Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 105 (всего у книги 188 страниц)

Я сглотнула, собираясь с духом, и слова вырвались – не от ярости, не от обиды, просто от любопытства, давившего изнутри, требовавшего ответов, пока ещё был шанс их получить.

– Самайн, – сказала я тихо, но достаточно твёрдо, чтобы она услышала. – Та ночь. Ты знала, что я попаду в подгорье?

Дейрдре замерла, и что‑то мелькнуло в голубых глазах – вина, удивление, страх, – но исчезло так быстро, что я не успела разобрать.

– Знала, – ответила она просто, без колебаний, без попыток солгать или увильнуть. – В Самайн лианан ши всегда тянет к местам силы. Это инстинкт, древний, пробуждающийся в эту ночь, когда граница между мирами истончается. Я не могла остановить его, сколько бы ни пыталась.

Она сделала шаг ближе, и взгляд стал серьёзнее.

– И знала, что там могут быть фейри. Они празднуют в Самайн. Всегда празднуют. Это их священная ночь, как и наша.

Я смотрела на неё, переваривая слова, и внутри что‑то холодело, несмотря на тепло напитка, разливавшегося по телу.

– Значит, ты позволила мне пойти, – выдохнула я медленно. – Зная, что мы можем встретиться. Что может случиться... обряд. Метка. То, что случилось между нами.

Дейрдре кивнула, и на лице не было стыда, не было сожаления – только спокойствие человека, принявшего своё решение давно и не раскаивающегося.

– Позволила. Потому что знала – рано или поздно ты найдёшь путь в Подгорье, Мейв. С моей помощью или без неё. Твоя природа, твоя сущность тянули тебя туда с того момента, как ты достаточно повзрослела, чтобы чувствовать зов крови.

Она посмотрела на Рована.

– И лучше было, чтобы рядом оказался кто‑то сильный. Кто‑то, кто сможет защитить тебя от угроз, которые я не могла предвидеть, от врагов, охотящихся на таких, как мы.

Голос стал мягче.

– Он оказался... подходящим. Более чем подходящим.

Слова легли между нами, и я не знала, что чувствовать – обиду, что мной манипулировали, благодарность, что она думала наперёд, или предательство, что даже тот момент, казавшийся моим выбором, был на самом деле чьим‑то планом.

Но успокаивающий напиток делал всё мягче, размывал острые края эмоций, превращал ярость в лёгкое недовольство, страх – в любопытство.

– Понятно, – выдохнула я, и удивилась тому, как спокойно прозвучал мой голос.

Дейрдре коснулась моей руки – тепло, утешающе.

– Я делала то, что считала правильным, Мейв. Всегда. Даже если ошибалась. Даже если методы были... спорными.

Я кивнула, и это был ответ, прощение, принятие – всё сразу, потому что, несмотря ни на что, она любила меня, заботилась обо мне, жертвовала ради меня.

– Знаю.

И это была правда.

Дейрдре вышла, оставляя меня с Рованом, всё ещё стоявшим у двери, молчаливым, но менее напряжённым, чем был.

Я посмотрела на него, и наши взгляды встретились.

– Ты веришь ей? – спросила я тихо.

Рован молчал долго, и по лицу невозможно было прочесть, что он думал, что чувствовал, но по связи я ощущала – борьбу, ожесточённую, внутреннюю, как война между инстинктом и разумом.

Наконец он выдохнул – тяжело, словно слова вырывались против воли, – и сел рядом со мной. Руки легли на колени, пальцы напряглись.

– Не знаю, – признал он, и голос был хриплым. – Может, они говорят правду. Может, действительно их мир не такой ужасный, каким его описывают в книгах, в легендах, передаваемых из поколения в поколение при дворах.

Он провёл рукой по лицу – жест усталый, слишком человечный для того, кто всегда держался непробиваемо.

– Я и народ Подгорья давно не встречали лианан ши. Сотни лет, может, больше. Их уничтожали – методично, безжалостно, устраивали охоты, выжигали поселения. Были гонения, не прекращавшиеся, пока почти все не исчезли, не спрятались так глубоко, что даже следа не осталось.

Он посмотрел в окно, на мужчин, смеявшихся у костра, на пары, державшиеся за руки.

– И я понимаю, почему это происходило. Не только из‑за моих людей, которые становились безвольными марионетками, превращались в пустые оболочки, существовавшие только ради того, чтобы служить, питать, умирать медленно и мучительно.

