Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 140 (всего у книги 188 страниц)

Он повернул меня к себе осторожно, взял за подбородок, заставил посмотреть в глаза, и серебряный взгляд был тёплым, полным любви, от которого мир вокруг размылся.

– Лира, – повторил он, и имя прозвучало как молитва, как обещание. – Наша маленькая звёздочка. Помнишь, как мы выбирали имя прошлой ночью? Ты сказала, что если девочка, то хочешь назвать её в честь звезды, светящей над Крылатыми Пиками.

Большой палец погладил мою щёку, смахнул каплю, скатившуюся сама.

– Ещё пять месяцев, и она будет здесь, – едва слышно, и взгляд скользнул вниз, к животу, потом обратно на моё лицо. – С нами. Эйрон так ждёт сестрёнку. Он уже мастерит ей колыбель.

Он наклонился, поцеловал меня – медленно, нежно, и я чувствовала тепло его губ, вкус его дыхания, чувствовала, как его ладонь снова легла на живот, прикрыла то маленькое чудо, растущее там.

– У нас будет дочь, Верена, – выдохнул он мне в губы. – Мы будем полной семьёй. Ты, я, Эйрон и Лира. Всё, о чём я когда‑либо мечтал, здесь, в этом доме, в безопасности.

Я устремила на него взгляд, и всё внутри разрывалось на части, потому что это было идеально, правильно, настоящее, что хотелось верить, хотелось остаться, хотелось никогда не отпускать этот момент.

Дочь.

У меня будет дочь.

Лира.

Та, которая никогда не родится в реальном мире, потому что моё тело сломано, разорвано, неспособно больше дать жизнь после того, что со мной сделали в прошлом.

Но здесь она могла бы быть.

Здесь я могла бы родить её, держать на руках, смотреть, как она растёт рядом с братом, как учится ходить, говорить, смеяться.

Морикай чуть отпустил меня, устремил взгляд в мои глаза, и улыбка на его лице была счастливой и беззаботной.

– Что скажешь, любимая? Может, сегодня вечером выберем ей ещё и второе имя? Эйрон предлагал Лира Анор, в честь света, который она принесёт в нашу жизнь.

По щекам текли потоки, и я не могла остановить их, не пыталась, просто стояла в его объятиях и плакала – от счастья, от боли, от того, что это было близко к идеалу, что невозможно было дышать.

И в этот момент я почувствовала зуд.

Тихий, настойчивый, он вспыхнул на сгибе локтя, там, где когда‑то жила метка, и начал разливаться вверх по руке медленно, неумолимо, как приливная волна, которую невозможно остановить.

Я посмотрела вниз, и под кожей проступали серебряные линии – тонкие, как нити паутины, они светились всё ярче, переплетались в знакомый узор, носимый мною десять тысяч лет.

Метка.

Она не исчезла, просто пряталась под иллюзией, ждала своего момента, чтобы напомнить. Подлинный Морикай в клетке, в царстве мёртвых, ждёт меня.

Эйрон не подлинный. Лира не подлинная. Этот дом, эта жизнь, это счастье – всё ложь, красивая и идеальная, но ложь.

Я подняла взгляд на Морикая, и мир вокруг вдруг стал резче и холоднее.

Солнце над горами застыло в одном положении, тени не двигались, даже пыль в луче света повисла неподвижно, словно время остановилось и забыло, как течь дальше.

Морикай устремил на меня взгляд, и улыбка всё ещё была на его губах, но глаза... глаза стали чуть тусклее.

– Ты – моя жизнь, Верена.

Поцеловал меня вновь, мягко, нежно, и всё внутри кричало – останься, останься, останься.

Это рай. Это всё, чего я хотела. Разве это не то, ради чего я боролась десять тысяч лет?

Но я отпрянула, метка тянула меня прочь к мосту. К живому Морикаю. К тому, кто в клетке, в камне, ждёт меня.

– Верена? Что не так? – Спросил Морикай.

Эйрон тоже повернулся и нахмурился.

– Мам?

Я устремила на них обоих взгляд, и грудь разрывалась на миллион осколков.

