Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 153 (всего у книги 188 страниц)

Глаза закрылись сами. Я не хотела, не планировала, просто тело решило за меня – отключило зрение, чтобы вкус стал единственной реальностью.

Стон вырвался – тихий, низкий, идущий откуда‑то из глубины груди. Непроизвольный. Я не могла его остановить, даже если бы пыталась.

– Прекрати, – интонация Лиса донеслась издалека, сквозь пелену наслаждения.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня через стол – серебряные глаза на моём лице горели чем‑то острым. Зависть, ностальгия, тоска по тому, что он потерял, хотя бы временно.

Кейт рассмеялась – негромко, с пониманием, приходящим только от личного опыта.

– Я тоже так стонала, – призналась она, и в янтарном взгляде плясали воспоминания. – Первый раз, когда попробовала еду фейри. Это незабываемо. Навсегда запечатлевается в памяти. – Пауза. – Ничто в человеческом мире даже близко не стоит.

Она посмотрела на Лиса с мягкостью сестры.

– Но ты продержишься. Человеческая еда тоже хороша. По‑своему.

– Легко говорить, – буркнул он, откусывая яблоко почти агрессивно. – Ты можешь есть и то, и то. А я застрял в теле, где максимум удовольствия – хороший сыр.

Я взяла ягоду – крошечную, размером с ноготь, внутри которой плясали искры, и надкусила.

Сок взорвался на языке.

Сладкий, но не приторный. С искорками, покалывавшими приятно – как шампанское, только в тысячу раз лучше. Они плясали по языку, по нёбу, скользили вниз по горлу, оставляя за собой след тепла и чего‑то ещё. Радости? Эйфории? Я не знала слов для этого ощущения.

Ещё стон – глубже предыдущего, идущий из самого живота.

Лис закрыл глаза, откинулся на спинку стула как человек, терпящий изысканную пытку.

– Всё, – выдохнул он в потолок. – Ты официально меня убиваешь. Медленно, с наслаждением и абсолютно безжалостно.

Кейт прыснула в чашку.

– Алистор, не драматизируй.

– Я не драматизирую! – Он открыл глаза, посмотрел на меня с мукой в серебре. – Она там жрёт нектар богов и стонет как... как... – он осёкся, краснея моим лицом. – Неважно. Просто прекрати издавать эти звуки. Умоляю.

Я попробовала сдержаться. Взяла кусочек мяса – тонко нарезанного, розового, почти прозрачного. Положила в рот, сомкнула губы плотнее, решив не издать ни звука.

Мясо растаяло на языке.

Буквально. Не нужно было жевать – оно просто... исчезло, превратилось в чистый вкус. Сладкий и солёный одновременно, нежный и насыщенный, с послевкусием дыма и специй, и чего‑то ещё, дикого и лесного.

Стон вырвался тише на этот раз – но всё равно слышимый, предательский.

Лис застонал в ответ:

– Боги, дай мне силы, – пробормотал он, хватая хлеб и откусывая большой кусок, будто пытаясь заглушить воспоминания.

Я продолжала есть, стараясь сдерживать звуки, но каждый кусочек был открытием. Сыр – сливочный, тающий, с привкусом трав и чего‑то цветочного. Ещё фрукт – этот похож на персик, но кожица переливалась всеми оттенками заката, а мякоть была настолько сочной, что сок потёк по подбородку.

Я вытерла его тыльной стороной ладони – большой, чужой ладони – не в силах оторваться от еды.

Лис доедал свою человеческую пищу с видом человека, смирившегося с судьбой. Но взгляд всё равно возвращался к моей тарелке – снова и снова. Тоскливый, завистливый, полный воспоминаний о том, что он потерял.

Кейт смотрела на нас обоих – на меня, поглощавшую еду фейри с закрытыми от наслаждения глазами, на Лиса, страдавшего в тишине – и улыбалась.

Тепло, с пониманием.

– Вы оба невозможны, – сказала она мягко. – Но... мило. По‑своему.

Я доела последний кусочек хлеба, откинулась на спинку стула. Тело было сытым – не просто сытым, наполненным. Энергия текла по венам, а магия под кожей довольно мурлыкала.

И впервые за всё время я почувствовала что‑то похожее на настоящее удовольствие.

***

После еды Кейт повела меня в соседнее помещение.

