Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 163 (всего у книги 188 страниц)

И она шла от него.

От Лиса.

Рэдли подошла, положила руку на плечо – тяжёлую, тёплую, заземляющую.

– Иди в каюту, – голос был мягким, но твёрдым, не оставляющим места для спора. – Отдыхай. Завтра разберёмся.

Я кивнула, не находя слов, не доверяя голосу, который мог сорваться, если попытаюсь говорить. Но когда развернулась, ноги понесли меня не к своей каюте.

К его.

Рэдли окликнула сзади – тихо, предостерегающе, – но я не остановилась, не могла.

Что‑то тянуло – связь, интуиция, страх за него, смешанный с чем‑то ещё, чего я боялась называть.

Коридор был пустынным и тихим. Только скрип дерева и далёкий плеск волн.

Его дверь – массивная, тёмного дерева – маячила в конце.

Я остановилась перед ней, подняла руку, постучала.

Раз. Два. Три.

Тишина.

– Алистор? – позвала тихо. – Ты здесь?

Ничего.

Рука сама потянулась к ручке и толкнула. Дверь беззвучно поддалась, впуская меня в полумрак каюты.

Больше моей в три раза. Высокие потолки, широкий иллюминатор, через который лился холодный лунный свет. Мебель тёмная – стол, комод, кресло у окна.

И он.

Справа от двери, в углу, скрытом тенью, пока дверь не открылась полностью.

Сидел в кресле, неподвижный, как статуя.

Бледный лунный свет падал сбоку, обнажая детали, от которых перехватило дыхание.

Рубашка разорвана – ворот распахнут, рукав содран, обнажая плечо с синяком. Кровь – тёмная, почти чёрная – стекала из рассечённой губы, капала на подбородок.

Но страшнее всего – сила.

Она пульсировала вокруг него волнами, невидимая, но ощутимая – потрескивание в воздухе, запах озона и чего‑то жжёного. Серебряный свет просачивался сквозь кожу, вспыхивал под рубашкой, превращая его в живой факел.

Глаза горели белым огнём, заливавшим радужку полностью.

– Уходи, – голос вышел хриплым, выдавленным сквозь стиснутые зубы.

Я замерла на пороге.

– Алистор...

– Уходи, сейчас. – Руки сжали подлокотники так сильно, что дерево треснуло под пальцами.

Но я не ушла. Шагнула внутрь, закрывая за собой дверь.

– Ты ранен, – сказала тише, делая шаг ближе. – Позволь мне помочь. Я могу обработать...

– НЕТ! – рявкнул он, и энергия на секунду вспыхнула ярче, заливая каюту белым светом.

Я вздрогнула, но не отступила.

– Алистор, пожалуйста...

Он медленно повернул голову, посмотрел на меня, и в белом пламени глаз плясало что‑то зловещее.

Язык скользнул по нижней губе, слизывая кровь, и усмешка исказила рот.

– Уходи, Аделин, – прорычал он, и голос прозвучал не его – ниже, темнее, с отголоском чего‑то древнего. – Пока я не сделал то, о чём ты пожалеешь.

Сердце колотилось бешено, но упрямство – то самое, что всегда доводило меня до беды, – вспыхнуло ярче страха.

– Нет! – выпалила я, шагая ещё ближе. – Ты должен взять себя в руки! Это просто магия! Ты контролируешь её, а не она тебя!

Слова повисли в воздухе.

Секунда.

Две.

И потом – что‑то сломалось.

Лицо Лиса исказилось от того, что вырывалось изнутри, разрывая контроль на куски. Белый свет вспыхнул так ярко, что я зажмурилась, прикрывая глаза ладонью.

Когда открыла – он изменился.

На лице лежал свет – не метафора, а буквально, серебряные линии тянулись по скулам, лбу, подбородку, пульсировали в такт сердцу. Глаза выжигало белым пламенем полностью – ни зрачков, ни радужки, только огонь.

За спиной, у двери, щёлкнул засов.

Сам.

Без чьего‑либо прикосновения.

Магия закрыла ловушку.

Я обернулась резко, дёрнула ручку – не поддалась.

