Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 172 (всего у книги 188 страниц)

В руке держал лунный плод – тёплый теперь, покрытый моей влагой, серебристая кожура блестела по‑новому, отражая лунный свет.

– Знаешь что, красавица? – голос был хриплым, низким. – Думаю, я съем его за завтраком. Буду есть медленно, смакуя каждый кусочек. Ты сделала его намного слаще, Аделин. Невероятно слаще.

Моё лицо полыхнуло, а между ног снова запульсировало – от одного вида того, как серебряные глаза горят голодом.

– Ты... ты действительно съешь его?!

– Каждый кусочек, – пообещал он с дьявольской усмешкой. – И буду вспоминать, как ты стонала. Как кричала моё имя. Как сжималась вокруг него так сладко, что я едва сдерживался.

Отложил плод на край тумбочки – отдельно от чаши с остальными фруктами, словно трофей, заслуживающий особого места.

– А теперь, красавица, каждый раз когда увидишь лунные плоды на рынке или на столе – будешь вспоминать эту ночь. Вспоминать, что я делал с тобой. Как ты позволила мне.

Лёг рядом, притянул к себе, и я обессилено прижалась к его груди, всё ещё дрожа от последних отголосков оргазма.

Когда дыхание выровнялось, реальность вернулась разом – осознание того, что произошло.

Он только что... с фруктом. С обычным фруктом из чаши. И я позволила. Более того – я облизывала его перед этим, готовила, участвовала.

Я инстинктивно зарыла лицо в ладони, пытаясь спрятаться от его взгляда.

– Не смей, – голос Лиса был полон усмешки, но под ней читалась нежность. Пальцы мягко отвели мои руки от лица, заставляя посмотреть на него. – Не смей сейчас стесняться того, что было прекрасно. Ты была великолепна. Абсолютно, невероятно, божественно великолепна.

Поцеловал макушку, потом лоб, кончик носа.

– И если ты думаешь, что это было слишком извращённо... то ты недооцениваешь мою фантазию, красавица. У меня ещё столько идей, что мы не успеем воплотить их все, даже если проведём в постели целую вечность.

– Ты невозможный, – пробормотала я, но улыбка коснулась губ помимо воли.

– Знаю, – довольно хмыкнул он, обнимая крепче. – Но признай – скучно с таким как я точно не бывает.

Я не стала отрицать, потому что это была абсолютная правда.

И в этот момент почувствовала – он всё ещё твёрдый, его возбуждение упирается в моё бедро настойчиво, требовательно.

– Ты... ты так и не... – выдохнула я, понимая.

– Не важно, – перебил он, но голос был напряжённым. – Это было для тебя. Хотел увидеть твоё лицо. Услышать, как кричишь. Запомнить каждую секунду, каждое твоё выражение.

Но напряжение в каждой мышце, сдерживаемое дыхание, пульс что бешено бился на шее – всё говорило обратное. Он с трудом сдерживался.

Я не торопясь переместила руку вниз, обхватила его твёрдость.

Он низко и хрипло застонал, бёдра непроизвольно дёрнулись навстречу, и я почувствовала вспышку удовлетворения от того, что могу вызвать такую реакцию.

– Аделин...– голос вышел надломленным.

– Хочу, – прошептала я просто, продолжая размеренные движения. – Позволь мне отблагодарить тебя. За всё, что ты дал мне этой ночью.

Его рука накрыла мою, направляя мягко, показывая ритм и силу нажатия.

– Вот так, – выдохнул он, откидывая голову на подушку и обнажая линию горла, где бешено бился пульс. – Крепче... да, именно так...

Я двигала рукой размеренно, наблюдая за его реакцией – за тем, как с каждым движением напрягаются мышцы живота, проступая рельефно под кожей, как учащается дыхание, как сжимаются пальцы на простынях.

Он всегда был таким собранным, контролирующим каждое слово, каждый жест – а сейчас начинал отдаваться ощущениям, и это завораживало.

– Можно... – начала я неуверенно, чувствуя как щёки пылают от смелости собственных слов. – Можно я попробую... ртом?

Серебряные глаза распахнулись, встретились с моими – затуманенные желанием, почти чёрные от расширенных зрачков.