– Купальня, – объявила она, распахивая дверь. – Лис любит принимать ванну после долгих путешествий. Говорит, что это единственный способ смыть не только грязь, но и... воспоминания.

Я переступила порог и замерла.

Комната была огромной, облицованной белым мрамором с золотыми прожилками. В центре бассейн, встроенный в пол, размером с небольшое озеро. Вода в ней парила, источая аромат лаванды и чего‑то ещё, цветочного и успокаивающего.

Вдоль стен – полки с флаконами, мылом, маслами. Зеркала – огромные, в золотых рамах – покрывали всю дальнюю стену от пола до потолка.

– Наслаждайся, – Кейт положила свежее полотенце на скамейку. – Я пришлю слугу, если понадобится помощь.

– Нет! – слово сорвалось слишком резко. – Не надо. Я... сама справлюсь.

Она понимающе улыбнулась.

– Хорошо. Тогда я оставлю тебя.

Дверь тихо за ней закрылась, и я осталась одна.

С чужим телом, которое нужно было помыть.

Не смотри. Просто не смотри.

Руки дрожали, когда я начала снимать рубашку. Я держала взгляд на полу, на белом мраморе под ногами, отказываясь поднимать глаза к зеркалам, манившим с дальней стены.

Ткань прилипла к коже от пота и грязи. Я стащила её через голову, бросила в сторону, не глядя.

Потом брюки. Пальцы нашли пуговицы, расстегнули одну за другой – механически, не думая. Стянула ткань вниз, оставив её лужей у ног, и замерла.

Голая.

В чужом теле.

Воздух касался кожи – прохладный, но не холодный. Я чувствовала его движение по спине, по плечам, по...

Не думай, не смотри, просто иди в воду.

Я зажмурила глаза так сильно, что в висках заныло, нащупала край ступени пальцами ног и ступила в воду.

Тепло окутало стопу, поднялось выше – к лодыжке, к голени, к бедру. Я опустилась медленно, держа глаза закрытыми, пока вода не накрыла с головой.

Тишина.

Под водой не было ничего, кроме приглушённого гула крови в ушах и тепла, просачивавшегося в кожу, в мышцы, в кости.

Я всплыла, вытерла лицо, откинула мокрые волосы назад.

И сидела там на нижней ступени, обхватив колени руками, стараясь занять как можно меньше места. Смотрела в воду, на рябь, расходившуюся кругами от каждого движения.

Это просто тело. Временное. Не моё.

Но любопытство жило где‑то в глубине, тихое, настойчивое. Шептало вопросы, на которые я не хотела отвечать.

Каково это – быть им? Жить в этой коже? Двигаться с этой силой?

Как он видит мир этими глазами?

Я провела рукой по воде. Пальцы длинные, сильные, совсем не похожие на мои. Запястье широкое, вены проступают под кожей чёткими линиями.

Взгляд скользнул выше.

К предплечью – мускулистому, покрытому тонким слоем волос. К руне, мерцавшей тускло‑серебристым на внутренней стороне запястья. Я провела пальцем по ней, и магия под кожей откликнулась – слабо, как эхо.

Ещё выше.

К плечу. К груди.

Я резко отвела взгляд.

Не смотри.

Заставила себя взять мыло – оно пахло сандалом и чем‑то ещё, терпким. Намылила руки, потом грудь, живот, ноги и ниже. Механически, быстро, не задерживаясь.

Вода стала мутной от грязи. Я погрузилась снова, ополоснулась, встала.

Вода стекала по телу ручьями, звенела, падая обратно. Я вышла, схватила полотенце, начала вытираться, всё ещё не поднимая взгляда.

Но воздух в комнате изменился. Стал плотнее и тяжелее. Будто само пространство ждало.

Посмотри.

Я сжала полотенце в кулаке так сильно, что пальцы заломило.

Не надо. Не смотри. Это неправильно.

Но любопытство было сильнее страха. Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Подняла голову и открыла глаза.

***

Огромное зеркало во всю стену было безжалостным в своей честности.

Он смотрел на меня.

Алистор. Лис. Король Света.

Голый, мокрый, прекрасный и чужой одновременно.

Высокий – почти на голову выше, чем я привыкла видеть мир. Широкоплечий, но не массивный. Линии тела были выверены с той точностью, приходящей только с веками тренировок и боёв. Мускулы жилистые, чёткие, каждая линия говорила: быстрый, сильный, смертельный.