Голос стал тише, жёстче, и в нём прозвучало что‑то болезненное.

– Я понимаю это из‑за себя. Из‑за того, что чувствую каждый день с тех пор, как ты поставила на мне эту метку.

Он повернулся ко мне, и в янтарных глазах было что‑то сырое, незащищённое, прятавшееся до этого момента.

– Ты внутри меня, Мейв. Постоянно. Твои эмоции, твои желания, твой страх, твоя радость – я чувствую всё, словно это моё собственное. И иногда не могу отличить, где кончаются твои чувства и начинаются мои.

Рука легла на грудь, где под кожей пульсировала метка.

– Это пугает. Потому что я привык контролировать себя. Свои эмоции. Свои решения. А теперь... теперь не знаю, мои ли это решения. Или твои, просочившиеся сквозь связь, заставляющие меня хотеть того, чего не хотел бы сам.

Он замолчал, и тишина была тяжёлой, звенящей.

– Когда вижу тебя в опасности, – продолжил он, – что‑то внутри взрывается. Ярость. Страх. Отчаяние. Настолько сильные, что не могу думать ни о чём, кроме как защитить тебя, спасти, даже если это будет стоить мне жизни. И не знаю – это я хочу защитить тебя? Или метка заставляет хотеть?

Он посмотрел на меня, и в глазах была мольба.

– Когда ты рядом, мир имеет смысл. Когда ты далеко – всё теряет цвет, словно кто‑то выпил жизнь из реальности. И я не знаю – это любовь? Или проклятие, наложенное на меня той ночью, когда ты не понимала, что делала?

Слова ударили, и я не могла дышать, не могла ответить, потому что не знала ответа.

Не знала, что правда – его чувства или магия, связывавшая нас.

– Поэтому я понимаю, – закончил он тихо, – почему лианан ши уничтожали. Потому что никто не хочет терять себя. Даже ради того, кто... ради того, кто важен.

Он не договорил, но я услышала слово, не произнесённое вслух:

Ради того, кого любишь.

Я взяла его руку в свою.

– Я не хотела. Не хотела ставить метку. Не хотела связывать тебя против воли.

Мой голос надломился.

– Рианна научит меня, и я сниму её.

Рован смотрел на меня долго, и борьба в его глазах была такой яростной, что я видела каждую секунду, каждое сомнение.

Наконец он медленно кивнул.

– Один вечер. Посмотрим, что будет.

Я кивнула в ответ.

Один вечер.

Что может случиться за один вечер?

Глава 16

Мы вышли, и люди обернулись, увидели нас, и улыбки расцвели на лицах – искренние, тёплые, приветливые, словно встречали давно потерянного члена семьи, вернувшегося наконец.

– Добро пожаловать! – крикнула одна из женщин, и другие подхватили, и аплодисменты прокатились волной.

Рианна стояла у костра, и когда наши взгляды встретились, она улыбнулась – не холодно, как раньше, а тепло, почти застенчиво.

– Иди, – сказала она, махая рукой. – Садись. Ешь. Сегодня мы празднуем. Возвращение.

Нас усадили за стол – на почётные места, откуда было видно весь круг, всех людей, – и тарелки мгновенно заполнились едой.

Жареное мясо, таявшее на языке, сочное и пряное. Овощи, запечённые с ароматными незнакомыми травами. Хлеб – свежий, тёплый, с хрустящей корочкой и мягкой серединой. Фрукты: яблоки, груши, виноград, лопавший на языке сладким соком.

И вино.

Тёмное, густое, наполняющее кружку почти до краев. Я сделала глоток – сладкое, с лёгкой горчинкой, согревающее, опьяняющее, – и ещё, и ещё, и с каждым глотком мир становился мягче, теплее, менее пугающим.

Рядом Рован сидел молча. Я видела, как он взял свою кружку, понюхал содержимое, нахмурился. Но все вокруг пили, смеялись, и ничего страшного не происходило. Он сделал осторожный глоток. Потом ещё. Плечи опустились, челюсть разжалась, руны на коже светились тише.

Он расслаблялся.

Мы оба.

Рианна поднялась, подняла свою кружку, и все замолчали, обернувшись к ней.