– Ты уверена? – голос сорвался на полушёпот. – Не обязана, Аделин... это...

Вместо ответа я начала опускаться ниже, целуя его грудь, живот, чувствуя как мышцы дрожат под моими губами, реагируя на каждое прикосновение.

Его рука переместилась в мои волосы, легла на затылок – мягко, не давя, просто присутствуя там, тёплая и большая.

– Если не хочешь... остановись сейчас... потому что если начнёшь... я не знаю, смогу ли сдержаться...

Я не ответила словами, только продолжила спускаться ниже, устраиваясь между его ног.

Он замер, всё тело напряглось в ожидании, дыхание остановилось.

Плавно, неуверенно провела языком от основания до самого кончика, пробуя на вкус, изучая текстуру – гладкую, горячую, пульсирующую.

Реакция была мгновенной и такой откровенной, что внутри что‑то сжалось от удовлетворения.

Он застонал громко, надломленно, бёдра рванулись вверх непроизвольно, а пальцы в моих волосах слегка дрогнули, сжались на мгновение и тут же расслабились, словно он одёргивал сам себя.

– Боги... Аделин... твой рот... – слова терялись, превращались в рваное дыхание.

Воодушевлённая его реакцией, я обхватила губами головку, втянула в рот не торопясь, осторожно, не зная толком как это делается, но полагаясь на инстинкт.

Начала двигаться – неумело, размеренно, пытаясь найти ритм, понять что ему нравится.

Рука у основания помогала, сжимая и двигаясь в такт движениям рта.

Я наблюдала снизу вверх, не отрывая взгляда – за тем как он разваливается на части передо мной.

Голова откинута назад, обнажая горло полностью, рот приоткрыт и из него вырываются прерывистые стоны. Грудь вздымается всё чаще, мышцы живота сокращаются судорожно с каждым моим движением. Свободная рука вцепилась в простыни так, что ткань собирается складками.

А рука в моих волосах начала направлять – сначала мягко, почти незаметно, задавая ритм лёгким нажатием.

– Вот так... да, красавица... можешь глубже... боги, да... – голос хриплый, инструкции срываются на стоны, и я слушаюсь, стараясь угодить, брать глубже, двигаться быстрее.

И я чувствовала – с каждой секундой он всё больше теряет над собой контроль.

Пальцы в волосах начали сжиматься сильнее – не дёргая, не причиняя боли, но ощутимо, властно, направляя мою голову в нужном ритме.

Дыхание сбилось полностью, превратилось в рваные выдохи, а бёдра начали двигаться навстречу моему рту – сначала едва заметно, словно он пытался сдерживаться, но с каждым толчком всё настойчивее, требовательнее.

– Аделин... боги... если продолжишь так... я близко... очень близко... – предупредил он хрипло, голос дрожал от усилия сдержаться.

Но я не остановилась, не отстранилась.

Наоборот ускорилась и взяла глубже, насколько могла, и почувствовала как его контроль начинает рушиться окончательно.

Толчки бёдер стали жёстче, он помогал рукой в волосах, направляя мою голову, задавая ритм всё быстрее, всё требовательнее. Дыхание сорвалось на низкие, почти животные звуки.

– Аделин... сейчас... останови... не хочу... не в рот... – слова вырывались сломанными, отчаянными, но я не слушала.

Продолжала, и вдруг – резко, непроизвольно – пальцы в моих волосах сжались.

Сильно, до боли. Так, что кожа головы вспыхнула острой жгучей вспышкой.

Дёрнули мою голову вниз, заставляя взять его до предела, глубже чем я брала раньше, и боль смешалась с чем‑то ещё – тёмным, запретным, возбуждающим.

Ударила прямо вниз живота, где всё сжалось пульсирующей горячей волной.

Я застонала – не смогла сдержать звук – и вибрация прошлась по его чувствительной плоти.

– Боги! – вырвалось из него надломленно, отчаянно, и что‑то в нём сломалось окончательно, рухнуло последнее препятствие контроля.

Рывок – сильный, почти грубый – рука выдернула меня вверх, тело перевернуло на живот одним властным движением, не оставляя выбора.

Подушка оказалась под моим лицом, а его вес накрыл сзади – тяжёлый, горячий, дрожащий от сдерживаемого желания.