Кожа бледная, почти светящаяся в мягком свете светильников. Влажная, с каплями воды, стекавшими по груди, по животу, ниже...

Я заставила взгляд вернуться выше.

К лицу.

Рыжие волосы – мокрые, тёмные от воды – прилипли ко лбу, к вискам, падали на плечи тяжёлыми прядями. Скулы резкие, точёные, будто высеченные из мрамора. Челюсть квадратная, покрытая щетиной – рыжеватой, мягкой на вид.

Губы – я смотрела на них слишком долго – полные, чувственные, сейчас приоткрытые, потому что дыхание сбилось.

И глаза цвета расплавленного металла, цвета лунного света на лезвии клинка. Смотревшие прямо на меня.

Его глаза.

Я сделала шаг ближе к зеркалу – медленно, как во сне. Отражение повторило движение.

Ещё шаг.

Теперь я стояла так близко, что видела каждую деталь.

Шрамы.

Десятки.

Тонкая белая линия через рёбра – длинная, от правой ключицы до левого бока. Неровная, будто клинок входил медленно. Я провела пальцами по ней – кожа там другая, более грубая.

Кто сделал это? Когда? И почему он выжил?

Ещё один шрам на правом плече – звездообразный, с расходящимися лучами. След от стрелы? Или от магии?

Мелкие царапины вдоль рёбер. Старый и побелевший ожог на внутренней стороне предплечья.

Каждый шрам рассказывал историю, которую я никогда не узнаю.

Взгляд скользнул ниже.

К груди – широкой, с чёткими линиями мышц, поднимавшихся и опускавшихся в такт дыханию. К плоскому животу с кубиками пресса, к линии волос, ведущей вниз от пупка...

Моё дыхание – его дыхание – сбилось окончательно.

Я знала, что не должна смотреть.

Знала, что это нарушение – не просто границ, а чего‑то большего, более интимного.

Но взгляд опустился сам.

И я увидела.

Вот теперь увидела по‑настоящему.

В кустах было темно, я закрывала глаза, руки дрожали от паники и стыда. Я касалась, но отказывалась смотреть. Делала всё на ощупь, в спешке, лишь бы закончить этот кошмар быстрее.

Но сейчас.

Сейчас свет – мягкий, тёплый, безжалостный в своей честности – заливал каждую деталь. Зеркало не давало спрятаться.

Воспоминание его слов на поляне взорвалось в голове с издевательской ясностью: «Тысячи лет эволюции и хорошей генетики делают нас поистине выдающимися в определённых местах».

Он не преувеличивал.

Даже сейчас, в спокойном состоянии, это было... внушительно. Пугающе, завораживающе.

Линия бедра, мускулы, ведущие вниз, светлая кожа, контрастирующая с рыжеватыми волосами у основания – медными в этом свете, почти золотистыми...

Жар взорвался на лице, полыхнул по шее, груди, всему телу. Я отвела взгляд резко – так быстро, что мир поплыл. Но отражение в зеркале не отпускало.

Я видела, как румянец разливается по щекам – по его щекам. Как губы приоткрылись чуть шире, пропуская учащённое дыхание. Как зрачки расширились, поглощая серебро радужки.

И что‑то ещё. Что‑то, чего я не ожидала.

Тело откликнулось.

На мой взгляд, на мои мысли, на тепло, разливавшееся где‑то в животе – низко, глубоко, в месте, которого у меня никогда не было.

Между ног начало меняться. Медленно. Сначала почти незаметно.

Но я чувствовала это – прилив крови, лёгкое покалывание, тяжесть, нараставшую с каждой секундой. Начало того процесса, который я ощущала только со стороны.

Когда Джаспер целовал меня тайком в тёмном коридоре – долго, отчаянно, прижимаясь всем телом – и я чувствовала это сквозь ткань его брюк. Твёрдость, впивавшуюся в живот, пугавшую и завораживавшую одновременно.

Когда Лис на балу прижал меня к стене в тёмной комнате, его бедро между моих ног, тело вжалось в моё, и я почувствовала то же самое – твёрдость, жар, обещание чего‑то, чего я не понимала.

Но снаружи.

Всегда снаружи.

А сейчас...

Сейчас это было внутри. Часть меня. Мой собственный процесс, моя реакция, мои ощущения.