– Сёстры, – начала она, и голос разнёсся по поляне, наполненный силой, властью, но и чем‑то тёплым. – Сегодня особенный день. День, которого я ждала десятилетиями.

Она посмотрела на меня.

– Моя дочь вернулась. Та, которая была украдена, скрыта, потеряна для нас. Но теперь она здесь. И мы приветствуем её. Как семью. Как кровь.

Аплодисменты, крики одобрения.

Рианна подняла кружку выше.

– За возвращение! За семью! За то, что мы снова целые!

– За возвращение! – подхватили остальные, и кружки поднялись, и все выпили разом.

Я пила вместе с ними, и тепло разлилось по телу, в голове закружилось приятно, легко.

Музыка заиграла снова – громче, быстрее, – и кто‑то начал танцевать. Парочки кружились вокруг костра, смеялись, и в их движениях была свобода, радость, жизнь.

Рован, сидевший рядом, допил своё вино и обернулся ко мне. Его взгляд скользнул по моему лицу – изучающий, оценивающий.

– Ты почти ничего не ела, – заметил он, и в голосе прозвучала забота, смешанная с упрёком. – Нужно больше. Ты до сих пор истощена после всего, что произошло.

Он встал, не дожидаясь ответа, и кивнул в сторону большого котла, висевшего над костром, источавшего аромат, от которого текли слюнки.

– Сейчас принесу что‑то горячее. Не двигайся.

И ушёл – через толпу, к костру.

Рианна, стоявшая неподалёку, словно только и ждала этого момента, подошла и скользнула на освободившееся место – плавно, почти незаметно, как тень занимает пространство, оставленное светом.

– Как ты? – спросила она мягко, и рука легла поверх моей на столе. – Чувствуешь себя лучше?

Я кивнула, не доверяя голосу.

Странно, но да. Чувствовала себя... легче.

– Хорошо, – выдохнула Рианна, и её глаза изучали моё лицо, будто запоминали каждую черту. – Ты выросла красавицей. Вылитая я в твоём возрасте.

Рука потянулась, и пальцы коснулись моей щеки – легко, осторожно.

– Жаль только волосы, – добавила она, глядя на неровные пряди. – Что с ними стало? Почему так неровно? Человеческая мода?

Я застыла, и рука инстинктивно потянулась к волосам.

Воспоминание вспыхнуло – мёртвый лес, болотная дева, холодный нож.

– Нет, – выдавила я. – Не мода. Была цена, которую пришлось заплатить.

Она кивнула с пониманием.

– Не переживай. Одно из преимуществ быть лианан ши – красота, подаренная нашей богиней. Волосы, кожа, тело – всё восстанавливается быстрее, чем у людей, чем у обычных фейри. Через месяц, может, два, волосы отрастут и станут длинными, красивыми. Ещё лучше, чем были.

Тепло её ладони было успокаивающим, почти материнским.

Через толпу я видела Рована – он стоял у котла, зачерпывая что‑то деревянным половником в миску, но рыжеволосая девушка – Хельга, кажется, – подошла к нему, улыбаясь, заговорила о чём‑то, жестикулируя, и он остановился, повернулся к ней, отвечая.

Рианна проследила за моим взглядом и улыбнулась.

– Хельга всегда была разговорчивой. Заболтает кого угодно.

Она налила себе вина из кувшина на столе, отпила.

– Знаю, у тебя много вопросов, – продолжила она. – И я отвечу на все. Честно. Без лжи. Но завтра, когда ты отдохнёшь и наберёшься сил. А пока отдыхайте, празднуйте, почувствуйте дух наших традиций.

Она сделала паузу, и её взгляд снова переместился на Рована.

– И, кстати, я одобряю твой выбор.

Я моргнула.

– Выбор?

Рианна кивнула в его сторону.

– Его. Сына Осеннего Двора. Сильный, могущественный. Красивый, надо признать. И преданный тебе настолько, что готов войти в логово врагов, рискуя жизнью, лишь бы ты была в безопасности.

Глаза блеснули.

– Редкость среди фейри такая преданность. Обычно они слишком горды, слишком эгоистичны. А он... смотрит на тебя так, будто ты единственная, кто важен.

Щёки вспыхнули, и я схватила свою кружку, делая большой глоток, чтобы скрыть смущение.