– Алистор... – начала я, разворачиваясь обратно, и голос дрогнул.

Он сидел неподвижно, но что‑то в позе изменилось – расслабился, откинулся назад, словно борьба закончилась и он проиграл или сдался.

Губы растянулись в усмешке – хищной, жестокой, не его.

– Взять себя в руки? – переспросил он тихо, и голос звучал спокойно, почти лениво, но от этого спокойствия по коже побежали мурашки. – Интересные слова, Аделин.

Пауза.

Оскал стал шире.

– Раздевайся.

Слово ударило, как пощёчина.

– Что?.. – выдохнула я, не веря услышанному.

Он наклонил голову, изучая меня, и в белом огне глаз плясало что‑то, заставившее каждую клетку кричать: беги.

Но бежать было некуда. Дверь заперта.

– Ты не слышала? – переспросил он мягко, почти нежно. – Или хочешь, чтобы я повторил громче?

Понимание пришло медленно, ледяной волной, накрывшей с головой.

Это не он.

Не полностью.

Магия. Или что‑то ещё. Демоны Света, обитающие в этой силе, искажающие, ломающие.

Черты лица были его, но выражение – чужое, хищное, голодное.

– Алистор, – позвала я тихо, пытаясь достучаться до того, кто был под маской. – Пожалуйста, это не ты...

– О, это я, красавица, – усмехнулся он, и в голосе прозвучала издёвка. – Просто та часть, которую обычно глубоко прячу. Та, которая берёт всё что хочет и не просит разрешения.

Лицо стало холодным и жёстким.

– Не обманывайся, Аделин, – голос упал до опасного шёпота. – Я фейри. И не самый лучший представитель этого вида.

Пауза, и белые глаза полыхнули ярче.

– Я лжец, манипулятор, трикстер, веками обманывавший людей ради забавы. – Каждое слово резало, как лезвие. – Я заключал сделки, разрушавшие жизни. Забирал детей из колыбелей. Соблазнял смертных женщин и оставлял их, когда надоедали.

Слова ударяли одно за другим, ломая образ, который я пыталась сохранить.

– Не зря ты ненавидишь нас, – продолжил он тихо, и в голосе прозвучала горечь. – Твой Орден учит правильно. Мы все такие, какими вы нас видите. Жестокие, эгоистичные, опасные.

Он наклонился вперёд.

– Разница лишь в том, что я больше не пытаюсь это скрывать. Особенно от тебя.

Он выдохнул долго, и дым от тлеющих подлокотников поднялся вверх тонкими струйками.

– Раздевайся, – повторил он спокойно, словно обсуждал погоду. – Ложись на кровать и покажи мне всё что скрываешь.

Пауза, и усмешка стала жёстче.

– Я забираю твой третий долг, Аделин. Прямо сейчас.

Глава 11

Тишина давила на плечи, выжимала из лёгких последний воздух, заставляла сердце биться так громко, что казалось – он слышит каждый удар, считает их, наслаждается тем, как страх заставляет кровь пульсировать быстрее.

Я стояла, прижавшись спиной к двери. Дерево было холодным, твёрдым, реальным. Единственная точка опоры в мире, что поплыл и потерял очертания.

Проклятая сделка за три кольца теперь сжимала горло невидимой петлёй, тянула вперёд, к нему, не давая сбежать, спрятаться, отказать.

Я обязана. Магия фейри не прощает нарушенных клятв.

Но знание не делало это легче. Не убирало страх, что сжимал горло ледяным кулаком, не останавливало дрожь, что проходила по телу волнами – от затылка до кончиков пальцев, заставляя колени подгибаться.

Лис сидел неподвижно, откинувшись в кресле. Белое пламя глаз не мигало, просто смотрело – голодно, терпеливо, как хищник, что знает: добыча никуда не денется.

Он поймал, заманил и теперь ждёт, когда я сама подойду к капкану.

Маска Света на лице пульсировала в такт его сердцу. Серебряные линии по скулам, лбу, вдоль челюсти дышали, переливались, будто живые руны, вплетённые в кожу.