Покалывание усилилось. Кровь приливала активнее. Тяжесть превращалась в что‑то большее – настойчивое, требовательное, невозможное игнорировать.

Нет. Не смотри. Не думай. Не...

Но рука опустилась сама. Дрожащие пальцы коснулись – там, внизу, где всё менялось, твердело, наливалось жаром.

Обхватили.

Боже.

Горячее, твёрдое, пульсирующее под пальцами в такт бешеному сердцебиению.

Я сжала – не сильно, осторожно, испуганно.

Ощущение ударило волной по всему телу. Острое, незнакомое, шокирующее и... приятное . Слишком приятное.

Рука двинулась сама – вверх, медленно, неуверенно. Кожа скользила под пальцами, шелковистая и горячая одновременно. Потом вниз.

Стон вырвался – тихий, низкий, полный шока и чего‑то ещё, чего я боялась назвать.

– Занимаешься саморазвитием, красавица?

Голос – мой голос, высокий и женский, но интонация абсолютно его – прорезал тишину купальни как удар хлыста.

Я замерла, и кровь мгновенно отхлынула от лица. Холодные иглы дёрнули нервы, а паника взорвалась белой вспышкой.

Рука рефлекторно дёрнулась в сторону, вверх – стыд, ужас, отчаяние слились в одно. Ноги запутались в собственной неловкости. Мокрый пол оказался предательски скользким.

Равновесие рухнуло.

Я упала – неловко, тяжело, с глухим стуком о мрамор, отозвавшимся эхом по стенам. Локоть больно врезался в пол, воздух вышибло из лёгких одним ударом.

– Чёрт! – выскочило хрипло, на выдохе.

Я перекатилась на бок, схватила полотенце, валявшееся у края бассейна, и прижала к бёдрам, прикрывая, отчаянно пытаясь спрятать то, что секунду назад держала в руке.

Подняла голову.

Лис замер в дверном проёме с той невозмутимостью, бывшей хуже любой насмешки.

В моём теле, всё ещё в кожаном костюме охотника – корсет со шнуровкой, узкие штаны, сапоги. Волосы растрепались, выбились из кос, падали на плечи тёмными прядями. Руки скрещены на груди, поза расслабленная, будто он наблюдает за особенно занятным представлением.

Его взгляд смотрел прямо на меня.

На губах играла насмешка – лёгкая, знающая, полная того понимания, заставившего меня пожелать провалиться сквозь мраморный пол.

– ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?! – крик сорвался с его голосом, но нота взлетела высоко, истерично.

– Хочу искупаться, – ответил он просто, как будто это объясняло всё. Шагнул внутрь, закрыл за собой дверь тихо, почти нежно – щелчок замка прозвучал как приговор. – Как и ты, очевидно. Хотя, судя по тому, чем ты занималась...

Пауза затянулась, а ухмылка расползлась шире.

– ...гигиена была не единственной целью.

Он подошёл ближе, остановился у полки с маслами и мылом, и потянулся к крючкам на груди.

Начал расстёгивать.

Один. Щелчок – лёгкий, почти бесшумный. Металл разомкнулся мгновенно, без усилия.

Второй, третий, четвёртый. Пальцы двигались быстро, уверенно, без единого запинки, с той лёгкостью, приходящей только от практики. Крючки поддавались легко, будто сами расстёгивались в его руках.

Я уставилась, не веря собственным глазам.

– Ты... – слово застряло в горле, не желая выходить. – Ты же... раньше не мог...

Он поднял взгляд, встретился со мной глазами, и в уголках губ заиграли искры триумфа.

– О, это? – он легко взмахнул рукой, будто речь шла о чём‑то незначительном. – Конечно мог. Просто... было забавнее притвориться, что не могу.

Пятый крючок. Шестой.

– Видеть, как ты краснеешь, – продолжал он, расстёгивая последний, а тон стал тише, интимнее, – опускаешься на колени передо мной, прикасаешься к моей... к своей груди дрожащими руками, стараешься не смотреть мне в глаза...

Корсет разошёлся, обнажая тот самый чёрный кружевной лифчик под ним.

– Это было восхитительно. Я не мог упустить такую возможность полюбоваться.

Он скинул корсет одним движением.

– Ты врал?! – голос сорвался на крик, полный предательства и ярости. – Всё время Врал?!