И странно – вино будто становилось слаще с каждым глотком, гуще, обволакивало язык приторным послевкусием. Где‑то далеко, на краю сознания, мелькнула мысль: это неправильно. Но она растворилась прежде, чем я успела ухватиться за неё. Остановиться было всё труднее – каждый глоток тянул за следующим, и голова кружилась приятно, а мир размывался по краям, оставляя чёткими только тепло, музыку, лица.

– Метка связывает нас, – пробормотала я. – Это не обязательно означает, что он...

– Метка усиливает чувства, – перебила Рианна мягко. – Но не создаёт из ничего, дитя. Если бы он ничего не чувствовал, метка сделала бы его покорным, безвольным.

Она указала на Рована.

– А он борется, сопротивляется, сомневается. Это означает, что внутри есть что‑то настоящее, отказывающееся подчиняться магии. Что выбирает тебя не из‑за метки, а вопреки ей.

Слова легли тяжестью, и я посмотрела на него – Хельга всё ещё говорила, но он уже не слушал, смотрел на меня, и в янтаре читалось нетерпение, желание вернуться.

– Хороший мужчина, – добавила Рианна. – Жаль, что метка делает его жизнь сложнее. Но это исправим завтра. Я, как старшая крови, покажу ритуал. Освободите друг друга. И тогда увидишь – останется ли что‑то без магии.

Она встала, похлопав меня по плечу.

– А пока наслаждайся вечером. Ты дома, Мейв. Впервые – по‑настоящему дома.

И ушла, растворившись в толпе.

Рован вернулся с миской – дымящейся, ароматной, – поставил передо мной.

– Ешь. Пока горячее.

Я взяла ложку, и наши пальцы коснулись на мгновение – искра пробежала, метка вспыхнула.

Он поймал мой взгляд, и что‑то тёмное, голодное зажглось в янтаре.

Желание.

Метка пульсировала сильнее, передавая то, что он чувствовал, что сдерживал.

И я поняла – хочу узнать ответ.

Сегодня.

Пока метка ещё связывает нас. Пока есть время.

***

Праздник продолжался, и музыка становилась медленнее, тягучей. Мелодия арфы переплеталась с низким гулом барабана, создавая ритм, проникающий под кожу, заставляющий кровь пульсировать в такт, принуждающий тело двигаться инстинктивно, без разрешения разума.

Я сидела, допивая вино, и смотрела на танцующих – на то, как они сплетались, как тела двигались синхронно, как между ними не оставалось пространства, только жар, дыхание, близость.

Что‑то внутри откликнулось – голод, не осознававшийся до этого момента, тоска по тому, чтобы быть частью этого, частью свободы, читавшейся в каждом движении.

Рован повернулся, и его взгляд переместился по моему лицу – понимающий, знающий.

Метка пульсировала между нами, передавая желание, которое он больше не прятал.

Он встал резко, и рука протянулась – ладонью вверх, приглашение и требование одновременно.

– Танцуй со мной.

Не вопрос. Утверждение.

Я уставилась на протянутую руку, потом на его лицо.

– Ты танцуешь?

Уголок губ дёрнулся.

– Я многое умею, Мейв. Не только править, воевать и бегать по лесам за непослушной девицей.

Щёки запылали жаром, и я взяла его руку, позволяя ему поднять меня, притянуть к себе.

Он повёл меня к кругу танцующих, к костру, и жар от огня облизывал кожу, делая воздух густым, тяжёлым, пропитанным ароматами дыма, вина, цветов, висевших гирляндами над головами.

Рован развернул меня к себе, и руки легли на талию – крепко, уверенно, пальцы впились сквозь ткань свитера, оставляя следы тепла на коже.

Я положила ладони на его плечи, и мышцы под пальцами были твёрдыми, живыми, пульсирующими едва сдерживаемой силой.

Мы начали двигаться – медленно, в такт музыке, – и мир растворился, оставив только нас двоих в пузыре, где время текло иначе, где каждое прикосновение было громче слов, где каждый взгляд был обещанием.

– Когда последний раз танцевал? – выдохнула я, и голос был хриплым.

– Давно. На одном из дворовых праздников. С девушкой из человеческого мира.

Меня кольнула ревность – острая, иррациональная.

– Значит, у тебя слабость к девушкам из мира людей?

Рован усмехнулся – низко, тепло, – и звук прокатился по телу, оставляя дрожь.

– Так получилось. Она хотела вызвать ревность у одного несносного короля. Я помог.