Каждая вспышка отдавалась в моей груди странным эхом – наша связь, проклятая, непрошенная, что осталась после обмена телами, позволяла чувствовать его эмоции, когда они были достаточно сильными.

Сейчас я чувствовала голод, одержимость. Жгучую, всепоглощающую ревность, что жгла изнутри, требовала, пожирала остатки самообладания.

И что‑то ещё – глубже, темнее. Вину? Боль?

Но это было погребено под слоями одержимости. Демоны, захватившие его, не давали пробиться ничему светлому.

Подлокотники кресла всё ещё дымились под его пальцами. Дерево обуглилось, потрескалось, тлело, источая запах паленого дуба, смешанный с озоном от магии, что вспыхивала вокруг него волнами, потрескивала в воздухе невидимыми искрами.

– Не стоит стесняться, красавица, – прорезал тишину голос – бархатный, опасный, с той усмешкой, что слышалась даже без взгляда на губы.

Он всегда называл меня так – красавица. Даже когда издевался. Даже когда я была в его теле. Даже сейчас, когда требовал невозможного.

Он наклонил голову, изучая меня с той внимательностью, что была слишком острой – будто препарировал, заглядывал под кожу, читал каждую мысль.

– Если ты забыла... – продолжил он мягко, почти нежно, но в нежности слышался яд, – ...я видел это тело обнажённым. Изучал его, трогал.

Ухмылка стала шире, обнажила зубы.

– Я был в нём и запомнил каждый дюйм, каждую родинку, каждый изгиб. Каждое чувствительное место, что заставляло дыхание сбиваться.

Щёки вспыхнули предательским жаром, что полз по шее, заливал уши огнём.

– Поэтому, – продолжил он тише, интимнее, – не стоит так волноваться. Ничего нового для меня.

Секунда молчания, и огонь в его взгляде полыхнул ярче.

– Хотя... смотреть всегда интереснее, чем вспоминать.

Он откинулся ещё дальше, устраиваясь поудобнее. Жест был настолько расслабленным, что контрастировал с серебром, выжженным добела в его зрачках, с дымом от кресла, с напряжением в каждой линии тела – мышцы под рубашкой были натянуты как струны, готовые лопнуть.

– Хочу посмотреть, какая из тебя ученица, – произнёс он, и в словах прозвучали вызов и насмешка. – Я показывал тебе, не так ли? Как двигаться, как прикасаться к себе так, чтобы удовольствие накатывало волнами.

Улыбка стала жёстче.

– Покажи мне, Аделин. Покажи, чему я научил тебя той ночью.

Слова повисли в воздухе – тяжёлые, неотвратимые, цеплялись за кожу крючками.

Я сжала кулаки до боли. Ногти впились в ладони, оставляя полукруглые отметины. Пыталась собраться, найти хоть каплю той ярости, что помогла бы отказать, уйти, плюнуть ему в лицо.

Но ярости не было.

Только... что‑то другое.

Жар внизу живота – непрошенный, стыдный, что пульсировал в такт сердцу.

И – боги, помогите мне – волнение.

От его голоса. Бархатного, властного, что скользил по коже как прикосновение.

От того, как он смотрел – голодно, будто я была единственным, что имело значение в этом мире.

От приказов, звучавших как обещание чего‑то запретного, тёмного, что я никогда не осмеливалась хотеть.

Я не должна хотеть этого.

Он – фейри, враг, одержимый демонами. Ублюдок, пользующийся положением.

Но тело не слушает доводов. Оно просто на него... реагировало.

И где‑то глубоко, в том месте, о существовании которого я не подозревала раньше, тихий голос шептал:

Хочу.

Хочу, чтобы он смотрел.

Хочу услышать, как он назовёт меня «хорошей девочкой» снова.

Мысль ужаснула, но отрицать было бесполезно.

Руки сами потянулись к жилету, дрожа – не от страха, а от чего‑то более сложного, что я не умела называть.

– Медленно, – сказал он тихо и властно. – Не торопись, у нас вся ночь.

Он долго и дрожаще выдохнул.

– И я хочу насладиться каждой секундой.

Я замерла, посмотрела на него через дымку, что застила глаза от непрошенных слёз – не от боли, а от чего‑то другого.

