Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 180 (всего у книги 188 страниц)

Глава 20

– МЕТКА! – крик Эша разорвал тишину.

Слова эхом отразились от стен, ударили в уши, в грудь, в самое сердце, и мир замер.

Я не дышала, не двигалась. Не могла.

Только стояла на четвереньках посреди разгромленной кают‑компании с разорванной туникой, оголённой спиной и чувством, что подо мной разверзлась земля, готовая поглотить целиком.

Метка.

Слово звучало как приговор.

Медленно, словно в кошмарном сне, я повернула голову через плечо, пытаясь увидеть то, что видели они – то, что заставило Эша кричать, Вейрона застыть, Рэдли прикрыть рот ладонью.

Но угол был неудобным, шея не гнулась так сильно, и я видела только край – серебряное мерцание, пульсирующее под кожей чуть выше лопатки, живое, властное, его.

– Нет, – выдохнула я, и интонация прозвучала чужой и ломкой. – Нет, это... это не...

Но слова застряли в горле, потому что я чувствовала метку.

Жар, разливающийся под кожей волнами, пульсирующий в такт с бешеным сердцебиением. Магия, которая не принадлежала мне, но жила во мне, вплетённая в каждую клетку, в каждый вдох.

Его магия.

Я медленно подняла взгляд на Джаспера.

Он стоял в нескольких шагах, окровавленный, с разбитыми костяшками, и смотрел на мою спину так, будто видел не метку, а нож, вонзённый прямо в сердце.

Губы приоткрыты. Вдохи срывались. Лицо мертвенно‑бледное.

– Метка, – повторил он едва слышно, и тон дрожал так сильно, что фразы едва складывались. – У тебя... его метка, Аделин.

Молчание, и что‑то в карих глазах сломалось окончательно и безвозвратно.

– Ты... ты его. Не моя. Никогда не была. Его.

Последнее слово вырвалось как стон, полный такой боли, что я физически почувствовала, как рана раскрывается внутри меня.

– Джаспер, я... – начала я, пытаясь подняться, но колени подкосились, и я осела обратно на пол, сжимая разорванный ворот туники, пытаясь прикрыться. – Я не знала! Клянусь, я не...

– Ложь.

Голос Лиса прозвучал тихо, но отчётливо, разрезая воздух, как лезвие.

Я резко обернулась.

Он стоял, оперевшись о край стола, кровь стекала по подбородку, губа рассечена, но ртутный взгляд полыхал яростно, торжествующе, собственнически.

И смотрел он не на Джаспера.

На меня.

– Не лги ему, красавица, – продолжал он мягко и опасно, и в словах не было ни капли раскаяния. – Не лги себе. Ты знала с той самой ночи, когда проснулась с жаром под кожей и не решилась спросить, что это значит. Перед Карброком.

Удар сердца оборвался.

– Ты... – не смогла вымолвить больше, и я сглотнула, пытаясь протолкнуть слова сквозь горло. – Ты знал? С самого начала?

Кривая, горькая усмешка тронула его губы.

– Конечно, знал. Я сознательно её поставил. Магия Света не ошибается, Аделин. Она находит отражение души – единственное, абсолютное, безоговорочное. И нашла тебя.

Тишина звенела.

– Так что да, – продолжал он тише, и металлический блеск потемнел. – Я пометил тебя как свою. Как единственную, кого выбрало моё проклятое сердце за триста лет существования. И если бы мне дали выбор вернуть время назад – я бы сделал то же самое, без колебаний.

Джаспер издал звук – сломленный, животный – и шагнул к Лису, кулаки сжались.

Но Вейрон перехватил его за плечо, удерживая.

– Не сейчас, – сказал он тихо, но твёрдо. – Не здесь. Она ранена. Ты ранен. Это... – он замолчал, глядя на меня с чем‑то похожим на сочувствие, – ...это не решится кулаками.

Джаспер дёрнулся, пытаясь вырваться, но потом обмяк, и Вейрон его отпустил.

Он посмотрел на меня долго, болезненно и в карих глазах я увидела всё: предательство, любовь, ненависть, отчаяние.

– Я ждал тебя, – сказал он тихо, и слова дрожали. – Годами. Пока ты росла. Пока взрослела. Отказывался от всех, кто предлагал что‑то настоящее, потому что верил – ты стоишь ожидания.

Секунда безмолвия, и губы дрогнули в горькой усмешке.