Он притянул меня ближе, убирая последние дюймы, между нами.

– Благородно, – пробормотала я сухо.

– Я известен благородством.

Я фыркнула, и пальцы поднялись выше, к его шее, запутались в медных прядях.

– И где она теперь? Её съели за дерзость?

– Нет. В неё влюбился король Зимнего Двора. Женился. Она королева теперь.

Я замерла.

– Девушка из человеческого мира стала королевой фейри?

– Да. Драматичная история. С охотой, страстями, смертью. Но закончилась хорошо.

Он наклонился, и лоб коснулся моего.

– Значит, возможно, – прошептала я. – Человек и фейри. Вместе.

– Возможно, – выдохнул он. – Если выбирают друг друга.

Тишина легла между нами, тяжёлая.

– И ты? – вырвалось. – Ты выбираешь? Или метка?

Рован замер, и руки обхватили моё лицо.

– Не знаю, где кончается метка и начинаю я. Но когда смотрю на тебя, мир имеет смысл. И плевать на причины. Не хочу терять тебя.

– Я тоже, – прошептала я.

Где‑то далеко, на краю затуманенного сознания, мелькнула мысль: а это точно я говорю? Или вино, сладкое, слишком сладкое, делает слова такими лёгкими?

Но она растаяла прежде, чем я успела ухватиться.

– Тогда не будем, – выдохнул он. – Я выбираю тебя Мейв. Сегодня, завтра, всегда.

И поцеловал.

Мир взорвался.

Его губы обрушились на мои – жадно, как обрушивается волна на берег, сметая всё на пути, не оставляя шанса сопротивляться, дышать, думать.

Вкус ударил первым – тёмный, пряный, смесь вина и дыма, чего‑то дикого, первобытного, принадлежавшего только ему. Язык проник в мой рот – требовательный, завоёвывающий каждый миллиметр, каждый вдох, – и я открылась, впуская, отдавая, позволяя ему брать всё, что он хотел.

Руки переместились с моей талии ниже, обхватили бёдра, и он поднял меня – одним движением, резко и властно.

Ноги обвились вокруг его бёдер – крепко, лодыжки сцепились за спиной, – и я прижалась к нему так плотно, что не осталось воздуха между нами, не осталось ничего, кроме жара, пульсирующего в том месте, где наши тела соприкасались через слои ткани.

Никаких вопросов "куда", "зачем", "что дальше".

Только абсолютная правильность этого – его рук, державших меня, его губ, пожиравших мои, его тела, несшего меня прочь.

Подчинение. Не разумное, не обдуманное, а инстинктивное, как дыхание, как биение сердца.

Рован двинулся – быстро, уверенно, не отрываясь от моих губ, – прочь от костра, от музыки, от смеха, разносившегося по поляне, в лес, где тени сгущались, где деревья смыкались плотнее, создавая укрытие, иллюзию приватности.

Спина ударилась о дерево – кора впилась сквозь тонкую ткань свитера, шершавая, грубая, – и он прижал меня к стволу. Бёдра толкнулись вперёд, и я почувствовала его – твёрдого, готового, – и выдох вырвался, превратился в стон, поглощённый им.

Его губы оторвались от моих, переместились по подбородку, по шее, нашли пульсирующую точку под ухом и впились – зубы, язык, засос, оставляющий след, метку, видимую всем.

Я задохнулась, запрокинув голову, давая ему больше доступа, и пальцы впились в его волосы, притягивая ближе, требуя большего.

Руны на его груди ярко загорелись, и магия хлынула между нами, горячая, дикая, смешивая наши сущности.

И что‑то внутри меня откликнулось – не человеческая часть, не та, которая жила в мире людей, работала, улыбалась, притворялась нормальной.

Лианан ши.

Она проснулась – сразу, как хищник, чувствующий кровь, – и золото залило зрение, превращая мир в размытые контуры, оставляя чёткими только его лицо, его тело, его душу, светящуюся сквозь кожу, манящую, зовущую.

Голод взметнулся – острый, болезненный и всепоглощающий.

Но другой.

Голод делиться. Отдавать. Брать и возвращать одновременно.

Магия потекла из меня – золотая, светящаяся, тёплая, – и обвила его, проникла под кожу, в кровь, в кости, питая, усиливая, даря то, что лианан ши дарят тем, кого выбирают, а не тем, кого используют.