– Вы не подлинные, – выдохнула я дрожащим шёпотом. – Правда?

Морикай замер, и что‑то в его лице изменилось.

– Разве это важно? – спросил он мягко, и шагнул ко мне. – Разве ты не хочешь быть здесь? С нами? С семьёй?

Эйрон подошёл с другой стороны, взял меня за руку.

– Мам, останься, – сказал он тихо, и в голубых глазах заблестела влага. – Пожалуйста. Разве ты не хочешь, чтобы я жил? Чтобы мы были вместе?

Я устремила на него взгляд, и слёзы текли так сильно, что не могла видеть.

– Хочу, – призналась я надломлено. – Боже, как я хочу.

Я коснулась его щеки дрожащей рукой.

– Ты был бы добрым, сильным, заботливым. Именно таким.

Эйрон накрыл мою руку своей, прижал к щеке.

– Тогда останься. Мы будем счастливы, обещаю.

Морикай обнял меня сзади, прижал к себе, и губы коснулись моего виска, тёплые, осязаемые.

– Останься, любимая, – едва слышно, убаюкивающе. – Скажи мне, какая разница, в каком мире мы существуем, если этот неотличим от того, что наверху? Если я здесь такой же, как там – люблю тебя так же сильно, дышу, говорю, обнимаю? Если Эйрон здесь настоящий для тебя – его смех, его руки, его сердце?

Он повернул меня к себе осторожно, взял за плечи, и серебряные глаза смотрели прямо в душу.

– Там, наверху, в том мире, который ты называешь реальным, тебя ждёт только боль, Верена. Войны, страхи, потери. Одиночество, пожирающее изнутри тысячелетиями. Там я камень. Эйрон – несбывшаяся мечта. Лира – то, что никогда не родится.

Тон стал тише, нежнее, будто он уговаривал ребёнка не бояться темноты.

– А здесь? Здесь у нас есть всё. Дом, семья, покой. Счастье, которое никогда не кончится, потому что здесь время не властно над нами. Здесь мы можем быть вместе вечно, без боли, без страха, без смерти.

Он провёл большим пальцем по моей щёке.

– Реальность – это то, что ты чувствуешь, любимая. То, что ты видишь. То, что касается твоего сердца. И если здесь твоё сердце полно, если здесь ты счастлива... разве это не и есть настоящая жизнь? Разве счастье становится меньше от того, что мир вокруг другой?

Эйрон мягко сжал руку на моём плече.

– Мама, – сказал он тихо, и в голубых глазах заблестела влага, – я здесь. Я живой для тебя. Разве этого недостаточно? Разве ты не заслужила быть счастливой хоть раз за все эти тысячелетия?

Морикай обнял меня снова, прижал к груди, и я слышала, как бьётся его сердце – ровно, спокойно, живо.

– Останься, – повторил он шёпотом. – Отпусти тот мир. Отпусти боль. Останься здесь, где тебя любят. Где ты нужна. Где ты дома.

Я закрыла глаза, вдохнула глубоко его запах – дерево, ветер, дом – и выдохнула медленно, отпуская.

– Прости, – выдохнула я дрожащим шёпотом, срывающимся на каждом слове.

Отступила от него, сделала шаг назад.

Морикай устремил на меня взгляд, и в серебряных глазах мелькнуло понимание, печаль.

– Ты выбираешь его, – сказал он тихо. – Того, кто ждёт тебя.

Я кивнула, и по щекам снова потекли слёзы.

– Да.

– Прости, малышка, – прошептала я, и рука легла на живот, бережно погладила. – Прости, что не смогу подарить тебе жизнь. Что не увижу твоих глаз. Не услышу, как ты назовёшь меня мамой.

Под ладонью что‑то шевельнулось – слабо, почти неуловимо, как трепет крыльев бабочки.

Толчок, она толкнулась, Лира, моя дочь.

Я зажмурилась, и рыдание вырвалось – долгое, надрывное.

– Я бы любила тебя, – выдохнула я сквозь рыдания. – Так сильно. Ты была бы красивой, умной, доброй, я знаю.