– Не могу... не так... – прорычал он мне в ухо, и голос был низким рыком, почти животным, лишённым всей обычной игривости. – Нужно быть внутри... прямо сейчас... прости, красавица... не могу больше...

Его прикосновения подхватили мои бёдра, приподняли, ставя на колени и прогибая спину, устраивая меня так как ему нужно.

Я уткнулась лицом в подушку, выгнулась инстинктивно, подаваясь назад, и почувствовала как он направляет себя.

Вошёл одним глубоким толчком, без предупреждения, заполняя до самого предела.

Я Вскрикнула в подушку от внезапности, от того как этот угол позволял ему проникнуть так глубоко, что казалось он достигает самой сути.

– Да... боги, да... вот так... – прорычал он, и руки обвились вокруг моего тела – одна легла поперёк живота, прижимая меня спиной к его груди так крепко, что дышать стало трудно, вторая переместилась выше, к груди, обхватила, сжала почти до боли.

Его тело полностью накрыло моё сверху – подавляя, доминируя, не оставляя ни дюйма свободы, не давая двигаться самостоятельно.

Губы нашли мою правую лопатку, оставили горячий поцелуй, потом зубы переместились по разгорячённой коже и впились – не сильно, но ощутимо, оставляя след.

Вспышка боли прошлась по позвоночнику, и я застонала, непроизвольно сжимаясь вокруг него.

– Ты любишь это... – прорычал он между укусами, голос вибрировал прямо на коже. – Любишь когда больно... когда я теряю контроль... я чувствую через связь... ты вся горишь, красавица...

Он начал двигаться жёстко, глубоко, без прежней нежности, теряя ритм, теряя последние остатки контроля над собой.

Каждый толчок загонял так глубоко, что я кричала в подушку, вцепляясь в простыни побелевшими пальцами, а он продолжал – безжалостно, отчаянно, словно пытался слиться воедино, стереть границы между нами.

Рука на моей груди сжимала почти до боли, перекатывая затвердевший сосок между пальцами грубо, сдавливая мягкую плоть, и боль смешивалась с удовольствием в одно неразличимое, опьяняющее целое.

Зубы продолжали свою работу – кусая плечо, шею, оставляя следы по всему пути, метя меня, делая своей.

Вторая рука переместилась ниже, между моих ног, пальцы нашли пульсирующий центр и начали массировать жёстко, почти грубо, без всякой нежности, просто требуя отклика.

– Кончи, – прорычал он, и это был приказ, не просьба, не мольба. – Сожмись вокруг меня... хочу чувствовать... прямо сейчас...

Толчки стали ещё жёстче, хаотичнее – он окончательно потерял всякий ритм, всякий контроль, двигался инстинктивно, животно, гонясь за разрядкой.

Зубы впились в изгиб между шеей и плечом – сильно, почти до крови, и боль взорвалась яркой вспышкой.

Я сорвалась, крича его имя в подушку так громко, что голос сорвался, сжимаясь вокруг него судорожными волнами, что катились и катились, не останавливаясь.

И он последовал за мной почти мгновенно – с низким рыком, с финальным глубоким толчком, замирая глубоко внутри, заполняя теплом.

Всё его тело содрогнулось, руки сжали меня так крепко, что рёбра затрещали под давлением, и я чувствовала каждую пульсацию, каждую волну его оргазма через нашу связь, удваивающую, утраивающую ощущения.

Мы рухнули вместе – я на живот, он сверху, всё ещё глубоко внутри, тяжело дыша мне в шею, и какое‑то время была только тишина, нарушаемая нашим рваным дыханием.

Его губы коснулись места, где зубы впились особенно сильно – теперь нежно, почти извиняющееся.

– Прости, – прошептал он хрипло в мою кожу. – Прости... я потерял контроль полностью... не хотел быть таким грубым... ты просто... твой рот... то как ты смотрела... я не смог сдержаться...

Неспешно, осторожно вышел из меня, и я поморщилась от внезапной пустоты, от потери близости.

Перевернул меня на спину бережно, лёг рядом и притянул к себе, обнимая так крепко, будто боялся, что я могу исчезнуть, раствориться.

Я обессилено прижалась к его груди, всё ещё дрожа от последних отголосков оргазма, чувствуя как укусы пульсируют на коже, как грудь приятно ноет, как между ног всё ещё жарко.