– Не врал, – поправил он философски, потягиваясь к застёжкам на штанах с той же лёгкостью. – Просто... немного приукрасил ситуацию. Для драматического эффекта. Ты же знаешь, я люблю хорошее представление.

– Ты... Ты... – ярость душила, слова застревали в горле, не складывались в связные предложения.

– Извращенец! – выкрикнула я наконец, вскакивая на ноги и держа полотенце одной рукой как щит.

Рванула к двери.

Он переместился – быстро, слишком быстро для человеческого тела – и встал на пути прежде, чем я успела сделать три шага. Крошечная фигура в лифчике и расстёгнутых штанах перегородила выход, превратившись в непреодолимую преграду.

– Куда спешишь? – тон был вкрадчивым, почти ласковым, но насмешка читалась в каждом слоге. – Мы же ещё не закончили... беседу.

– Отойди!

– Нет, – он скрестил руки на груди, и поза стала непоколебимой. – Не отойду. Мы недоговорили.

– Мне всё равно! – я попыталась протиснуться мимо, используя преимущество в росте и весе.

Он не сдвинулся ни на дюйм. Просто застыл на месте, блокируя проход, с той улыбкой, обещавшей неприятности и не оставлявшей выбора.

– Кстати, – произнёс он небрежно, будто обсуждал погоду или выбор вина к ужину, – забыл упомянуть. Первый долг.

Желудок провалился куда‑то вниз, в ледяную пропасть.

– Что? – слово вышло хрипло, едва слышно.

– Помнишь? Три кольца – три долга. – Глаза цвета расплавленного серебра впились в меня, не давая отвести взгляд. – Первый: я решил, что слишком соскучился по своей уютной постели. Своей комнате. Своим вещам. Запаху дома.

Пауза затянулась, наполнилась торжеством, слышавшимся в каждом невысказанном слове.

– Поэтому мы спим вместе. В одной кровати. Сегодня. И, возможно, завтра. И послезавтра. Пока я не насыщусь ощущением дома настолько, чтобы отпустить.

Мир качнулся, пол поплыл под ногами.

– Ты не можешь...

– Могу, – перебил он тихо, но в голосе слышалась сталь. – Ты взяла мои кольца без спроса. Теперь я беру своё. Справедливо, как я и говорил.

Он сделал паузу, и губы изогнулись в опасной ухмылке.

– Кстати, отказ повлечёт за собой... страшные последствия. Магия не любит уклонистов от долгов и может наказать самым неожиданным образом. Советую не проверять. Не хочу потом лечить тебя от какой‑нибудь бесконечной икоты. Или хуже.

Он отступил на шаг, освобождая проход, словно дарил мне свободу, которой на самом деле не было.

– И не бойся, – добавил он с той интонацией, бывшей хуже любой насмешки, вкрадчивой и почти успокаивающей. – Я не собираюсь тебя трогать. Если ты, конечно, сама не попросишь.

Пауза, в которой повисло обещание.

– Слово джентльмена. – Ухмылка углубилась, обнажив намёк на зубы. – Так вроде принято у вас говорить, да?

Он повернулся обратно, начал стягивать штаны с той же лёгкостью, с какой расстёгивал крючки.

– А теперь иди, красавица.

Голос понизился, стал тише, интимнее, полон обещаний, пугавших меня.

– Я скоро приду.

***

Я стояла, сжимая полотенце так сильно, что пальцы заныли от напряжения. Дрожала – от ярости, от стыда, от абсолютного бессилия перед лицом его манипуляций.

Он поймал меня в самый уязвимый момент.

Видел то, что никто и никогда не должен был увидеть.

Притворялся беспомощным, чтобы я сама расстегнула ему одежду, опустилась на колени, прикоснулась.

И теперь использовал всё это как рычаг, выкручивая мне руки с улыбкой на губах.

Ублюдок.

Я развернулась резко, выскочила из купальни и хлопнула дверью так сильно, что она задрожала в косяке, а петли протестующе заскрипели.

За спиной донёсся его смех – тихий, довольный, полный торжества победителя.

И я поняла одно с абсолютной ясностью.

Эта ночь будет долгой.

Очень, очень долгой.

Глава 6

Сон был тяжёлым, липким, наполненным обрывками кошмаров, цеплявшихся за сознание как паутина.