Открыла глаза. Живот под рукой был плоским и пустым.

Боль пронзила острее любого оружия, и я согнулась пополам, обхватила себя руками, словно это могло остановить кровотечение из раны, которую не залечить.

– Мама, – тихо, надломленно. – Ты должна идти, – сказал он грустно, и слабо улыбнулся. – Я понимаю.

Я двинулась к нему, подняла руку, погладила по щеке – тёплой, осязаемой, реальной.

– Я так хотела, чтобы ты жил, – едва слышно, и пальцы скользнули в белые волосы, мягкие, похожие на мои. – Каждый день последние десять тысяч лет я думала о тебе. О том, каким бы ты был. О том, как бы гордилась тобой.

Провела рукой по его волосам, запоминая текстуру, цвет, то, как они падали на лоб.

– Ты был бы лучшим, что случилось со мной, – надлом. – Моим светом. Моей надеждой, моим сыном.

Эйрон накрыл мою руку на своей щеке, прижал сильнее, и слеза скатились по его лицу.

– Я люблю тебя, мама, – выдохнул он. – Даже если меня никогда не было... я всё равно люблю тебя.

Наклонился, поцеловал меня в лоб – нежно, по‑детски.

– Иди, спаси его, он ждёт.

Я обняла его – последний раз, крепко, отчаянно, словно это могло остановить неизбежное.

Но под руками он начал таять.

Тело становилось легче, прозрачнее, словно сотканное из тумана и света.

– Нет, – выдохнула я. – Нет, подожди, пожалуйста...

Но он уже растворялся, исчезал в воздухе, как дым на ветру.

Последнее, что я увидела, – его улыбку.

Я стояла с протянутыми руками, обнимая пустоту, и рыдала в голос.

– Прости, – повторяла я снова и снова. – Прости, мой мальчик, прости...

Морикай осторожно потянул на себя.

– Ты всё сделала правильно, – сказал он тихо, и взял моё лицо в ладони. – Тот, кто ждёт тебя, нуждается в тебе. Иди к нему.

Я устремила на него взгляд.

– Я не хочу отпускать тебя, – едва слышно. – Не снова.

Он улыбнулся – той самой улыбкой, которую я помнила десять тысяч лет.

– Ты не отпускаешь меня, любимая, ты спасаешь.

Он наклонился и его губы коснулись моих медленно и нежно.

– Я люблю тебя в любом мире, в любой жизни, помни это.

Отпустил меня, и я увидела, как его тело начинает светиться, становиться прозрачным.

– Морикай, – вырвался вопль.

– Иди, Верена. Спаси меня. Того, кто ждёт.

Последнее, что я увидела, – серебряные глаза, полные любви.

Потом он исчез.

Дом вокруг меня задрожал, стены начали таять, растворяться в тумане. Исчезли окна, потолок, пол под ногами.

– МОРИКАЙ! – закричала я в никуда. – ЭЙРОН!

Но ответа не было.

Мир вспыхнул белым светом, ослепительным, он поглотил всё – дом, горы, семью, счастье.

И когда свет погас, я снова стояла на мосту, одна, в сером тумане, над чёрной рекой.

Я упала на колени и завыла – долго, надрывно, как раненый зверь, потерявший всё.

Руки обхватили живот – пустой, плоский, мёртвый.

Лира. Эйрон. Морикай.

Всё, что у меня могло бы быть.

Всё, что я потеряла.

Я рыдала так сильно, что не чувствовала ничего, кроме боли – абсолютной, всепоглощающей, она разрывала меня на части изнутри, и я не хотела вставать, не хотела двигаться дальше, хотела просто лечь здесь, на этих холодных камнях, и позволить серому туману поглотить меня.

Не знаю, сколько времени провела так – минуты, часы, может быть, вечность. Здесь, в царстве мёртвых, время текло иначе, оно растягивалось и сжималось, пульсировало в ритме несуществующего сердца мира, и секунда могла длиться годами, а годы проходить за мгновение.

Но боль не утихала.

Она просто была, огромная и тяжёлая, она сидела на груди, давила, не давала вдохнуть.