– Не извиняйся, – выдохнула я, поглаживая его грудь. – Мне... мне понравилось. Видеть тебя таким. Без контроля, без масок.

Что‑то в его серебряных глазах вспыхнуло – облегчение, благодарность, обожание, смешанные воедино.

– Ты разрушаешь меня, красавица, – прошептал он, зарываясь лицом в мои волосы. – Полностью, безвозвратно разрушаешь. И я позволяю. Боги, я хочу, чтобы ты разрушила меня до основания.

Мы лежали переплетёнными, тяжело дыша, и его рука рисовала плавные круги на моей спине, убаюкивающие, нежные.

Через связь я чувствовала его эмоции, смешанные с моими, сливающиеся в одно неразличимое целое – удовлетворение, счастье, и безмятежность.

***

Мы не считали сколько раз сплетались, сколько раз срывались вместе, выкрикивая имена друг друга. Время потеряло значение.

Сначала было игриво – смех между поцелуями, его шутки про то что я «ненасытная», моё возмущение когда он дразнил и останавливался на самом краю. Лёгкость, радость, открытие друг друга без спешки.

Потом что‑то изменилось.

С каждым раундом прикосновения становились требовательнее, отчаяннее. Словно мы оба чувствовали – время утекает.

Он переставал шутить. Смотрел мне в глаза во время оргазма так пронзительно, что хотелось отвернуться, спрятаться от интенсивности чувств, что читались в серебряных глазах.

Я целовала его отчаяннее, держалась крепче, словно пыталась впечатать каждое ощущение в память.

Нежность сменялась жёсткостью, жёсткость – уязвимостью. Мы срывались вместе, выкрикивая имена друг друга как молитвы, как проклятия, как последние слова перед казнью.

А потом снова обнимались, переплетались так тесно, что непонятно где заканчивается одно тело и начинается другое. И молчали, потому что слова могли разрушить хрупкое равновесие этой ночи, что существовала вне времени, вне выбора, вне реальности.

Просто мы. Здесь. Сейчас.

Когда я в очередной раз пришла в себя после оргазма, тело ныло сладкой болью, мышцы отказывались слушаться.

Лис лежал рядом, притянув меня к себе, рука лениво поглаживала мою талию.

– Всё, – выдохнула я. – Больше не могу. Ты выполнил обещание. Доказал, что восстановился с лихвой.

Он тихо рассмеялся, прижимаясь губами к моему затылку.

– Сдаёшься?

– Капитулирую, – подтвердила я. – Белый флаг. Пощады.

– Хорошо, – он укрыл нас одеялом, прижал ближе. – Тогда спи, Аделин. Ты заслужила отдых.

Закрывала глаза, проваливаясь в дрёму, когда его голос вернул меня на грань сознания.

– Аделин...

Что‑то в интонации заставило меня напрячься.

Серьёзность, осторожность.

Начала поворачиваться, чтобы посмотреть на него, и сама почувствовала – слова подступают к горлу, важные, пугающие, те что меняют всё.

В голове начала формироваться мысль – не до конца осознанная, но настойчивая. Что если я скажу ему... что если признаюсь...

– Я...

– Аделин, я...

Мы заговорили одновременно. Губы коснулись слабых улыбок.

– Ты первый, – прошептала я.

– Нет, ты, – он погладил мою щёку. – Пожалуйста.

Сделала глубокий вдох, собираясь с духом, чувствуя как сердце колотится где‑то в горле.

Слова крутились в голове – признание, что он стал больше, чем должен был. Что выбор, который казался очевидным неделю назад, теперь разрывает на части. Что я...

Губы открылись, но мир разорвал крик.

Громкий, торжествующий, доносящийся с верхней палубы, пробивающийся сквозь стены, сквозь дверь, сквозь наш кокон тепла и близости:

– КАРБРОК! ЗЕМЛЯ НА ГОРИЗОНТЕ!!!

Глава 16

Я замерла. Время остановилось, слова застряли в горле – те самые, что вертелись на языке секунду назад, готовые сорваться и изменить всё.

Но крик стёр их, как волна смывает рисунок на песке. Реальность обрушилась разом – тяжёлая, неумолимая, безжалостная.