Силу, долголетие, защиту.

Связь.

Рован застонал – низко, гортанно, – и руны на его коже засветились ярче, ответили на мою магию своей, алой и золотой, сплетающейся с моей, создающей узоры, танцующие между нами.

– Мейв, – выдохнул он сорванным голосом. – Что ты... боги, что ты делаешь со мной?

– Выбираю тебя, – прошептала я в его губы. – Полностью. Без страха.

И он сорвался окончательно.

Одежда исчезла – я не помнила как, не помнила, кто стягивал, кто рвал, – только внезапно кожа прижалась к коже, и жар между нами был невыносимым, обжигающим, но я не хотела отстраниться, не могла.

Он опустил меня на траву – мягкую, но прохладную, влажную от ночной росы, пахнущую землёй и ночными цветами, раскрывающимися только под луной, – и навис надо мной.

Серебряный свет падал на его лицо, высвечивал каждую черту – острую линию скулы, вырезанную из камня, напряжённую челюсть, губы, приоткрытые, дыхание вырывалось тяжёлое, горячее. Медные пряди упали на лоб, прилипли к вискам, мокрые от пота. Янтарные глаза горели – дикие, первобытные, как у хищника, загнавшего добычу и готового впиться клыками.

Мускулы на руках напряглись, когда он оперся ладонями по обе стороны от моей головы – рельефные, твёрдые, каждая линия чёткая под кожей, вены вздулись, пульсировали в такт ударам сердца, и руны побежали по предплечьям алыми линиями.

– Скажи "да", – проговорил он сквозь зубы, и голос был сорванным, хриплым. – Последний раз. Скажи, что хочешь этого. Что хочешь меня.

– Да, – выдохнула я, притягивая его за шею ближе. – Да. Я хочу тебя Рован. Всего. Сейчас.

Низкий звук вырвался из его горла, и руки сорвали последние клочья ткани.

Нижнее белье разорвалось окончательно, упало клочьями на траву. Его штаны исчезли.

Кожа к коже.

Жар ударил, и я задохнулась от интенсивности – его тело было горячим, мускулы твёрдыми под ладонями, когда я провела руками по груди, по животу, ниже, и обхватила его.

Рован зарычал, и бёдра дёрнулись в мою ладонь.

– Мейв, – предостерегающе. – Если продолжишь, это закончится слишком быстро.

Я усмехнулась и сжала сильнее, провела рукой вверх‑вниз, медленно. Он застонал, и голова запрокинулась.

– Маленькая ведьма, – выдавил он, и рука схватила моё запястье, оторвала. – Хватит. Я слишком долго терпел, игры оставим для следующего раза.

Он раздвинул мои бёдра шире, устроился между ними, и я почувствовала, как головка уперлась, надавила, и дыхание замерло.

– Смотри на меня, – велел он. – Хочу видеть твои глаза.

Я встретила его взгляд, и он вошёл – одним плавным, неумолимым толчком, заполняя, растягивая.

Крик вырвался сам, и моя спина выгнулась дугой, отрываясь от травы, пятки впились в его бёдра, ногти прочертили линии по плечам.

Рован замер – полностью внутри, не двигаясь, давая телу приспособиться, – и лоб прижался к моему, дыхание смешалось, горячее и рваное.

– Моя, – проговорил он. – Ты моя, Мейв.

– Твоя, – подтвердила я, задыхаясь. – Я выбираю тебя.

– И я тебя, – ответил он. – Несмотря ни на что.

И начал двигаться.

Медленно. Размеренно. Вытаскивался почти полностью, оставляя только головку, заставляя скулить от пустоты, а потом входил снова – глубоко, до упора, – и каждый толчок вытягивал стон, его имя с моих губ.

Рот опустился на мою грудь – губы обхватили сосок, язык провёл медленно, а потом зубы прикусили – не сильно, но ощутимо, больно и сладко одновременно, – и я выгнулась, вцепившись в его медные волосы.

Он засосал сильнее, оставляя метку, красную и яркую, переключился на вторую вершинку, повторил, и каждое прикосновение его рта заставляло что‑то внизу живота сжиматься сильнее, туже.

Рука переместилась между нами – нашла то место, где мы соединялись, мокрое, чувствительное, – и пальцы начали двигаться: медленные круги вокруг той точки, пульсирующей, набухшей, и с каждым касанием напряжение взмывало выше.