И тогда я услышала голос.

Далёкий, искажённый, как доносился сквозь толщу воды или несколько слоёв ткани.

– Верена!

Я не пошевелилась, просто продолжала сидеть, обхватив себя руками.

– ВЕРЕНА!

Громче, ближе, отчаяннее.

Я медленно подняла голову, посмотрела в сторону, откуда пришла – туда, где далеко‑далеко мерцал портал обратно в мир живых. Он начал сужаться – края затягивались серым туманом, становились меньше, меньше, словно врата закрывались.

У меня осталось совсем мало времени.

– ВЕРЕНА, БОГИ ТЕБЯ РАЗДЕРИ!

Кейлан.

Его голос прорвался сквозь туман, сквозь пелену боли, и в нём звучала ярость, отчаяние, усталость.

– Я НЕ МОГУ ДЕРЖАТЬ ПРОХОД ВЕЧНО! СЛЫШИШЬ?! ВРЕМЯ УХОДИТ!

Реальность начала возвращаться медленно, по крупицам.

Кейлан, врата, Морикай.

Живой Морикай.

– ВЕРЕНА! – крик стал громче, надрывнее. – Я НЕ ПРОДЕРЖУСЬ! ТЬМА ПОЖИРАЕТ МЕНЯ! ЕСЛИ НЕ ВЕРНЁШЬСЯ СЕЙЧАС – ОСТАНЕШЬСЯ ТАМ НАВСЕГДА! ВРАТА ЗАХЛОПНУТСЯ!

Я поднялась на ноги – тело болело, колени подгибались, но я заставила себя встать.

Побежала.

Сначала неуверенно, потом быстрее. Решимость вернулась – горячая, яростная, она прогоняла боль и давала силы.

Я прошла через ад, потеряла всё. Но не сдамся! Не сейчас! Не когда он так близко!

Храм впереди становился чётче – массивный, вырезанный из костей. Двери открыты, из чёрного провала тянуло холодом.

Метка на запястье вспыхнула так ярко, что я зажмурилась на мгновение.

Он там. Морикай.

Я вбежала в храм и замерла.

***

Внутри царила тишина, наполненная чем‑то тревожным. Звуки доносились откуда‑то издалека, приглушённые, словно сквозь толщу воды: стоны, всхлипы, крики, затихавшие и начинавшиеся вновь, вновь, вновь, в бесконечном цикле.

Стены из костей светились тускло, колонны тянулись вверх, терялись в темноте потолка, и на них были вырезаны руны – древние, пульсирующие красным светом, словно вены, несущие кровь проклятия сквозь весь храм.

Я шла по центральному проходу, и с каждым шагом шумы становились громче, отчётливее – плач, молитвы на незнакомых языках, мольбы о пощаде.

Проход расширился, открылся в огромный круглый зал, и я остановилась на пороге, потому что то, что я увидела, заставило содрогнуться.

Клетки.

Сотни темниц висели с потолка на массивных цепях, они раскачивались неспешно, беззвучно, и внутри каждой – душа.

Я видела, как они дёргались, как пытались вырваться, как беззвучно кричали, рты открыты в вопле, но ни шороха не было, только эхо их агонии разливалось по залу приглушённым гулом.

Некоторые души горели – призрачное пламя пожирало их вновь и вновь, но они не сгорали до конца, просто возрождались и вспыхивали заново. Другие были разорваны на части невидимыми когтями, кровь – серебряная, призрачная – лилась в воздухе, а потом тела срастались и всё повторялось с начала.

Я шла между ловушками медленно, и каждая душа проживала свой худший момент бесконечно. Одних прокляли враги, предатели, те, кто владел достаточной силой, чтобы заключить дух в вечную петлю страдания. Другие сами себя заперли. Те, кто не смог отпустить горе, кто отказался идти дальше, перерождаться, раствориться в вечном цикле. Они застряли здесь, в своей боли, в своём страхе, в своей вине, и время заперло их в темницах, обрекло проживать один и тот же момент опять и опять, пока не отпустят то, за что цепляются.

Но отпустить – значит исчезнуть.