Карброк.

Джаспер.

Выбор.

Под ладонью я почувствовала, как сердце Лиса пропустило удар. Замерло на долю секунды, словно споткнулось о край пропасти, а потом забилось быстрее – дикий, неровный ритм отдавался в моей собственной груди через проклятую связь, не дававшую спрятаться от правды.

Его рука на моей талии дрогнула. Пальцы сжались, вцепились так, будто он тонул, а я была последней опорой перед тем, как уйти под воду.

Я хотела что‑то сказать – хоть слово, хоть звук – но горло сжалось, и из него ничего не вышло.

Только тяжёлая, обвиняющая тишина.

Мгновение растянулось в вечность. Потом его пальцы медленно разжались – осторожно, словно он заставлял себя отпустить через боль, разжимая хватку по одному пальцу, преодолевая инстинкт, кричавший: «Держи, не отпускай, удержи хоть ещё миг».

Рука соскользнула с моей талии, и холод ворвался туда, где секунду назад было тепло.

– Ну что ж, – голос прорезал тишину, звуча легко, почти лениво, с той интонацией, которой обычно комментируют проигранную партию в кости или пролитое вино. – Похоже, наша маленькая передышка от реальности закончилась быстрее, чем я рассчитывал.

Я медленно моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд и вернуться в реальность из того места, куда провалилась на секунду.

Он откинулся на подушку, заложив руку за голову, и перевёл взгляд на потолок – расслабленно, будто размышляя о чём‑то незначительном.

– Жаль, если честно, – голос остался лёгким, игривым. – На корабле ещё осталось столько всего интересного помимо фруктов. И я ещё не показал, как ловко умею вязать узлы.

Усмешка стала шире, приобретая тот самый проказливый оттенок.

– Морские, разумеется. Какие ещё.

Большой палец провёл по моей щеке – лёгкое прикосновение, будто случайное.

Но он вытер слезу. Ту самую, которую я не успела сдержать. И сделал вид, что не заметил – будто это просто пот, капля воды или вообще ничего.

– Ладно, – он сел, потянулся с ленивым изяществом кошки. – Карброк, значит. Что ж, посмотрим, как он изменился. Надеюсь, таверны стали приличнее. А то в прошлый раз пиво было как моча, и я серьёзно подозреваю, что оно ей и было.

Он встал и начал собирать с пола одежду – небрежно, не торопясь, насвистывая какую‑то мелодию.

А я сидела, прижимая одеяло к груди, и смотрела на него – на то, как он натягивает штаны, застёгивает ремень, ищет рубашку под кроватью.

Хотела что‑то сказать.

«Алистор...»

«Прости...»

«Я не знаю, что делать...»

Но слова застряли комом в горле, и из него вырвался только жалкий всхлип, который я попыталась заглушить, зажав рот ладонью.

Он замер спиной ко мне, рубашка в руках, плечи напряжены.

Пауза. Долгая.

Подошёл, опустился на колени рядом с кроватью, и руки легли на мои плечи – тёплые, твёрдые, удерживающие меня на плаву, когда всё внутри тонуло.

– Эй, – прошептал он, и голос дрогнул – едва заметно, на долю секунды, но я услышала. – Не надо, красавица, не плачь. Это твой выбор, твоя жизнь. И я... я не имею права стоять на пути.

Большой палец снова вытер слезу, скатившуюся по щеке.

– Ты искала его так долго. Он ждёт тебя там, в этом гребаном городе. И ты должна... – голос сорвался, он тяжело сглотнул, кадык дёрнулся. – Ты должна пойти к нему, узнать, увидеть своими глазами.

Наклонился, прижался лбом к моему, закрыл глаза.

– Я помогу, обещаю. Найдём его, вытащим, вернём тебе целым и невредимым. Что бы это ни стоило.

Губы коснулись моего лба – долгий поцелуй, бережный, полный всего, что он не мог сказать вслух.

Потом он отстранился, встал, и маска вернулась на место.

Усмешка. Лёгкость. Игра.

– Ну всё, – хлопнул в ладоши, изображая энтузиазм. – Давай, красавица, одевайся. Карброк не ждёт. И я серьёзно надеюсь, что там есть приличная еда, потому что корабельная похлёбка начинает надоедать.