– А ты... ты отдалась ему за недели. За проклятые недели!

Слова ударили, как пощёчина.

– Это не так, – выдавила я, и влага жгла глаза. – Джаспер, это не...

– Не так? – Голос сорвался, перейдя на крик, и в нём прозвучала такая ярость, такая жгучая пустота, что я физически отшатнулась. – Тогда как, Аделин?! Скажи мне, как это было?!

Он шагнул ко мне, и Вейрон не остановил на этот раз.

Джаспер опустился на колени передо мной – резко, тяжело – и карие глаза впились в мои, полные неверия и чего‑то сломленного.

– Ты трахалась с ним, пока я гнил в клетке? – Тон дрожал, каждое слово давалось с трудом. – Пока меня избивали, пытали, заставляли драться насмерть за кусок хлеба – ты кончала от него?

– Джаспер, пожалуйста...

– ДА ИЛИ НЕТ?! – рык взорвался таким громким, что я вздрогнула.

Безмолвие.

Я не могла лгать – не ему, не сейчас.

– Да, – выдохнула я, и слово рухнуло тяжёлым грузом. – Да, между нами была... близость. Но я не знала о метке! Я думала, что это просто...

– Просто?! – он рассмеялся – коротко, истерично, без капли веселья. – Просто что, Аделин? Просто секс? Просто развлечение на пути ко мне?

Руки схватили меня за плечи – не больно, но отчаянно, пальцы впились так, что останутся синяки.

– Я ждал тебя! Верил, что ты придёшь! Держался за это, когда били плетью! Когда выпускали чудовище! Когда стоял на арене и думал – сегодня умру! Думал о тебе! О том, что если выживу – мы будем вместе!

Интонация сорвалась окончательно.

– А ты... – он отпустил меня, ладони безвольно повисли, – ...ты уже выбрала его. До того, как нашла меня. До того, как увидела, что со мной стало. Выбрала, и эта проклятая метка доказательство.

Он поднялся на ноги – шатко, словно пьяный – и посмотрел на меня сверху вниз с чем‑то страшным во взоре.

– Знаешь что? – Тон стал тише, опаснее. – Может, лучше бы ты не нашла меня. Лучше бы я сдох на той арене, не зная правды. Умер с верой, что где‑то там ты моя. Что любишь меня.

Пауза, и губы искривились в горькой, уродливой усмешке.

– Чем жить, зная, что я ждал девушку, которая никогда не была моей. Которая трахалась с фейри, пока я умирал.

Слова резали, как ножи, каждое – глубже предыдущего.

– Джаспер, пожалуйста... – я протянула руку к нему, умоляя. – Не говори так. Я люблю тебя. Просто... не так, как нужно. Не как мужчину. Но я люблю! Ты мой дом, моя семья...

– Я не хочу быть твоим домом! – крик вырвался яростный, разбитый. – Не хочу быть братом! Не хочу твоей жалости!

Он развернулся к Лису, и в карих глазах полыхала чистая, абсолютная ненависть.

– Она твоя, – выдавил он сквозь стиснутые зубы. – Забирай. Живи с ней. Трахай её. Ставь свои гребаные метки.

Мгновение тишины, и слова стали жёстче.

– Но знай, фейри: каждый раз, когда будешь касаться её, вспоминай – ты украл её. Не завоевал, не заслужил. Украл магией, что она не могла контролировать.

Лис шагнул вперёд, и серебряные глаза опасно полыхнули.

– Я не крал, – фраза прозвучала тихо, но в ней звучала сталь. – Метка не появляется по желанию. Она находит. И если бы твоя душа была её отражением – метки бы не никогда не появилась.

Секунда молчания, и кривая улыбка стала холодной.

– Так что не вини меня в том, что она выбрала огонь вместо твоей безопасной клетки, которую ты называл любовью.

Джаспер дёрнулся вперёд, но Вейрон перехватил его снова – крепче на этот раз.

– Хватит, – сказал он жёстко. – Хватит, Джаспер. Она... – взгляд скользнул на меня, – ...она сделала выбор. Ты не изменишь его словами. И не вернёшь кулаками.

Джаспер застыл, тяжело дыша, глядя на меня последний раз.

– Я не хочу тебя видеть, – выдавил он. – Никогда. Держись от меня подальше. Потому что, если увижу – не ручаюсь за себя.