Унижения? Стыда? Или чего‑то более тёмного?

Он смотрел не мигая. В свете его взгляда плясало что‑то, заставившее дыхание сбиться.

Что‑то, что обычно прячется за масками цивилизованности. Сейчас маски не было. Только зверь.

И он хотел меня.

Я расстегнула пуговицы жилета – одну за другой, металл холодный под пальцами, – и кожа разошлась, перестала держаться на теле.

Стянула его с плеч – неторопливо, как он приказал, – и жилет, тёплый от моего тела, соскользнул по рукам, оставляя за собой дорожку холода.

Упал на пол с глухим шорохом – тяжёлый, плотный, последний элемент доспеха охотницы.

Теперь осталась только рубашка и кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги.

– Дальше, – прошептал он. – Хочу видеть всю тебя.

Его взгляд скользил по мне – медленно, ощутимо, точно пальцы прослеживали каждый изгиб через лёгкую ткань.

Мои руки потянулись к шнуровке спереди.

И я ненавидела себя в этот момент за то, что получалось красиво, соблазнительно, превращая простое действие в представление.

Потянула за один конец. Узел распустился, освобождая ворот.

Ещё один. Ещё.

Ткань разошлась, обнажая ключицы, ложбинку между грудями, полоску живота.

Я замерла, не в силах продолжить. Взгляд упал вниз – на пол, на носки собственных сапог, куда угодно, лишь бы не встречаться с его глазами, не видеть того голода.

– Аделин, – голос стал мягче, почти нежным. – Посмотри на меня.

Команда, завёрнутая в бархат.

Я подняла взгляд – неспешно, через силу, заставляя себя.

Серебро, выжженное добела, обожгло даже через расстояние.

Связь между нами пульсировала. Я чувствовала его голод – жгучий, всепоглощающий, что жёг где‑то в груди, за рёбрами, смешанный с чем‑то ядовитым, что могло быть виной или ненавистью к себе.

Но это было погребено слишком глубоко.

А он... он чувствовал мой страх и моё желание. Предательское, стыдное, что я пыталась спрятать.

Но спрятаться было невозможно.

Он знал. Всё.

– Хорошая девочка, – прошептал он.

Слова ударили куда‑то внутрь, разожгли жар ярче, заставили между ног пульсировать влажностью.

– Продолжай, сними. Хочу видеть, что скрывается под этой проклятой тканью.

Руки сами послушались, стягивая рубашку с плеч. Ткань упала на пол мягким шелестом и я замерла.

Осталась в чёрном кружевном лифчике – том самом, что он уже видел.

Тонкое кружево, почти прозрачное, с узором из цветов и завитков, что скорее намекало, чем скрывало.

Соски проступали сквозь ткань – твёрдые, розовые, чётко видные в лунном свете.

Его взгляд остановился на груди и задержался так долго, что щёки плавились от огня.

Тишина растянулась – долгая, тяжёлая, наполненная только его дыханием, что стало чаще, и моим, что сбилось.

– Боги, – проговорил он наконец, и голос вышел хрипло и сломанно. – Я помню это.

Я видела, как он сжимает кулаки, как жилы вздуваются на предплечьях.

– Помню, как увидел в зеркале, когда был в твоём теле. Как замер, не в силах оторвать взгляда. Как пальцы сами потянулись коснуться кружева, проследить узор, почувствовать, насколько оно тонкое.

Голос стал тише, интимнее.

– Как я представил, что сорву его с тебя зубами, когда мы вернёмся в свои тела. Когда я смогу касаться тебя не изнутри, а снаружи.

Уголки губ дрогнули в подобии улыбки.

– Но тогда я смотрел твоими глазами, изнутри. Чувствовал твоё тело, но не видел его так, как хотел.

Он наклонился вперёд, и свет в его зрачках полыхнул ярче.

– Сейчас... сейчас я вижу, как оно выглядит на тебе. Как кружево обнимает грудь. Как вершинки проступают сквозь узор. Как ты дышишь, и ткань натягивается, и я вижу каждую деталь. Тогда я смотрел глазами любопытного исследователя. Сейчас... смотрю как мужчина, что хочет.