Развернулся, направился к двери, на ходу натягивая рубашку.

– Увидимся на палубе. Составим план. Всё будет хорошо, Аделин. Обещаю.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я осталась одна – в кровати, пахнувшей им, в комнате, где каждый предмет кричал о ночи, изменившей всё, в тишине, давившей на грудь свинцовой плитой.

Через связь – пустота.

Он закрылся полностью, отгородил меня от себя стеной, которую я не могла пробить.

Но секунду назад, перед тем как дверь закрылась, я почувствовала вспышку.

Боль – такую острую, такую яркую, что я согнулась пополам, прижимая ладонь к груди, пытаясь дышать сквозь удушье.

Его боль, которую он спрятал от меня. От себя. От всего мира. Потому что так было легче. Потому что так он умел выживать.

Слёзы полились – горячие, неконтролируемые – и я зарыла лицо в подушку, кусая ткань, чтобы не закричать.

Что я наделала? Почему не остановила его? Почему не сказала...

Но что я могла сказать?

«Останься, потому что я не уверена?»

«Не уходи, потому что мне больно выбирать?»

Это было бы жестоко – к нему, к Джасперу, к себе.

Так долго я шла к этому моменту. С того дня, как Джаспер пропал, я жила одной надеждой – найти его, спасти, вернуть то, что у нас было.

А теперь... теперь я не знала, чего хочу. Потому что за эти недели что‑то изменилось.

Я изменилась.

Рядом с Лисом я поняла – можно любить иначе. Не цепляясь за прошлое, за воспоминания, за клятвы, данные ребёнком, который не понимал, что такое любовь на самом деле.

Можно выбирать, а не просто держаться за единственную руку, протянутую в темноте.

Но как выбрать между прошлым и настоящим? Между человеком, который спас меня когда‑то, и тем, который разрушил все мои стены сейчас?

Между клятвой и чувством?

Между долгом и желанием?

Между человеком – таким же смертным, как я, честным, надёжным, чья жизнь измеряется теми же годами, чьё слово не нуждается в магических клятвах – и фейри, для которого существование есть бесконечная игра, где правила меняются на ходу, а верность длится ровно до тех пор, пока не наскучит?

Между тем, кто заслужил доверие шрамами и годами рядом – и тем, чья сама природа соткана из обмана?

Лис – не просто фейри.

Он Трикстер. Король плутов и авантюристов. Для него провокация не порок, а искусство. Он коллекционирует долги как артефакты, видит в людях шахматные фигуры, заключает сделки с той же лёгкостью, с какой дышит.

Связь между нами – магия. Артефакт. Случайность.

Когда она разорвётся, что останется?

Останется ли то, что я чувствую? Или я пойму, что всё было иллюзией, рождённой чужой магией?

И даже если останется...

Я – человек.

Моя жизнь – мгновение его дыхания. Вспышка, которая погаснет прежде, чем он обернётся.

Он видел столетия. Пережил империи. Любил – сотни, тысячи раз.

Что я для него на самом деле?

Ещё одна?

Самая свежая забава, которая займёт его на месяц, на год – пока он не найдёт новое приключение поинтереснее, и я стану смутным воспоминанием, которое он припомнит через столетие за бокалом вина?

«Была одна, охотница. Милая, в общем‑то. Интересно, что с ней стало?»

А Джаспер...

Джаспер выбрал бы меня и остался. Не потому что увлекательно, а потому что любит.

По‑человечески, просто. Без сделок, без игр, без вечного вопроса «а что я получу взамен».

Возможно, он сломлен, изменён, искалечен этими неделями. Но он не уйдёт, когда наскучу. Мы можем прожить жизнь вместе – короткую, понятную, человеческую – и уйти в один день, держась за руки.

С Лисом же...

С Лисом я обречена на потерю. Либо он устанет – рано или поздно. Либо я умру, а он будет стоять над могилой, уже забыв цвет моих глаз.

Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, заставляя себя дышать ровнее. Нельзя разваливаться сейчас. Джаспер близко, в этом городе – возможно, раненый, сломленный, ждущий меня.

А дальше...

Дальше сердце подскажет. Или разорвётся пополам в попытке.