Развернулся и вышел, не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась за ним с грохотом.

И я осталась на полу – с разорванной туникой, меткой на спине и сердцем, разбитым на куски.

Потому что я потеряла его.

Свой дом.

Своего брата.

Своё прошлое.

Навсегда.

***

Рэдли первой нарушила тишину.

– Все, кто не король и не та, у кого метка, – тон прозвучал жёстко, не оставляя места для споров, – вон отсюда. Живо.

Эш поднял голову, зрачки полны слёз и благоговения.

– Но моя королева...

– Вон, Эш, – рявкнула Рэдли, и в зелёных глазах сверкнула сталь. – Дай девушке хоть минуту без свидетелей, чтобы собрать себя по кускам. Марш отсюда драить палубу!

Он неуверенно поднялся, всё ещё глядя на меня с таким почтением, будто я была святыней, которую он недостоин созерцать, и медленно попятился к выходу вместе с остальными матросами.

Вейрон задержался, бросив предостерегающий взгляд на Лиса.

– Не делай ничего глупого, – сказал он тихо.

Лис коротко, без веселья усмехнулся.

– Слишком поздно, друг. Я уже сделал.

Вейрон вздохнул, качая головой, и вышел.

Рэдли обернулась ко мне, и в зелёном взоре плескалось что‑то похожее на сочувствие – редкое для неё, неудобное, но искреннее.

– Держись, красотка, – сказала она просто. – Хуже уже не будет.

Усмешка тронула её губы.

– Хотя, зная вас двоих, может и будет.

Она вышла последней, прикрыв за собой дверь, и тишина обрушилась на нас – тяжёлая, давящая, наполненная невысказанным.

В кают‑компании остались только двое.

Я и Лис.

Я всё ещё стояла на коленях, сжимая разорванную тунику, пытаясь прикрыть грудь, и чувствовала, как дрожат ладони, как солёные капли катятся по щекам – беззвучные, горячие, бесконечные.

Метка на спине пульсировала жаром, словно живая, напоминая с каждым ударом сердца:

Я его.

Лис стоял у стола, оперевшись о край, и смотрел на меня серебряным взглядом полным чего‑то тёмного, первобытного, абсолютно собственнического.

– Не смотри на меня так, – выдавила я сквозь стиснутые зубы, не поднимая взора.

– Как? – интонация прозвучала мягко, но опасно.

– Как будто я твоя добыча, которую ты только что поймал.

Молчание.

Потом звук шагов, приближающихся медленно и бесшумно.

Он опустился на колени передо мной – осторожно, словно боялся спугнуть раненое животное.

– Аделин, – произнёс он тихо, протягивая руку.

Нечто внутри меня сорвалось с цепи.

Рука взметнулась сама, ладонь обрушилась на его щёку с громким, резким хлопком, эхом разнёсшимся по пустой комнате.

Голова Лиса дёрнулась в сторону от удара, но он не отстранился. Не поднял руку, чтобы защититься.

Просто медленно повернул лицо обратно, глядя на меня с чем‑то невыносимо мягким в серебряных глазах.

– Ублюдок! – Слова сорвались на крик, и я ударила снова – кулаком в грудь, слабо, бесполезно, но мне было всё равно. – Ты знал! Ты поставил метку и молчал! Позволил мне думать... позволил мне лгать себе!

Кулаки сыпались на его грудь, плечи – снова и снова, без силы, без цели, просто потому что мне нужно было вылить эту ярость, боль, отчаяние куда‑то, на кого‑то.

Лис не двигался. Не останавливал меня. Просто стоял на коленях и принимал каждый удар, глядя на меня с невыносимой нежностью.

– Я ненавижу тебя! – выдохнула я сквозь влагу в глазах, и интонация сломалась окончательно. – Ты разрушил всё! Ты забрал у меня выбор! Ты...

Ладони упали бессильно, и я обмякла, склонив голову, плечи затряслись от рыданий.

– Ты сделал меня твоей, не спросив, хочу ли я этого.

Между нами легло тяжёлое и живое безмолвие.

Потом его пальцы – осторожно, невероятно нежно – обхватили моё лицо, поднимая так, чтобы я на него смотрела.

– Нет, – сказал он тихо. И в словах звучала такая уверенность, что воздух застрял в горле. – Магия сделала тебя моей, потому что ты уже была. С того момента, как отравила меня нирнрутом и заковала в цепи. С того момента, как посмотрела на меня в клетке с ненавистью во взоре и огнём в сердце. С того момента, как не сломалась, когда любая другая сломалась бы.