И они не могли.

Не хотели.

Предпочитали вечную агонию небытию.

Одна клетка висела ближе остальных, раскачивалась прямо передо мной на уровне глаз. Внутри – бледно‑жёлтый сгусток дыма. Пленник.

Я остановилась, не собираясь касаться, но клетка качнулась сильнее от порыва холодного ветра, гулявшего по залу, и прутья коснулись моей руки.

Мир взорвался.

Видение хлынуло в меня в тот же миг – яркое, живое, болезненное.

Я больше не была собой.

Я стала им – мужчиной в тюрьме, и я стоял в тёмном переулке, нож в руке, и передо мной – женщина, старая, она умоляла, протягивала руки, предлагала кошелёк, кольца, всё, что у неё было, только бы я не причинил ей боль.

Но я не слушал, я был пьян, зол, мне нужны были деньги, и нож вонзился в её грудь раз, два, три, четыре, и она завопила, завопила, завопила, а потом замолкла, упала, и кровь растеклась по камням.

Я забрал кошелёк, побежал прочь. А потом – темнота.

И я снова в переулке, нож в руке, и женщина умоляет, и я убиваю её вновь, слышу вопль, вижу кровь, чувствую вину, пожирающую изнутри, но не могу остановиться.

Опять. И опять. И опять. Бесконечно повторяя.

Я отдёрнула руку с воплем, и видение оборвалось и меня отпустило.

Я упала на колени, тяжело дыша, и руки дрожали так сильно, что не могла сжать их в кулаки.

– Боги, – выдохнула я. – Это... Чистилище.

Это было настоящее чистилище.

Я поднялась, вытерла холодный пот со лба, и заставила себя идти дальше, не касаясь больше темниц, не глядя на страдания внутри.

Метка на запястье пульсировала всё ярче, тянула меня вперёд, в центр зала пока я увидела его.

Тюрьма висела выше остальных, цепи, державшие её, были толще, темнее, оплетены рунами, пульсировавшими красным.

Внутри – серебряное облако.

Эфемерное, клубящееся, оно металось из стороны в сторону, ударялось в прутья, отскакивало, замирало на мгновение, а потом возобновляло бесконечный цикл.

Я устремила на него взгляд, и метка на запястье вспыхнула так ярко, что боль пронзила руку от кончиков пальцев до плеча.

Откликнулась.

– Морикай, – прошептала я дрожащим, надламывающимся шёпотом.

Это он.

Десять тысяч лет ждала этого момента. Десять тысяч лет искала способ добраться сюда, до этого проклятого места, чтобы забрать его обратно.

Руки дрожали, когда я достала кинжал – клинок поймал тусклый свет факелов, отразил его холодным блеском.

Боль вспыхнула острая, но я едва почувствовала её – всё внимание было приковано к крови, потёкшей из раны алой струйкой, живой, тёплой. Она капала на холодный каменный пол, и там, где падала, камень дымился, шипел, будто отторгал прикосновение жизни в этом мёртвом месте.

Я подняла окровавленную руку высоко над головой, и магия откликнулась немедленно – изумрудная волна силы подхватила кровь, направила её вверх, к клетке, к цепям, державшим его душу в плену.

Результат был мгновенным.

Цепи задымились, зашипели так громко, что грохот прокатился по залу эхом, и руны на них вспыхнули – сначала красным, потом белым, а затем взорвались тысячами искр, рассыпавшихся в воздухе и погасших, не долетев до пола.

Серебряный свет внутри темницы дрогнул всем своим эфемерным телом, заметался сильнее, отчаяннее, будто почувствовал, что что‑то меняется.

Цепи лопнули одна за другой с грохотом, заставившим стены задрожать, и рассыпались серой, мёртвой пылью, что повисла в воздухе облаком и медленно осела на пол, как прах забытых веков.

Дверца распахнулась с таким грохотом, что я инстинктивно зажмурилась, защищаясь от звука, прокатившегося по залу и множившегося, отражаясь от костяных стен.