Я бежала. От чего‑то. Тени гнались за мной по тёмному лесу, где деревья росли так плотно, что ветви сплетались над головой в непроглядный купол. Не было ни луны, ни звёзд – только чернота, давившая со всех сторон. Ветви хлестали по лицу, оставляя жгучие полосы на коже. Корни цеплялись за ноги, старались свалить, утащить в землю. Я спотыкалась, падала на колени, вскакивала и снова бежала, не зная куда, зная только, что останавливаться нельзя. Позади тяжёлое и хриплое дыхание. Оно настигало меня, вот‑вот схватит, вот‑вот...

Звук вырвал меня из сна.

Тихий, почти неслышный, растворявшийся в ночной тишине как выдох.

Но в абсолютном безмолвии спящего дворца он прозвучал громко, как набат, разбивший кошмар на осколки.

Я замерла между сном и явью, не открывая глаз, не шевелясь, не дыша. Сердце колотилось яростно – остаток паники от погони, которая ещё не отпустила. Дыхание было сбитым, рваным, слишком громким в собственных ушах.

Что это было?

Тишина ответила долгая, тягучая, такая плотная, что её можно было почти потрогать.

Я прислушалась, вцепившись в остатки сна как в спасательный круг, отчаянно желая, чтобы это оказалось его частью.

Потом – снова.

Тихий, осторожный, едва различимый шорох ткани. Кто‑то шевелился рядом, пытаясь не разбудить, двигаясь медленно, словно крался.

Кто‑то рядом.

Память вернулась разом, как ушат ледяной воды, смывший последние остатки сна.

Кровать. Огромная кровать с балдахином. Комната Лиса. Его долг. Обещание – угроза – что мы будем спать вместе.

Я ждала его. Сидела на краю постели, закутавшись в одеяло как в броню, злилась, кипела от раздражения, а потом... заснула?

Когда он пришёл?

Как давно здесь?

Почему я не услышала?

Ещё звук. Тише предыдущего, но явственный.

Дыхание.

Не ровное, не спокойное, не то размеренное дыхание спящего человека, которое я инстинктивно ожидала услышать.

Учащённое, прерывистое, с лёгким придыханием на выдохе – едва слышным, но различимым.

Я прислушалась внимательнее, всё ещё не открывая глаз, всё ещё притворяясь спящей, хотя не знала, зачем. Инстинкт, может быть. Или страх узнать правду о том, что происходит в дюйме от меня.

Воздух в комнате был неподвижным, тяжёлым, наполненным теплом от летнего воздуха. Но через аромат лаванды от постели, через запах сандала и дыма, пропитавший всю комнату, пробивалось что‑то ещё.

Мускус.

Лёгкий, едва уловимый, но явственный для обострённых чувств моего нового тела.

Запах возбуждения.

Понимание ударило как ледяная волна, накрывшая с головой, лишившая воздуха.

Нет.

Он не может.

Не посмеет.

Но ещё один звук разбил надежду на то, что я ошибаюсь.

Тихий стон, подавленный, сдержанный, но явственный – как будто он пытался удержать его внутри и до конца не смог.

Шорох усилился. Движение ритмичное, медленное, осторожное.

Боги! Он правда это делает.

Он удовлетворял себя.

В моём теле.

В дюйме от меня, думая, что я сплю.

Или...

В моём животе началось тепло. Почти незаметное сначала, как предвестник, как первая искра, вот‑вот разгорающаяся пожаром.

Лёгкое покалывание. Странное, непривычное, пугающее в своей новизне.

Нет, прекрати, игнорируй это.

Но тело не слушалось.

Покалывание усилилось, превратилось в жар, растекавшийся по телу. Я чувствовала – с отвратительной, унизительной ясностью – как кровь устремляется туда, где у меня никогда ничего не было, где сейчас жило его тело, его плоть, его проклятая физиология, не дававшая мне покоя с того самого момента в купальне.

Кровь наполняла, растягивала, отвердевала плоть, не принадлежавшую мне.

Между ног начало медленно, но неумолимо меняться.

Мягкость превращалась в упругость. Упругость – в твёрдость. С каждой секундой, с каждым ударом сердца она нарастала. Кровь пульсировала, наполняя то место, которое я отчаянно пыталась игнорировать.

Я инстинктивно сжала бёдра, напрягая мышцы, пытаясь остановить, подавить, заставить это прекратиться. Как будто сжатие мышц могло остановить этот процесс.

Бесполезно.