Большие пальцы с мозолями на подушечках вытерли дорожки на моих щеках.

– Метка не создаёт связь, красавица. Она проявляет то, что уже есть. Я не забрал у тебя выбор. Я просто... показал правду, от которой ты так отчаянно бежала.

– Это не правда, – выдавила я, но фраза прозвучала слабо, неубедительно даже для меня самой.

– Тогда почему метка горит? – Тон стал тише, интимнее. – Почему она пульсирует каждый раз, когда я рядом? Почему ты чувствуешь меня сквозь неё – мои эмоции, моё желание, мою одержимость тобой?

Он наклонился ближе, и его дыхание коснулось моих губ.

– Метка Света не лжёт. Она не ошибается. Если бы ты не была моей половиной, моим отражением, моей судьбой – она бы не появилась, как бы сильно я ни хотел.

Удары сердца гулко отдавались в ушах.

– Ты не имел права...

– Имел, – перебил он жёстко. В его глазах полыхнул металлический блеск. – Потому что триста лет я был пуст. Триста лет жил в мире, где всё построено на лжи, на обмане, манипуляциях. Играх, где правда – это слабость, а искренность – оружие против тебя.

Пальцы скользнули к моим плечам, сжали – не больно, но властно.

– Я видел тысячи фейри, что улыбались мне в лицо и точили ножи за спиной. Спал с сотнями женщин – одни хотели Трикстера с репутацией, что мог достать всё что угодно и украсть любой артефакт, другие, когда я стал королём, жаждали корону, силу, власть – но ни одна не хотела меня. Жил в мире, где найти чистую душу практически невозможно.

Секунда молчания. Слова дрогнули.

– А потом ты. Девушка, что отравила меня и заковала в цепи, но смотрела на меня с честностью в глазах. Ненавидела открыто. Смеялась искренне. Не играла. Не лгала. Просто... была.

Он прижался лбом к моему, и я почувствовала, как что‑то тёплое скатилось на мою кожу.

Слеза.

Его слеза.

– Ты – первая за три столетия, кто заставил меня поверить, что в этом гребаном мире ещё остались те, кто не прячется за масками. Кто не продаст душу за выгоду. Кто любит по‑настоящему, а не ради сделки.

Интонация сорвалась окончательно.

– Я влюбился в твою честность, Аделин. В то, что, когда ты злишься – это ярость до костей. Когда смеёшься – радость без фальши. Когда целуешь меня – желание без расчёта.

Губы коснулись моего лба – невесомо, нежно, как обещание.

– Ты живая в мире призраков. И метка только доказала то, что моя душа поняла с первой секунды: ты – моё отражение, моя половина. Единственная, кто заставил меня снова дышать.

Он отстранился, глядя в глаза, и на губах дрожала болезненная, искренняя улыбка.

– Так что да. Я поставил метку без разрешения. Эгоистично и отчаянно.

Слова ударили прямо в сердце, разбивая последние стены, которые я между нами возводила.

Безмолвие повисло – живое, дрожащее, наполненное чем‑то огромным.

– Скажи, что не чувствуешь того же, – прошептал он, и во взоре цвета расплавленного серебра плескалась боль. – Скажи, что когда он целовал тебя – ты чувствовала что‑то похожее, что чувствуешь со мной. Что когда он касался тебя – это было во много раз лучше. Скажи, и я уйду. Найду способ стереть метку, если смогу и отпущу тебя к нему.

Мгновение тишины. Фразы стали едва слышными.

– Но не лги не себе. Не мне.

Я смотрела на него – сломленного, абсолютно искреннего – и чувствовала, как внутри меня что‑то окончательно рушится.

Потому что он был прав.

Боги, он был чертовски прав.

– Я... – Не смогла вымолвить больше, и я сглотнула. – Я боюсь. Боюсь, что это магия. Что сначала артефакт заставлял меня чувствовать, а теперь метка будет. Страшно, что если разорвём связь – я перестану хотеть тебя. Что ничего не останется.

Мои слёзы хлынули сильнее.

– Боюсь, что влюбилась в тебя по‑настоящему. И это убивает, потому что я не должна. Я охотница на фейри, и Джаспер...