На палубе снова раздался крик – команды Рэдли, топот ног, скрип канатов. Корабль готовился к швартовке.

Медленно встала. Ноги подкашивались, всё тело ныло сладкой болью – следы ночи, что теперь казалась сном.

Обмылась прохладной водой из кадки. Натянула чистую тунику, штаны. Пальцы дрожали, когда заплетала волосы в косу – путались, не слушались.

Остановилась на полпути, когда отражение в тусклом зеркале над умывальником поймало мой взгляд.

Незнакомка смотрела в ответ – с бледным, словно выцветшим лицом, с тёмными кругами под глазами, что казались синяками, с покрасневшими веками и разбитыми поцелуями губами.

Пальцы сами потянулись к шее – туда, где ворот туники милосердно скрывал то, что лежало под ним. Россыпь саднящих засосов. На запястьях проступали лиловые отметины от его зубов – лёгкие, почти нежные. Но когда я коснулась плеча, а потом места чуть ниже – над правой лопаткой – вспыхнула глухая, пульсирующая боль.

Там он впился сильнее всего. Там он потерял контроль окончательно – и я позволила. Более того – хотела этого.

Я отдёрнула руку резко, словно обожглась.

Хватит.

Спина сама выпрямилась. Плечи расправились. Подбородок поднялся выше – привычка, выработанная годами тренировок в Ордене, когда показывать слабость означало проиграть.

Поправила клинки на поясе.

Вдох – глубокий, наполняющий лёгкие до предела. Задержала на счёт три. Выдох – медленный, выпускающий вместе с воздухом страх, боль, сомнения.

***

Палуба кипела жизнью. Солнечный свет ударил в глаза, ослепил, и я зажмурилась, прикрывая лицо ладонью.

Матросы сновали туда‑сюда, сворачивали паруса, готовили канаты, таскали ящики. Рэдли стояла у штурвала, розовые волосы развевались на ветру, и она выкрикивала команды не переставая – хрипло, властно, не терпя возражений.

Вейрон крутился у мачты, помогая закреплять снасти.

Заметил меня, кивнул – и в янтарных глазах читалось понимание.

Я подошла к борту, вцепилась в перила побелевшими пальцами. Взгляд упал на горизонт.

Карброк.

Город рос из моря – тёмный, плотный, расползавшийся по берегу хаотичными ярусами. Здания лепились друг к другу, как опухоль, серые камни перемежались почерневшим деревом, крыши уходили уступами вверх по склону холма.

Порт кипел даже издалека – десятки кораблей у причалов, мачты торчали частоколом, паруса хлопали на ветру рваными лохмотьями. Дым поднимался из сотен труб, застилая небо грязной пеленой. Чайки кружили тучами, их крики резали уши даже отсюда.

А за городом, на вершине холма, высилась крепость.

Массивная, мрачная, из чёрного камня, башни с зубчатыми стенами, бойницы, смотревшие на море пустыми глазницами.

Флаги хлопали на ветру – без гербов, просто чёрная ткань.

Карброк.

Город, где закон не действует. Где правят кланы, работорговцы, те, кому плевать на жизнь и смерть. Где люди исчезают каждый день и никто не задаёт вопросов.

Город, где может быть Джаспер.

Пульс участился – дикий ритм отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Страх и надежда сплелись в один узел, душивший изнутри.

Так близко. Недели поисков. Недели веры, что он жив, что след не оборвётся, что я успею.

И вот – цель перед глазами.

Но почему вместо радости в груди зияла дыра? Почему вместо облегчения накатывала тошнота, поднимаясь к горлу вязкой волной?

Я вцепилась в перила крепче, ногти впились в дерево до боли.

Потому что знала: когда ступлю на этот причал – начнётся отсчёт. Время выбора. Время, когда придётся решить – кого я выберу, с кем останусь, чьё сердце разобью. И от этого выбора будет зависеть не только моя жизнь, но и его.

– Впечатляет, да?

Голос Вейрона прозвучал рядом, и я вздрогнула, не заметив, как он подошёл.

Он встал у борта, скрестил руки на груди, смотрел на город оценивающим взглядом.

– Карброк. Самое опасное место в Подгорье. – Пауза. – Здесь можно купить всё: оружие, яды, магические артефакты, живой товар.