Твёрдость увеличивалась, несмотря на все мои попытки. Настойчиво и требовательно давила на ткань штанов изнутри. Пульсировала в такт сердцебиению – тяжело, ритмично, как второе сердце, бившееся там, где его быть не должно.

И с ней пришла боль.

Боль нужды. Глубокая, тупая, ноющая, растекавшаяся от паха вверх к животу, вниз к бёдрам. Боль, обещавшая облегчение, если только дать ей то, чего она требует.

Тело требовало прикосновения, давления, движения, разрядки – всего того, что я не собиралась ему давать. Ни за что и никогда!

Штаны стали почти нестерпимо тесными. Ткань давила, сковывала, и каждое случайное движение – дыхание, заставлявшее живот подниматься и опускаться, непроизвольное напряжение мышц – отзывалось вспышкой ощущений. Мучительных, дразнящих, обещавших облегчение, которого не будет, потому что я скорее умру, чем снова коснусь себя там.

Я стиснула зубы так сильно, что челюсть заныла. Вцепилась в одеяло, скрученное вокруг меня коконом, сжала ткань в кулаках так, что пальцы заломило.

Не думай об этом, игнорируй, оно само пройдёт.

Но как игнорировать то, что растёт, твердеет, болит с каждой секундой сильнее? Как игнорировать то, что пульсирует в такт каждому удару сердца, напоминая о себе снова и снова?

Дыхание Лиса участилось. Движение ускорилось – едва заметно, но достаточно, чтобы я это услышала. Постель под ним тихо заскрипела – ритмично, безжалостно честно в том, что происходило.

Ещё стон. Громче предыдущего. Он больше не сдерживался, или не мог, или не считал нужным.

В груди взорвалась злость – яркая, жгучая, смешанная со стыдом и беспомощностью. Направленная на него, на себя, на это проклятое тело, предававшее меня самым жестоким, самым унизительным образом.

Ублюдок.

Он делает это специально.

Знает, что я не сплю.

Наслаждается этим.

– Не спишь, красавица?

Голос – мой голос, высокий и женский, но интонация абсолютно его – прорезал тишину как удар хлыста, разорвал её на части.

Спокойный, насмешливый, абсолютно, невыносимо невозмутимый.

Я застыла, перестав дышать на полувдохе.

Он знал.

С самого начала знал.

– Знаю, что не спишь, – продолжал он, и в голосе плясала усмешка, слышимая в каждом слоге. – Тебя выдаёт дыхание. Слишком ровное, слишком контролируемое. Я даже отсюда слышу, как колотится сердце.

Пауза, наполненная торжеством.

– И... кое‑что ещё.

Он понимает.

Конечно понимает, это его тело.

Жар залил лицо полыхнул по шее, груди, всему телу.

– Неловко, да? – в голосе звучало понимание, почти сочувствие, но под ним скрывалась насмешка, делавшая всё в тысячу раз хуже. – Предательское тело. Откликается помимо твоей воли. Встаёт, твердеет, требует внимания... а ты ничего не можешь с этим поделать.

Я не ответила. Зубы сжаты так сильно, что челюсть свело. Глаза зажмурены. Дыхание сдерживаемое через силу.

Шорох. Он двигался. Постель качнулась под его весом.

– Открой глаза, Аделин, – тон стал мягче, почти ласковым. – Поговорим как взрослые люди.

– Иди к чёрту, – слова вырвались хрипло, глухо, наполовину задушенные подушкой, в которую я зарылась лицом.

Он тихо, довольно засмеялся, с тем искренним весельем, которое было хуже любой злости.

– Вот так‑то лучше. Думал, ты будешь притворяться всю ночь. Хотя, признаться, это тоже было бы... занятно.

Постель заскрипела громче – он садился, устраивался поудобнее, явно не собираясь прекращать разговор.

– Знаешь, что я обнаружил? – голос стал задумчивым, почти мечтательным, как у человека, делящегося чудесным открытием.

Пауза. Он ждал реакции.

Я молчала, вцепившись в одеяло как в спасательный круг.

– Женское тело, – продолжил он, не дождавшись ответа, и в интонации слышалось неподдельное восхищение, – устроено... гениально. Просто гениально.

Шорох ткани – он двигался снова, и я представила, как он потягивается, расслабленный, довольный, абсолютно комфортный в ситуации, убивавшей меня.