– Забудь про него, – перебил Лис, и рука на моей шее сжалась. – Хоть на минуту. Скажи – кого хочешь? Не кому обязана. Кого хочешь?

Не хватало воздуха, и я закрыла глаза.

– Тебя, – выдохнула я, и слово вырвалось как признание, как молитва, как проклятие. – Хочу тебя. Всегда хотела. С того момента, как я вошла в зал Света, где ты играл в кости и впервые на меня посмотрел и улыбнулся, будто я была лучшим, что случилось с тобой за столетия.

Слёзы хлынули сильнее, и я больше не сдерживала их – пусть текут, пусть смывают всё, что я так глубоко прятала.

– Хотела тебя, когда ты смеялся надо мной в клетке, когда дразнил, когда провоцировал, заставляя чувствовать себя живой впервые за годы. Желала, когда мы поменялись телами, и ты был терпелив, когда мог использовать. Когда учил меня контролировать твою магию, стоя за спиной, и твои руки направляли мои.

Интонация сорвалась, но я продолжала – отчаянно, неудержимо.

– Хотела тебя в хижине, когда ты держал меня ночью, и я притворялась спящей, только чтобы остаться в твоих объятиях подольше. Мечтала во Дворе Света, когда ты показывал мне свой мир, свою семью, когда Нейтан и Элио висели на тебе, и ты был не королём, а просто... дядей, который крадёт яблоки и рассказывает сказки.

Пальцы сжались на его рубашке, впились в ткань, держась, будто он был единственным, что не давало мне утонуть.

– Хотела на корабле, когда ты избегал меня и подтрунивал. Когда смотрел на меня так, будто я была не просто девушкой, а всем.

Слёзы капали на его грудь, оставляя мокрые пятна на разорванной рубашке.

– И я ненавижу себя за это! Ненавижу, что хотела тебя, пока Джаспер страдал. Что теряла себя в твоих прикосновениях, пока он умирал на арене. Что влюбилась в тебя, когда должна была любить только его.

Фразы сломались окончательно, превратились в рыдание.

– Но я не могу остановить. Не могу перестать хотеть тебя. Даже сейчас, когда он смотрел на меня так, будто я – предательница. Даже когда метка горит на спине, обнажая правду перед всеми. Даже когда знаю, что это разрушит его... я всё равно выбираю тебя.

Я подняла голову, встретившись с его взглядом сквозь солёные капли, и в груди что‑то раскрылось – болезненно, освобождающе.

– Потому что ты заставил меня почувствовать, что я больше, чем оружие Ордена. Больше, чем девушка, что ждёт, пока кто‑то другой сделает её счастливой. Ты показал мне, что я могу гореть, а не просто тлеть. Что я могу хотеть для себя, а не из долга.

Секунда молчания. Слова стали тише, дрожащими.

– И я боюсь этого огня, Алистор. Пугает мысль, что он сожжёт меня дотла. Что я потеряю себя в тебе. Что ты – бессмертный, а я – мгновение в твоей вечности.

Ладони скользнули по его лицу, обхватывая, держа так, будто он мог исчезнуть.

– Но даже зная это... я выбираю тебя. Снова и снова. Потому что с тобой я чувствую себя собой. Настоящей. Без масок. Без страха быть недостаточно хорошей, недостаточно сильной, недостаточно правильной.

Я прижалась лбом к его лбу.

– Так что да. Я хочу тебя. Люблю тебя. Выбираю тебя. И пусть весь мир считает меня чудовищем за это – мне всё равно. Потому что ты – единственный, кто заставил меня поверить, что я достойна быть любимой. Не за то, что сделала. Не за то, кем должна стать. А просто за то, кто я есть.

Последние слова вырвались шёпотом, сломленным и обнажённым.

– И это пугает меня больше всего. Потому что я больше не могу представить жизнь без тебя. А ты... ты можешь уйти, устать. Найти кого‑то ещё за свои столетия. И я останусь с этой меткой, с этой пустотой, зная, что отдала тебе всё, а ты... просто ушёл.

Секунда безмолвия, а потом – рыдание вырвалось громкое, некрасивое, настоящее.

– Так что не уходи. Пожалуйста. Даже если я попрошу. Даже если испугаюсь и попытаюсь оттолкнуть. Не отпускай меня. Потому что я не выдержу потерять тебя. Не после того, как узнала, каково это – гореть.

Молчание.