Молчание.

– И это... в тысячу раз лучше, чем я представлял, – пробормотал он хрипло, с той низкой нотой, что отозвалась между ног пульсацией. – Ещё красивее, чем помнил.

Он долго выдохнул. Дым от подлокотников поднялся выше, закрутился в воздухе.

– Всё, Аделин. Сними всё. Хочу видеть тебя обнажённой. Полностью. Без единой нити между тобой и моим взглядом.

Последний барьер. Последний шанс остановиться, но я не остановилась.

Руки потянулись к поясу штанов, расстегнули ремень, развязали шнурок. Пальцы дрожали так, что узел не поддавался. Пришлось попробовать дважды.

Ткань сползла по бёдрам, упала к ногам тяжёлым кожаным грузом.

Я переступила через них, наклонившись, стягивая сапоги – сначала один, потом второй.

Пол был холодным под ступнями. Деревянные доски тихо скрипнули.

Осталась в тонких шерстяных чулках, что тянулись до колена, чёрном кружевном лифчике и белых хлопковых трусах – простых, почти детских, контрастирующих с чёрным кружевом наверху.

Он смотрел долго. Так долго, что я чувствовала взгляд физически – как прикосновение, скользившее по груди, спускавшееся ниже, к животу, к белой ткани трусов.

Задерживалось между ног так долго, что щёки вспыхнули ещё сильнее.

Дыхание его сбилось. Выходило рваными толчками.

Руки впечатались в подлокотники ещё глубже. Дерево треснуло под пальцами, щепки отлетели, упали на пол с тихим стуком.

Запах озона усилился, смешался с паленым деревом, с чем‑то мускусным.

– Совершенна, – пробормотал он хрипло, и в голосе прозвучало благоговение, смешанное с голодом. – Контраст чёрного и белого. Кружево и простота. Невинность и искушение в одном.

Тишина.

– Но мне нужно больше.

Голос стал тверже, безжалостнее.

Последний барьер. Последний момент. После этого пути назад не будет.

Руки потянулись за спину, к застёжке лифчика – три маленьких металлических крючка.

Пальцы дрожали так, что не слушались. Наконец получилось. Лифчик ослаб, перестал держаться, и я поймала его руками спереди, прежде чем он упал.

Замерла, сжимая кружево в ладонях, прикрывая грудь.

Последний момент. Последняя секунда, когда ещё можно...

– Убери руки, – сказал он тихо, и в голосе не было приказа, только просьба, завёрнутая в бархат. – Позволь мне увидеть.

Руки медленно опустились, и лифчик соскользнул с плеч, упал на пол мягким шелестом кружева – тихим, почти невесомым, но таким окончательным.

– Красиво, – прошептал он наконец, и голос был хриплым, полным благоговения. – Ещё красивее, чем помнил. Хотя... тогда я смотрел изнутри. Чувствовал вес груди в ладонях. Чувствовал, как соски твердеют от прикосновения ткани.

Голос стал более хриплым.

– Но видеть... видеть так, как сейчас... это другое. Это...

Он замолчал, сжав зубы до скрежета.

– И последнее, – выдавил он. – Сними их. Хочу видеть тебя полностью. Без ничего.

Руки потянулись к краю белой ткани – простой, хлопковой, с маленьким бантиком спереди, что казался таким невинным, таким неуместным.

Пальцы зацепились за резинку, потянули вниз. Последний барьер пал. Я шагнула из них и осталась полностью обнажённой.

Я стояла, инстинктивно прикрывая себя руками – одна на груди, вторая между ног, – и дрожь проходила волнами. Не от холода.

От того, как он смотрел.

Свет в его взгляде пылал так ярко, что больно было смотреть. Магия вокруг него вспыхнула, на секунду заливая каюту серебром.

Потом схлынула, оставив только потрескивание в воздухе.

Я чувствовала его возбуждение через связь – жар в его паху, твердость, требовавшую освобождения.

И такой сильный голод, сбивающий с ног.

Что‑то изменилось в его лице. Маска Света пульсировала быстрее, линии становились ярче, точно магия реагировала на эмоции, не поддающиеся контролю.