Последние два слова он произнёс тише, и я почувствовала, как желудок болезненно скрутился.

– И здесь же можно потерять всё, – продолжил Вейрон, поворачиваясь ко мне. – Жизнь, свободу, душу.

Янтарные глаза смотрели серьёзно, без обычной теплоты.

– Ты уверена, что хочешь туда? Город не прощает ошибок, Аделин. Особенно человеческим девушкам, что задают слишком много вопросов о пропавших людях.

Я кивнула, прочистила горло, попробовала снова:

– Уверена. Джаспер там. Я... я чувствую.

Ложь.

Я ничего не чувствовала, кроме страха и тошноты. Но должна была идти. Должна была узнать.

Вейрон кивнул.

– Тогда тебе понадобится помощь. – Положил руку на моё плечо – тяжёлую, тёплую. – Алистор знает Карброк. Бывал здесь не раз, имеет контакты. Рэдли тоже. Мы поможем. Найдём его.

Пауза, и пальцы сжались крепче.

– Но когда найдёшь... будь готова. – Голос стал тише. – К тому, что он может быть не таким, каким ты помнишь. Даже малое время в таких местах меняет, ломает и калечит.

Слова упали тяжело, легли камнем на грудь.

Я кивнула.

– Знаю, но должна попробовать, должна увидеть.

– Тогда удачи. – Вейрон сжал плечо ещё раз, отпустил. – И, Аделин? Что бы ни случилось... ты не одна. Помни.

Он отошёл, вернулся к работе, а я осталась стоять у борта. Корабль плавно скользил к причалам, сокращая расстояние с каждой секундой.

Через связь – тишина.

Лис где‑то на корабле. Близко, но эмоционально далеко. Стена между нами не пропускала ничего. Но я чувствовала его присутствие – постоянное, как собственное сердцебиение.

Якорь, что держит на плаву.

Или груз, что тянет на дно?

***

Корабль пришвартовался с грохотом – канаты были брошены, закреплены с лязгом железа о дерево, сходни опущены, ударившись о причал с тяжёлым стуком, отозвавшимся в костях.

Порт встретил шумом, обрушившимся на уши после тишины моря – оглушающим, хаотичным, живым.

Крики торговцев, зазывавших покупателей надтреснутыми голосами. Лай собак, рвавшихся с поводков. Стук ящиков и бочек, которые грузчики швыряли на деревянные настилы без церемоний. Скрип колёс телег, тяжело ползших по мощёным камням. Ругань на десятке языков – часть слов я не понимала, но интонация, пропитанная злостью и угрозой, говорила сама за себя.

Запахи нахлынули следом, ударив в нос вязкой волной.

Рыба – свежая и гниющая одновременно. Соль, въевшаяся в доски и кожу. Дым от сотен труб, застилавший воздух серой пеленой. Что‑то тухлое и приторно‑сладкое – будто мясо, оставленное на солнце слишком долго, смешанное с дешёвыми духами.

Желудок скрутило, и я зажала нос ладонью, пытаясь не дышать слишком глубоко.

Толпа на причалах кипела – сплошная масса тел, толкавшихся, снующих, выкрикивавших цены и угрозы.

Фейри – всех мастей и видов.

Высокорождённые с острыми чертами и грацией хищников, облачённые в дорогие кожаные доспехи. Низшие – с рогами, торчавшими из спутанных волос, с клыками, выступавшими изо ртов, в потрёпанной одежде. Громилы ростом под три метра с кожей серой, как камень. Мелкие фейри, едва доходившие мне до пояса, но с когтями длинными, как ножи, и глазами, полными злобы.

Кто‑то смешанной крови – с ушами не совсем острыми, с чертами, что не складывались в гармонию, застывшие в том странном пространстве между двумя мирами, не принятые ни одной стороной.

Все оглядывали корабль, рассматривали новоприбывших с тем расчётливым вниманием хищников, оценивающих стадо.

Кого можно обмануть, кого обворовать. Кто опасен и от кого держаться подальше.

И их взгляды задерживались на мне дольше остальных.

Человек.

Я чувствовала вес их внимания – как презрение и любопытство смешивались в одно, как некоторые облизывались, оценивая. Здесь людей не просто не любили – их считали добычей.