Потом его объятия крепко сомкнулись вокруг меня, притянули так близко, что не осталось ни дюйма пространства.

И его сломленный голос прозвучал у самого уха:

– Никогда, слышишь меня, красавица? Никогда не уйду. Можешь отталкивать, злиться, бояться – я останусь. Буду ждать, буду сражаться, буду твоим, пока дышу. И даже после.

Его рот накрыл мой – отчаянно, жадно, обещающе.

И в этом поцелуе было всё – признание, прощение, обещание.

Что мы выбрали друг друга.

Я ответила, сжав его лицо ладонями, впиваясь пальцами в рыжие пряди, притягивая ближе, ближе.

Поцелуй углубился, языки сплелись, и метка на спине вспыхнула таким жаром, что я задохнулась, прерывая поцелуй.

Наши лбы соприкоснулись, тяжело дыша.

– Я люблю тебя, – сказал он просто, без усмешек, без игр. – Знаю, что рано. Знаю, что пугает. Но люблю. И буду любить, даже если мир рухнит.

Слёз не осталось, и я улыбнулась.

– Я тоже, – выдохнула я. – Влюбилась. В трикстера с серебряными глазами и улыбкой, обещающей хаос.

Усмешка тронула его губы – та самая, лисья – и он поцеловал мой лоб.

– Тогда останься. Со мной.

Я закрыла глаза, прижимаясь к его груди, слушая, как ровно и живо бьётся его сердце.

***

Между нами, что‑то изменилось – воздух стал плотнее, словно перед грозой, когда каждый вдох даётся с трудом, а кожа покрывается мурашками от предчувствия.

Его ладони скользнули вдоль позвоночника – медленно, прослеживая каждый позвонок, оставляя за собой след жара – и когда пальцы коснулись метки чуть выше лопатки, под кожей вспыхнуло пламя, прокатившееся по венам и взорвавшееся где‑то в основании черепа, растекаясь вниз до кончиков пальцев.

Воздух застрял в горле, спина выгнулась сама, помимо воли, и из губ вырвался тихий стон – непроизвольный и беспомощный.

– Алистор...

Имя прозвучало как молитва, и я ощутила, как по коже прокатилась дрожь – не от холода, а от того, как он отреагировал.

Гортанный звук, низкий, вибрирующий где‑то глубоко в груди, вырвался прежде, чем его дыхание коснулось моего уха – горячее, обжигающее, оставляя след на чувствительной коже.

– Я хочу тебя, – тон упал до низкого рычания, без обиняков, каждое слово чёткое, как удар. – Сейчас. Здесь. На этом гребаном столе, среди разбитой посуды и пролитого вина.

Пауза. Большой палец провёл по моей нижней губе – медленно, надавливая, заставляя приоткрыть рот.

– Хочу, чтобы ты кричала моё имя так громко, что весь корабль услышит и запомнит – ты моя.

Вдохи сбились, превратились в короткие, рваные, и я почувствовала, как между ног пульсирует жар – настойчиво, требовательно, невыносимо.

Его рука зарылась в мои волосы, властно приподняла лицо, с лёгкой болью, что отозвалась пульсацией внизу живота.

– Ты не представляешь, каким адом была для меня прошлая ночь, когда ты лежала в паре дюймов от меня, в этой проклятой одежде, что облегала каждый изгиб, показывала больше, чем скрывала, а я обещал не прикасаться, дал слово.

Ладонь, державшая мой подбородок, скользнула вниз – к шее, обхватывая, не сжимая, просто лежа там, чувствуя, как колотится пульс под кожей.

– А потом ты прижалась ко мне среди ночи, всем телом, обняла меня, как будто искала якорь, бормотала моё имя во сне...

Пальцы на моей шее сжались – слегка, предупреждающе, но достаточно, чтобы на секунду не хватило воздуха.

– Из тебя вышел бы отличный палач, милая, потому что лежать рядом, чувствовать, как твоя грудь поднимается и опускается, вдыхать твой запах – ваниль, что‑то цветочное и эту уникальную ноту, что я бы узнал среди тысяч – и не трогать... это была пытка, худшая за триста лет.

Ртутный взгляд полыхнул, потемнев так, что металл почти полностью поглотила чернота расширенных зрачков.

– Так что сейчас я беру то, что заслужил, и ты дашь мне, потому что хочешь этого так же сильно, как и я.