– Здесь? – выдохнул он в мою кожу. – Вот здесь тебе хорошо?

– Да, – ответила я, и бёдра подались навстречу. – Боги, да, не останавливайся!

Он ускорился – толчки стали жёстче, глубже, пальцы ласкали быстрее, безжалостно, – и звуки заполнили ночь: хлюпанье, плоть о плоть, мои стоны, его тяжёлое дыхание.

Я вдохнула, и новый аромат ударил – его пот, солёный на языке, когда я лизнула его шею, мой, сладковатый, смешанный с чем‑то мускусным.

Пик начал подниматься – тяжело, неумолимо, – и я чувствовала каждый дюйм его подъёма, как он заполнял, распирал изнутри, требовал выхода.

– Рован, – задыхалась я, вцепляясь в него. – Я... близко... я сейчас...

– Знаю, – бросил он, и толчки стали яростными. – Чувствую. Давай, Мейв. Кончай для меня. Хочу почувствовать.

Пальцы ускорились, надавили сильнее, и пик обрушился.

Крик разорвал ночь, но его рот накрыл мой – жадно, поглощая каждый звук, каждый стон, глуша крик, – и язык проник внутрь, пил мои всхлипы, и руки на моих бёдрах впились так глубоко в плоть, что завтра будут синяки, тёмные, в форме его пальцев, метки, напоминающие об этой ночи.

Тело содрогалось под ним – пульсирующими волнами, неконтролируемыми, – сжималось вокруг него так сильно, что он застонал в мой рот, и толчки стали хаотичными, но он держался, не позволял себе сорваться, продолжал двигаться сквозь мои спазмы, растягивая моё наслаждение.

Метка полыхнула – золотом, ослепляющим, – и магия излилась из меня потоками, обвила его, и руны на его теле ответили – алые линии побежали ярче, сплетаясь с золотом.

Когда пик наконец схлынул, я обмякла под ним – обессиленная, мокрая, дрожащая, – но Рован не остановился.

Не вышел.

Остался внутри – твёрдый, пульсирующий, всё ещё голодный, – и усмешка растянулась на губах, тёмная и хищная.

– Думала, я закончил? – выдохнул он, и бёдра толкнулись, вытягивая из меня жалкий всхлип. – О нет. Мы только начали.

Он вышел – медленно, мучительно, оставляя пустоту, – и прежде чем я успела запротестовать, перевернул меня.

Резко. Властно.

На живот.

Руки схватили за бёдра, подняли, поставили на колени, и я уперлась ладонями в землю, чувствуя, как трава мнётся под пальцами, как прохлада от земли контрастирует с жаром, исходившим от его тела за спиной.

– Рован, – выдохнула я, оглядываясь через плечо. – Я не могу... слишком чувствительно... мне нужна минута...

– Нет, – оборвал он, и рука легла на мою спину, толкнула вниз, пока грудь не прижалась к траве, а бёдра остались поднятыми. – Не нужна. Ты выдержишь. Выдержишь для меня всё, что я дам.

И вошёл снова – одним толчком, сзади, и угол был другим, глубже, интенсивнее, доставал до мест, не чувствовавшихся в предыдущей позиции, и крик вырвался – новый, более отчаянный.

Пальцы вцепились в траву, вырывая её с корнем, и Рован начал двигаться – жёстче, чем раньше, быстрее, безжалостнее, – и звук наполнил ночь: плоть о плоть, громкий, мокрый, непристойный, его бёдра ударялись о мои ягодицы с каждым толчком.

Рука переместилась в мои волосы – схватила за короткие пряди, потянула, не сильно, но ощутимо, заставляя выгнуться, запрокинуть голову, – и губы нашли шею, прошлись поцелуями, потом зубы впились – сильнее, чем раньше, оставляя глубокий след, метку, видимую всем завтра.

– Моя, – выдыхал он в кожу между укусами. – Моя. Моя совершенная, прекрасная Мейв.

Слова обжигали, и что‑то внутри откликнулось – лианан ши, просыпавшаяся снова, не утихавшая, только разгоравшаяся сильнее с каждым толчком.

Золото хлынуло из меня – резко, как прорвало плотину, – обвило его тело, проникло под кожу, и я почувствовала его изнутри: как магия течёт по его венам, как усиливает каждый удар сердца, как руны запылали ярче, отвечая, сплетаясь с моим золотом, создавая что‑то новое, багряное, пульсирующее между нами.

