и усталости.

Но я протянула окровавленные пальцы к ближайшей руне.

– Ладно, – прошептала я в темноту. – Тогда сделаю сама. Без твоей гребаной помощи. Кто бы ты ни был.

И начала распутывать магию.

***

Время растворилось.

Существовали только руны, боль и тьма. Я не знала, сколько прошло. Здесь, в глубине подземелья, не было ни окон, ни света, только вечная тьма и тусклое мерцание магии.

Я просто работала. Нить за нитью. Узел за узлом.

Каждая руна сопротивлялась. Некоторые распутывались относительно легко – минут за десять, за пятнадцать. Другие цеплялись за жизнь, отказывались поддаваться, и я тратила на них по полчаса, пока пальцы не немели, а в голове не начинало стучать так громко, что хотелось закричать.

Боль нарастала с каждой минутой. Голова раскалывалась, словно кто‑то медленно вбивал гвозди в череп. Руки дрожали так сильно, что я едва могла держать их перед собой. Из носа пошла кровь – я вытерла её рукавом, размазав по лицу, и продолжала работать.

Девять рун я сломала. Потом десять. Одиннадцать.

Мир сузился до размеров этой клетки, до светящихся нитей магии перед глазами, до боли, что пульсировала в висках.

Его лицо всплывало в сознании каждый раз, когда я хотела остановиться. Оберон. Его усмешка, его голос, полный сарказма и нежности. Прикосновение его губ к моим. Я не могла позволить Морриган забрать его, сломать – не сейчас, не после всего.

Я стиснула зубы и потянула за очередную нить магии.

Когда я распутала семнадцатую руну, пальцы больше не слушались. Они онемели, кожа содрана до мяса от магии, что жгла при каждом прикосновении. Кровь сочилась из‑под ногтей – липкая, горячая – и капала на камень.

Я рухнула на пол, прижавшись спиной к стене, и закрыла глаза. Передохнуть хотя бы минуту.

Но едва веки опустились, перед внутренним взором опять возник образ Оберона – в белом, стоящий перед троном Морриган, склоняющий голову, произносящий клятвы.

Глаза распахнулись сами собой.

Я поднялась через силу, держась за стену, потому что ноги подкашивались, а в глазах темнело. Вернулась к решётке и продолжила.

Двадцать вторая руна взорвалась без предупреждения.

Магия вспыхнула ослепительным светом, обожгла лицо, отбросила меня назад. Я ударилась затылком о стену, и мир на мгновение потемнел. Когда зрение вернулось, во рту был металлический привкус крови.

Я сплюнула, вытерла губы дрожащей рукой. Осталось две руны. Всего две гребаные руны.

Встала по миллиметру, опираясь на стену, и снова коснулась холодного металла.

Предпоследняя руна поддалась не сразу. Нити цеплялись, завязывались в новые узлы, отказывались распутываться. Я тянула, ломала, разрывала их силой воли, и боль в голове стала такой острой, что перед глазами всё поплыло. В ушах зазвенело – высоко, пронзительно. Желудок свело судорогой, к горлу подкатила тошнота.

Но я не отпустила. Держалась, пока последняя нить не оборвалась и свет руны не погас.

Осталась одна. Последняя.

Я уставилась на неё, тяжело дыша. Руки дрожали так сильно, что я едва могла поднять их. Голова раскалывалась. В глазах двоилось.

Протянула израненные пальцы и коснулась магии.

Она ударила – сильнее, чем все предыдущие.

Боль пронзила насквозь, от кончиков пальцев до самого сердца, выжгла всё внутри, оставив только пустоту и огонь. Я закричала, но не отпустила. Не сейчас. Не когда я так близко.

Потянула изо всех сил.

Нити заплясали перед глазами, затрепетали, начали распутываться – мучительно медленно. Свет стал ярче. Ослепительным.

Давай, давай, давай…

Руна на решётке вспыхнула и погасла.

Паутина заклинаний обрушилась.

Нити магии, что связывали все руны камеры воедино, затрепетали, задрожали – и начали рваться. Одна за другой руны на стенах, на полу, на потолке гасли цепной реакцией, что я запустила. Последней погасла якорная руна в углу – та самая, с которой я начинала.