Что‑то во мне сорвалось с цепи – вызов, ярость, жадное желание, что клокотало под кожей и требовало выхода.

И свобода.

Наконец‑то – свобода.

Не нужно больше бороться с собой, отрицать, притворяться, что не хочу этого так сильно, что готова сгореть дотла.

Не нужно врать, что выбираю долг вместо желания.

Серебряный узор на спине видели все. Джаспер знает. Весь корабль знает.

Больше нечего скрывать.

Только это – его руки на моей коже, его дыхание, его взгляд, полный голода, что отражал мой собственный.

Только мы.

Я резко, без предупреждения схватила его за ворот рубашки и дёрнула на себя так сильно, что он пошатнулся, нависая надо мной, и наши губы столкнулись жёстко и без нежности.

Я впилась в его нижнюю губу зубами, кусая так, что он зашипел.

– Тогда возьми, – выдохнула я в его рот, и интонация прозвучала хрипло и сломленно. – Перестань говорить и сделай то, что обещал.

Что‑то в его взгляде сорвалось – последняя нить контроля лопнула – и ладони обхватили мои бёдра властно, безжалостно, поднимая одним резким движением.

Я обвила ногами его талию, прижимаясь всем телом, и ощутила его – твёрдого и горячего сквозь ткань – и это вырвало из горла стон, громче, чем хотелось.

Он опустил меня на край стола, так что дерево болезненно врезалось в бёдра, а оставшиеся тарелки полетели на пол с оглушительным грохотом.

– Думаешь никто не войдёт? – выдохнула я, оглядываясь на дверь через плечо, и пульс гулко отдавался в ушах от возбуждения, смешанного со страхом быть застигнутыми.

Алистор усмехнулся – та самая, лисья усмешка, полная дьявольского озорства.

– Уверяю тебя, красавица, сюда никто не осмелится войти, пока мы не выйдем сами.

Пауза, и серебряные глаза сверкнули.

– Но если тебя это так волнует...

Небрежный щелчок пальцев – и дверь за его спиной вспыхнула белым светом, а замок щёлкнул громко и окончательно.

– Вот, теперь можешь кричать сколько угодно.

Его руки легли на мои плечи – тяжело, обжигающе – и рванули тунику вниз одним властным движением.

Ткань поддалась, соскользнула, оставляя грудь полностью открытой.

Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, и я ощутила, как соски мгновенно затвердели – не от холода, а от того взгляда.

Серебряные глаза скользнули вниз – будто он запоминал каждый дюйм, каждую линию, каждый изгиб. Задержались так долго, что жар разлился по щекам, по шее, вниз.

– Это... – интонация сорвалась, стала хриплой, почти благоговейной, – ...преступление. Прятать такое под туникой.

Пауза. Пальцы прошли путь от рёбер вверх – медленно, прослеживая каждую выпуклость – и обхватили грудь, сжали, большие пальцы провели по соскам.

Я задохнулась, выгибаясь в его ладони.

– Как я мог ждать так долго? – прошептал он, почти самому себе.

И тут же горячий, жадный, безжалостный рот заменил пальцы . Язык обвёл сосок кругами, а зубы мягко прикусили, потянули – ровно с той силой, что балансировала на грани боли и наслаждения, заставляя меня выгнуться и застонать так громко, что эхо покатилось по комнате.

– Алистор...

Но он не слушал, ладони уже скользили ниже, к шнуровке моих штанов, дёргая резко, и узел поддался, ослабляя ткань на бёдрах.

Стянул штаны вниз вместе с бельём одним движением, бросая на пол, оставляя меня полностью обнажённой перед его взглядом.

– Раздвинь ноги, хочу видеть, как сильно ты меня хочешь.

Я подчинилась – медленно, дерзко, глядя ему в глаза – и услышала, как он выдохнул шипящий звук.

– Боги, – зашипел он сквозь зубы, и пальцы дрогнули на моей коже. – Ты уничтожишь меня.

Его прикосновение коснулось меня там – легко, дразняще, проводя по складкам, собирая влагу – потом скользнуло внутрь, растягивая и заполняя.

– Всё это для меня?

– Да... – задохнулась я, когда он добавил второй палец, углубился, и большой палец нашёл чувствительную вершинку, провёл медленным кругом.

– Моя хорошая девочка, – пробормотал он довольно, и движения начались быстрее, глубже. А потом он на секунду застыл.