– Мейв, – простонал Рован, и голос сорвался. – Твоя магия... боги, это... я чувствую тебя везде, внутри, снаружи...

Он не договорил, просто ускорился, и рука снова переместилась под меня, между ног, нашла ту точку – набухшую, пульсирующую, так чувствительную, что когда пальцы коснулись, искры взорвались, – и начал ласкать, медленные круги, синхронно с толчками.

– Да, – выдавила я сквозь стоны. – Боги, да, не останавливайся, пожалуйста...

Слова превратились в бессвязный поток, и он продолжал, не замедляясь, и каждое касание пальцев, каждый толчок выше, глубже толкали меня к краю, к той точке, где кончается контроль и начинается хаос.

Запах заполнил пространство вокруг – новый: что‑то мускусное, тяжёлое, исходящее от нас обоих, смешанное с ароматом измятой травы, земли, ночных цветов, магии, искрящей в воздухе.

Напряжение нарастало – глубже, тяжелее, начиналось где‑то в основании позвоночника, ползло вверх, заполняя, распирая, требуя выхода, – и пальцы ускорились, толчки стали яростными, и когда напряжение достигло предела, Рован выдохнул:

– Кончай. Сейчас. Для меня.

И мир взорвался второй раз.

Крик застрял в горле, превратился в беззвучный вой, потому что не хватило воздуха, и тело содрогалось, сжималось вокруг него пульсирующими спазмами, такими сильными, что он застонал, и толчки стали хаотичными, но он держался, стиснув зубы, не позволяя себе кончить, продолжая двигаться, растягивая наслаждение до той грани, за которой была только белая пустота.

Когда спазмы наконец стихли, я рухнула на траву – лицом вниз, не в силах держать себя, – но Рован не вышел, не отпустил.

Просто лёг сверху – тяжёлый, горячий, мокрый от пота, – и дыхание обжигало шею, где уже красовалась метка от его зубов.

– Ещё не закончили, – прошептал он мне в ухо.

Через мгновение он перекатился, утягивая меня с собой, и я оказалась сверху – на его груди, оседлав его. Он всё ещё был внутри, твёрдый, готовый, и когда сила тяжести потянула меня вниз, он вошёл глубже, чем раньше, под новым углом, и я задохнулась.

Мозолистые, широкие ладони легли на мои бёдра – крепко, направляя, – и он приподнял меня, опустил, задавая ритм.

– Двигайся, – велел хрипло, и янтарные глаза горели снизу, дикие, голодные. – Покажи мне, как сильно ты хочешь меня. Возьми то, что нужно.

Я начала двигаться – неуверенно сначала, находя ритм, угол, – а потом быстрее, увереннее, беря контроль, и лианан ши пела, направляла движения, делала их инстинктивными, грациозными, соблазнительными.

Рован смотрел снизу, и на лице было благоговение, смешанное с голодом.

– Боги, – простонал он, и руки поднялись выше, обхватили грудь, большие пальцы провели по соскам, щипнули. – Ты такая... такая невероятно красивая Мейв. Моя, берущая то, что хочет.

Потом он перенял контроль – полностью, безоговорочно, – и руки на моих бёдрах стали командой, которой я не могла не подчиниться. Властные. Уверенные. Абсолютные. Я отдалась этому, позволила телу двигаться инстинктивно, всё быстрее, всё глубже, и мир сузился до ритма между нами. Мокрые звуки плоти о плоть заполнили ночь – откровенные, непристойные, прекрасные.

Моя рука потянулась инстинктивно, без мысли, и пальцы коснулись его уха, острого, поднимающегося из медных волос, провели по краю, обвели кончик.

Рован застонал – низко, сорванно, – и бёдра дёрнулись вверх, толчок стал резким, глубоким, вырывая из меня крик.

– Мейв, – проговорил он предостерегающе, и в глазах загорелось что‑то опасное. – Не трогай их. Уши... они очень чувствительны у фейри. Если продолжишь, я не смогу контролировать себя.

Улыбка тронула мои губы – провокационная, дерзкая. Я наклонилась вперёд, и он почти выскользнул из меня – осталась только головка, пульсирующая, дразнящая пустотой. Губы коснулись его уха, прошлись по острому краю.