Она вспыхнула ослепительно, словно крохотная звезда, и беззвучно взорвалась.

Магия растворилась.

Я рухнула на пол, и слёзы хлынули потоком, смешались с кровью на лице. Я сделала это. Сломала всю гребаную паутину.

Несколько секунд я просто лежала, задыхаясь, слушая, как сердце колотится в груди. Потом поднялась – насильно, через боль. Ноги подкашивались, мир качался, но я доползла до решётки и вцепилась в прутья кровоточащими руками.

Металл больше не жёг и не отталкивал.

Магия мертва.

Я толкнула решётку изо всех сил.

Она не двинулась.

Холод сковал грудь. Я толкнула сильнее, навалившись всем весом и ничего. Подняла взгляд – и внутри всё оборвалось.

Засов.

Простой железный засов снаружи клетки.

Магия больше не держала решётку, но физический замок оставался, насмехался надо мной своей простотой.

– Нет, – прошептала я, и голос сорвался. – Нет, нет, нет…

Я дёрнула решётку, ударила по прутьям ладонями. Боль взорвалась в руках, но я не чувствовала её. Била снова, снова, пока кожа не лопнула, пока новая кровь не потекла по пальцам.

Решётка даже не дрогнула.

Попыталась просунуть руку между прутьями – дотянуться до засова. Пальцы проскользнули на половину ладони, но дальше застряли. Запястье впилось в металл, кожа натянулась, заскрипела. Я дёрнула руку назад, и острая боль прошила кисть.

Не достать. Ни за что не достать.

– ПОМОГИТЕ! – заорала я в темноту подземелья, и голос прозвучал хрипло, сломанно. – КТО‑НИБУДЬ! ПОЖАЛУЙСТА!

Эхо отразилось от стен и растворилось в тишине.

Никто не ответил.

Всю ночь. Всю гребаную ночь я распутывала эту магию – по узелку, по нитке, пока руки не превратились в кровавое месиво, пока голова не начала раскалываться.

И всё равно недостаточно.

Ноги подкосились, и я рухнула на колени, прижавшись лбом к холодному металлу. Слёзы жгли глаза, катились по щекам, капали на пол.

Оберон… прости меня.

Тело больше не слушалось. Боль поглотила всё – руки, голову, каждую клетку. Усталость навалилась свинцовым грузом, придавила к холодному камню.

Я легла на ледяной пол, свернувшись калачиком, и прижала изуродованные руки к груди. Холод подземелья пополз внутрь, обвился вокруг сердца, сковал лёгкие. Слёзы высохли на щеках. Дыхание стало поверхностным, едва различимым.

Прости, – прошептала я в темноту последний раз, и голос прозвучал так тихо, что почти растворился. – Я правда… пыталась…

Мир поплыл перед глазами. Звуки стали приглушёнными, далёкими – словно я провалилась под воду. Руки не двигались. Ноги словно налились свинцом. Веки стали невыносимо тяжёлыми.

Я попыталась открыть глаза. Не смогла.

Тьма накатила волной – мягкая, неумолимая, беспощадная.

И я перестала сопротивляться.

Провалилась в небытие.

***

Меня разбудил холод. Не тот, что уже давно поселился в моих костях и стал их частью, а новый, ползущий и живой, будто чьи‑то ледяные пальцы медленно скользили по позвоночнику, оставляя за собой дорожку мурашек. Я попыталась пошевелиться, но тело отказывалось слушаться – каждая мышца горела и превратилась в камень. Боль пульсировала в руках, глубокая, жгучая, от кончиков пальцев до самых плеч, и я на мгновение забыла, где нахожусь и почему не могу двигаться.

А потом вспомнила.

Руны… Магия… Распутывание заклинания всю ночь.

Засов, который так и остался закрытым.

Оберон.

Его имя эхом отозвалось в груди, и что‑то внутри меня сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Я медленно открыла глаза, и мир поплыл перед взглядом – размытый, нечёткий, точно я смотрела сквозь толщу мутной воды. Пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем зрение прояснилось настолько, чтобы я смогла разглядеть источник холода, что разбудил меня.