Руки впечатались в подлокотники ещё сильнее. Дерево треснуло окончательно, разлетелось щепками.

Пальцы сжались в кулаки. Я видела, как напрягаются жилы на предплечьях, как дрожат плечи.

Он боролся с чем‑то. Удерживал зверя, рвавшегося наружу.

– Ложись на кровать, – голос дрожал. – Сейчас. Или я встану и положу тебя сам. И тогда... не уверен, что остановлюсь на взгляде.

Ноги подкосились, но я заставила себя двигаться, шагая к кровати – огромной, больше чем в моей каюте, с тёмно‑синим покрывалом.

– Ложись, – повторил он, и в голосе прозвучала такая власть, что тело подчинилось само. – На спину, раскинь руки. Ноги... раздвинь.

Дыхание перехватило, застряло в горле комком.

Боги. Он хочет...

Я медленно легла, откидываясь назад. Руки легли вдоль тела, пальцы впились в ткань, комкая её.

Ноги... я не могла. Не могла раздвинуть, не могла показать это, последнее, самое интимное.

– Аделин, – голос стал тверже, безжалостным. – Я жду. И терпение моё не бесконечно.

Магия вспыхнула ярче, потрескивание в воздухе усилилось, стало похоже на раскаты грома.

Я закрыла глаза, до боли сжала зубы. И медленно – так медленно, что каждый дюйм давался через боль, через унижение, – раздвинула ноги.

Сначала чуть‑чуть. Потом шире. Ещё шире. Обнажая себя полностью.

Колени согнуты, ступни на простынях, бёдра раздвинуты, и я знала – он видит всё.

Каждую складку, каждую тень. Предательскую, постыдную влажность.

– Боги, – прошептал он, и голос сорвался на что‑то похожее на стон. – Аделин... ты...

Тишина. Долгая. Я не осмеливалась открыть глаза.

– Посмотри на меня, – приказал он тихо. – Хочу видеть твои глаза. Хочу видеть, как ты осознаёшь, что делаешь со мной.

Глаза открылись сами, против воли.

Он сидел, вцепившись в остатки кресла. Всё тело было натянуто как тетива лука, готового выстрелить.

Грудь вздымалась рваными толчками. Огонь в его взгляде пылал так ярко, что больно было смотреть.

И руки... одна всё ещё впечаталась в остатки подлокотника.

Вторая... медленно скользнула вниз, к поясу штанов.

Я замерла, не в силах оторвать взгляда.

Пальцы расстёгивают пуговицы – одну, вторую, третью. Обнажая полоску кожи, линию мышц живота, напрягавшихся при каждом вдохе. Дорожку рыжих волос, ведущую вниз.

Он... Боги, он тоже...

– Не останавливайся, смотри, – прорычал он. – Хочу, чтобы ты видела. Видела, что ты делаешь. Как тело реагирует на тебя. Даже когда разум кричит остановиться.

Он расстегнул штаны полностью. Рука скользнула внутрь, обхватывая себя, вытаскивая член наружу.

Большой, твёрдый. Головка уже блестела от влаги, выступившей на кончике.

Дыхание перехватило. Сердце забилось так громко, что слышала пульс в ушах.

Боги.

Я видела его тело, когда была в нём. Чувствовала его возбуждение, прикосновения к себе.

Но видеть... видеть его сейчас, со стороны, было иначе. Более реально. Более пугающе.

Более... возбуждающе.

Он начал двигаться – медленно, сжимая крепко, ведя рукой от основания до головки и обратно. Большой палец проводил по кончику, размазывая влагу, что продолжала выступать.

Из его горла вырвался тихий, сдавленный стон.

– А теперь, красавица, – голос упал до шёпота, интимного, обволакивающего, – покажи мне. Покажи, как ты касаешься себя когда одна. Когда не можешь уснуть. Когда воспоминания о днях в моём теле не дают покоя.

Огонь в его взгляде полыхнул ярче.

– Когда думаешь обо мне.

Последние слова ударили, как пощёчина, обожгли щёки.

Откуда он... нет. Не может знать. Или может?