Я почувствовала, как его свободная рука скользнула к собственной шее и сорвала тонкую цепочку с небольшим серебряным амулетом.

Металл звякнул, покатился куда‑то под стол.

– Что... – начала я, но он уже тянулся ко мне.

Пальцы нашли тонкую кожаную нить на моей шее и дёрнули, разрывая узел одним движением.

Второй амулет упал на пол рядом с первым.

– Алистор, зачем...

Его свободная рука скользнула за мою спину, нашла печать – и мир взорвался.

Прикосновение к метке было как замыкание цепи – искра, что превратилась в пожар, и через связь на меня обрушилась волна.

Я уловила его всего, без прикрас, без защиты.

Его огромную, всепоглощающую любовь. Его страх, что я уйду. Его одержимость, граничащую с безумием. Его боль – триста лет одиночества, что растворялись в этом моменте.

И моё отражённое в нём, усиленное в десятки раз.

Я задохнулась, цепляясь за его плечи.

– Алистор... я чувствую тебя...

– Знаю, – прошептал он. – Я тоже. Боги, я чувствую тебя, моя девочка.

Я услышала шорох – он стягивал штаны, освобождаясь.

Широкие ладони обхватили мои бёдра, притянула к самому краю стола, и я ощутила его – горячего, твёрдого, пульсирующего.

– Смотри на меня, хочу видеть твои глаза.

И резко вошёл, до конца, одним глубоким толчком, заполняя полностью.

Я вскрикнула, выгибаясь, впиваясь ногтями в его плечи, и знак на спине вспыхнул белым светом, ослепительным, заливающим всю комнату.

Он не дал времени привыкнуть – начал двигаться сразу, жёстко, глубоко, безжалостно, и стол скрипел под нами, оставшиеся тарелки летели на пол, но нас это не волновало.

– Моя, – рычал он между толчками. Каждое слово сопровождалось ударом. – Моя.

– Твоя, – задохнулась я, обхватывая его талию ногами крепче, притягивая глубже, и каждое движение посылало волны удовольствия, что накатывали всё выше, всё сильнее.

Но это было не просто физическое ощущение.

Через печать, пульсирующую на спине белым светом, я чувствовала его – каждую эмоцию, каждую мысль, каждый всплеск удовольствия, что прокатывался по его телу.

Его восторг, когда я стонала его имя – яркий, ликующий, смешанный с торжеством.

Его страх, когда я на секунду закрыла глаза – острый, пронзительный, боялся, что вижу другого, что думаю о Джаспере.

Я распахнула глаза, встретившись с его взглядом – металлический блеск полыхал так ярко, что казалось, серебро расплавилось и горело изнутри.

– Смотри на меня, – прорычал он, и ладонь легла на мою щёку, удерживая лицо, не давая отвернуться. – Только на меня. Хочу видеть как ты кончаешь, зная, что это я делаю тебе это, а не воспоминания о ком‑то другом.

– Алистор, – выдохнула я, и сказала то, что он отчаянно хотел услышать, что ощущала через связь как голод, требующий утоления, – люблю. Люблю тебя. Только тебя.

Через метку хлынуло такое сильное облегчение, что на секунду не хватило воздуха, – смешанное с ликованием, радостью, любовью, что затопила всё.

Он низко, гортанно застонал и толчки стали глубже, жёстче, каждый достигал той точки внутри, что заставляла видеть звёзды.

– Ещё раз, – потребовал он, и большой палец нашёл клитор, начал рисовать круги – медленные, настойчивые, доводящие до безумия. – Скажи ещё раз.

– Люблю, – задохнулась я, выгибаясь, когда удовольствие закручивалось всё туже, готовясь взорваться. – Люблю тебя, Алистор, люблю...

Слова превратились в крик, когда ослепительной, всепоглощающей оргазм обрушился цунами.

Печать взорвалась белым пламенем, заливающим всю комнату, и через связь на меня хлынуло его удовольствие, смешанное с моим, усиливая в десятки раз, продлевая оргазм так долго, что я думала сойду с ума.

Я кричала его имя – снова и снова – не в силах остановиться, цепляясь за его плечи так сильно, что ногти оставили полумесяцы на коже.

Он с рыком сорвался следом, что прозвучал почти по‑звериному, вбиваясь последний раз так глубоко, что я почувствовала его пульсацию внутри и тепло, заполняющее меня полностью.