Зеркало.

Оно светилось.

Не тем тусклым, мертвенным светом, что исходил от грибов на стенах. Нет, это был живой свет – серебристый, пульсирующий, как будто у зеркала было собственное сердцебиение. Туман клубился на его поверхности, медленно, почти гипнотически, образовывал узоры, что тут же растворялись и возникали снова. Магия наполнила камеру – густая, древняя, почти осязаемая – и я почувствовала, как она обвивается вокруг меня, тянет к себе, требует внимания.

Что‑то глубоко внутри меня – там, где ещё оставались какие‑то инстинкты самосохранения – закричало, чтобы я отвернулась, закрыла глаза, не смотрела.

Но я не могла.

Потому что туман начал рассеиваться, будто невидимые руки осторожно раздвинули серебристую завесу, и сквозь него начал проступать образ. Сначала он был размытым, нечётким, как отражение в воде, по которой прошла рябь. Потом всё яснее, резче, пока не стало настолько реальным, что я почувствовала запах.

Розы.

Сладкий, приторный аромат белых роз, смешанный с чем‑то ещё – вином, мёдом, магией – от которого закружилась голова.

Нет.

Слово прошептала беззвучно, но зеркало не слушало. Оно продолжало показывать, знало, что это именно то, что разобьёт меня окончательно.

***

Бальный зал раскинулся передо мной во всей своей ослепительной роскоши – огромный, величественный, залитый золотым светом тысячи парящих огоньков, что кружились под высокими сводчатыми потолками, как упавшие звёзды, пойманные в ловушку. Они отбрасывали блики на мраморные колонны, украшенные резьбой, на хрустальные люстры, что свисали гроздьями застывшего света и мерцали при каждом движении воздуха. Музыка лилась откуда‑то сверху – мелодичная, почти гипнотическая, и я не могла понять, играли ли это инструменты или сама магия пела своим древним голосом.

Гости танцевали на паркете – десятки, сотни фейри в масках, в платьях из шёлка и бархата, в коронах из живых цветов и драгоценных камней, что сияли ярче любых звёзд. Они двигались плавно, парили над полом, и каждое их движение было слишком совершенным, слишком красивым, чтобы быть человеческим. Смех звенел в воздухе – лёгкий, беззаботный, жестокий в своём веселье.

Вдоль стен свисали гирлянды из белых роз – сотни, тысячи бутонов, что раскрывались прямо на глазах, источая тот самый аромат, от которого кружилась голова и становилось трудно дышать. Золотые ленты вились между ними, переплетались в сложные узоры, мерцали при свете свечей. Столы стояли вдоль стен, уставленные бокалами вина, что искрилось как жидкое золото, блюдами с фруктами и сладостями, украшенными съедобными цветами.

Это был бал, праздник, объявление.

И я знала – с той ужасающей определённостью, что приходит, когда все части головоломки вдруг складываются в одну картину – что именно собираются объявить.

Я узнала это место. Тронный зал Оберона. Сердце Летнего Двора.

Музыка начала стихать, становилась тише, медленнее, и толпа танцующих фейри начала расступаться, образовывая широкий проход к центру зала. Я видела, как они поворачивают головы, как шепчутся за масками, как улыбки расцветают на их губах – довольные, любопытные, предвкушающие зрелище.

И тогда я увидела его.

Оберон стоял у подножия трона, и дыхание оборвалось.

Он был одет в белое – цвет, который я никогда не видела на нём раньше – и это сделало его похожим на призрак, на видение, на что‑то нереальное и недостижимое. Туника из тончайшего шёлка облегала широкие плечи и ниспадала мягкими складками до самого пола. Золотые нити были вышиты по краям – узоры солнечных лучей и дубовых листьев, что мерцали при каждом движении света. Плащ цвета расплавленного янтаря струился с его плеч, волочился по мраморному полу золотым потоком. На груди красовалась массивная брошь в форме солнца, усыпанная топазами, в которых горел живой огонь.