Серебряный призрак тотчас рванулся к выходу, словно в нём проснулся инстинкт бегства, спавший тысячелетия. Он метнулся из тюрьмы, хаотично закружился в воздухе, и я видела, как он пульсирует, дрожит, пытается понять, где верх, где низ, где свобода.

– Нет! – вскрикнула я, и голос эхом ударился о стены. – Не туда!

Я высоко над головой подняла улавливатель душ, и дым выходящий из курильницы почувствовал душу.

Потянулся к ней, словно живые щупальца, обвил серебряный свет со всех сторон, и я принялась читать заклинание – слова на древнем языке, связывавшие живых и мёртвых, слова, выученные мною наизусть за тысячелетия поисков.

Мой голос вырывался ровно, твёрдо, хотя внутри всё дрожало от страха – что не успею, что он вырвется, что потеряю его снова.

Серебряный свет заметался отчаяннее, бился в дымовых путах, и на секунду мне показалось, что внутри его мелькнуло что‑то похожее на лицо – резкие черты, глаза, распахнутые в ужасе.

– Прости, – выдохнула я, не прерывая заклинания. – Прости, любимый. Это единственный способ.

Дым сжался сильнее, неумолимо, и начал втягивать душу к ладану – плавно, спиралью.

Серебряный свет уменьшался с каждой секундой, таял, исчезал в резных отверстиях цилиндра, словно всасываемый внутрь жадным ртом.

Я видела, как он сжимается, как последние проблески отчаянно цепляются за воздух, не желая отпускать свободу, но дым был сильнее, безжалостнее.

Последняя частица серебра исчезла в отверстии с едва различимым вздохом – почти неслышным, но таким явственным в мёртвой тишине зала, что я услышала его всей кожей.

Я неспешно опустила жезл, прижала к груди обеими руками так крепко, что костяшки пальцев побелели, и ладан раскачивался на цепочке, позвякивал еле слышно, как колокольчик, звонящий по умершим.

Облегчение разлилось по телу волной – тёплой, головокружительной, оно подкосило колени, и я едва удержалась на ногах.

Сделала.

Теперь осталось только одно – выбежать отсюда, вернуться к вратам, к Кейлану, державшему проход изо всех сил, и всё закончится.

Я развернулась к выходу, ступила вперёд, и на губах появилась слабая улыбка – измученная, но настоящая.

Почти.

Почти свободна.

И в этот момент воздух в зале изменился.

Стал тяжелее, плотнее, будто весь кислород испарился, заменённый чем‑то вязким, оседавшим в лёгких и не дававшим вдохнуть.

Холод пополз по коже – не от царства мёртвых, а другой, живой, осознанный. Тяжесть чужого взгляда уперлась мне в лицо, давила невидимым грузом.

Я замерла на полушаге. У входа в зал стояла фигура.

Высокая. Облачённая в доспехи из чёрного металла, поглощавшего свет вокруг. Шлем скрывал лицо, но сквозь прорези виднелись глаза – зелёные, яркие. Что устремились на меня с насмешкой.

Фигура двинулась в зал. Сапоги ударили по камню с гулким звуком.

Свет факелов высветил герб на нагруднике – два переплетённых шипа, обвивающих розу.

Мой герб.

Руки поднялись к шлему, сняли его плавно, почти лениво.

Лицо открылось – резкое, красивое, с глазами, которые я знала слишком хорошо.

Дориан.

Холодный ток прошёл вдоль позвоночника.

– Так‑так‑так, – голос разлился по залу неспешно, тягуче, как мёд, сладкий и ядовитый. – И кто это у нас тут такой?

Он сделал шаг ближе, и в руке материализовался меч – чёрный, лезвие светилось красным.

– Человеческая потаскуха, узурпировавшая мой трон и моё королевство, – продолжил он, и на губах играла холодная, хищная улыбка. – Пришла за мёртвым любовником? Как трогательно.

Взгляд скользнул на жезл в моих руках.

– Отдай его мне, Верена, – сказал он едва слышно. – И я позволю тебе уйти.

Я сжала жезл крепче.

– Никогда.

Дориан вздохнул.

– Жаль. Значит, ты тоже умрёшь.