– У мужчин всё просто, – продолжал он, словно читая лекцию. – Прямолинейно. Примитивно, если честно. Ты трогаешь в одном месте, ты получаешь предсказуемую реакцию, ты доводишь до конца. Быстро, эффективно, скучно, если подумать. Триста лет одного и того же – надоедает.

Он тихо засмеялся, с той лёгкой иронией, свойственной только ему.

– Но женщины... боги, Аделин, это совсем, совсем другое.

Голос понизился, стал интимнее, тише, заставив меня напрячься ещё больше.

– Я начал медленно. Просто... исследуя. Любопытство, понимаешь? Когда ещё мне выпадет шанс побыть в женском теле? Грех не воспользоваться.

Пауза, в которой я слышала его улыбку.

– Коснулся груди легко, почти невесомо, через ткань чёрного кружева, даже не голую кожу.

Выдох – долгий, полный воспоминания.

– И пошла волна. Тёплая, медленная, сладкая. От сосков вниз, к животу, ниже. Как мёд, текущий по телу, заполняющий каждую клетку. Такое... тягучее удовольствие.

Я сжала кулаки под одеялом, ногти впились в ладони.

– Убрал руку, – продолжал он, явно наслаждаясь процессом рассказа, – и знаешь, что? Ощущение не ушло. Вибрировало эхом, требовало продолжения, как недопетая песня, как незаконченная мысль.

Молчание затянулось. Я слышала его дыхание – ровное теперь, спокойное.

– Тогда я коснулся ниже, – голос упал до шёпота, интимного, почти непристойного. – Там, между ног.

Он замолчал. Секунда растянулась. Две. Три.

– И весь мир взорвался, Аделин.

Слова прозвучали с таким благоговением, такой искренностью, что на секунду я забыла дышать.

– Не так, как у мужчин, – продолжал он, и теперь голос был полон удивления, восторга от открытия. – У нас – острое, концентрированное в одной точке. Удар молнии. Быстро, ярко, и всё.

Постель заскрипела – он садился полностью, я чувствовала движение матраса.

– У женщин... везде. Волнами. Одна накрывает, медленно поднимается от того места, где ты касаешься, разливается по животу, груди, рукам. Не успела она отступить – вторая идёт, потом третья, они наращиваются. Слой за слоем. Каждая сильнее предыдущей.

Пауза, наполненная воспоминанием.

– И когда дошло до пика... – выдох сорвался на полустоне, – я понял, почему женщины кричат. Почему теряют контроль. Почему вцепляются в простыни, выгибаются, забывают собственное имя.

Он рассмеялся – искренне, восхищённо, с тем чистым удовольствием, которое было почти заразительным.

– Потому что невозможно сдержать. Это не просто ощущение в одной точке. Это... взрывает изнутри. Проходит через всё тело разом. От макушки до кончиков пальцев ног. Каждая клетка поёт, каждый нерв горит. Ты не контролируешь это – оно контролирует тебя.

Молчание опустилось тяжёлым одеялом.

– Ты не представляешь, каково это, – голос стал мягче, почти сочувствующим. – Но скоро узнаешь.

Я лежала неподвижно, зарывшись лицом в подушку, сжимая одеяло так сильно, что руки тряслись от напряжения.

Между ног нестерпимо болело. Твёрдость усиливалась, реагируя на его слова, на образы, рисуемые им, на близость, на всё происходящее.

Прекрати говорить. Заткнись. Умоляю.

Но он не останавливался.

– Больно? – спросил он тихо, и в голосе не было насмешки. Только любопытство. Чистое, искреннее. – Там. Внизу. Знаю, что больно. Чувствую твоё тело так же хорошо, как ты чувствуешь моё.

Постель качнулась снова. Он двинулся ближе.

– Мужское возбуждение... мучительная штука, если не получаешь разрядки. Кровь приливает, давит, распирает изнутри. Ткань трёт, и каждое движение – пытка. Хочется коснуться, сжать, двигать рукой, довести до конца... но ты не можешь. Потому что гордая. Потому что злишься. Потому что это отдаст мне победу.

Я резко открыла глаза и повернула голову.

Он сидел по центру кровати – совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.

В одной тонкой рубашке, едва прикрывавшей бёдра. Ткань сбилась, задралась почти до талии, обнажая длинные, стройные ноги – мои ноги, но сейчас казавшиеся чужими, соблазнительными в лунном свете, проникавшем через щель в шторах.