Связь. Проклятая связь между нами. Всё это время он чувствовал?

Чувствовал, как я просыпалась по ночам – мокрая, дрожащая, с его именем на губах, с пальцами между ног, что искали облегчения.

Боги.

Щёки вспыхнули жаром – не от стыда, а от ярости на саму себя.

Потому что он был прав.

Я думала о нём, о его руках, о его голосе. О том, как могло быть, опусти я свои барьеры.

Он усмехнулся – медленно, хищно, – и рука поднялась к шее, к одному из многочисленных амулетов на кожаных шнурках.

Серебряный медальон с рунами. Тусклый, неприметный среди десятков других.

– Это, – произнёс он тихо, и в голосе прозвучало что‑то похожее на извинение, смешанное с тёмным торжеством, – амулет закрытия. Ношу с того дня, как мы вернулись в свои тела.

Свет в его взгляде не отрывался от моего.

– Он закрывает меня от тебя, но не наоборот, красавица. – Усмешка стала жёстче, безжалостнее. – Я чувствую тебя. Каждую волну желания. Каждый всплеск стыда, когда смотришь на меня. И даже твою ревность.

Он отпустил амулет. Тот упал обратно на грудь с тихим звоном.

– Поэтому не стоит притворяться, Аделин. Я знаю правду. Знаю, что ты хочешь этого не меньше, чем я. Разница лишь в том... что я не боюсь признаться.

Амулет закрытия.

Он знал. Всё это время – каждую ночь, когда я просыпалась мокрой, дрожащей, с его именем на губах. Каждый раз, когда смотрела на него и чувствовала жар между ног. Каждый момент стыда, который я пыталась спрятать.

Он знал и молчал.

Унижение обожгло так сильно, что захотелось исчезнуть. Провалиться сквозь пол. Перестать существовать.

Но тело... тело предало меня снова. Потому что мысль о том, что он чувствовал моё желание, наблюдал за ним издалека, разожгла жар ещё сильнее.

Рука сама потянулась вниз – медленно, дрожа, точно кто‑то другой управлял ею.

Коснулась живота и скользнула ниже, к тому месту, что жгло и пульсировало жаром, требовало внимания.

Пальцы коснулись себя – там, где уже было мокро, стыдно, предательски мокро, – и я не сдержала тихого вздоха, вырвавшегося помимо воли.

– Вот так, – прорычал он низко, гортанно, и в голосе прозвучала такая боль, такой голод, что по коже побежали мурашки. – Хорошая девочка, очень хорошая, продолжай. Не останавливайся.

Слова ударили снова, разожгли пожар, и пальцы сами начали двигаться – медленно, неуверенно, скользя по влажной плоти, находя пульсирующий, чувствительный центр.

Боги. Это... это неправильно.

Он смотрит. Видит всё. Каждое движение. Каждую реакцию тела.

Но... почему это так... хорошо?

Я закрыла глаза, пытаясь спрятаться хоть от взгляда, представить, что одна, что никто не видит, не слышит частого дыхания, не чувствует запах возбуждения.

– Открой глаза, – рявкнул он, и магия взорвалась так ярко, что я вздрогнула всем телом. – Смотри на меня, Аделин. Я хочу видеть твоё лицо. Каждую эмоцию, каждый вздох, каждый момент, когда удовольствие ломает тебя, заставляет забыть, кто ты, где ты, почему сопротивляешься.

Глаза открылись сами, против воли, и белое пламя обожгло даже через расстояние.

Он смотрел не мигая. Напряжение в его теле было почти невыносимым – челюсть сжата так, что мышцы вздулись на скулах, жилка билась на виске, дыхание вышло рваными толчками. Одна рука всё ещё впечаталась в остатки кресла, дерево дымилось, тлело, трещало под пальцами.

Вторая... двигалась быстрее теперь, движения стали жёстче. Я видела, как напрягаются мышцы живота при каждом движении, как бёдра подаются вперёд в такт, ища большего трения.

Магия вокруг него вспыхнула ярче. Серебряный свет залил пространство, потрескивание усилилось до грома. Запах озона смешался с мускусом – тяжёлым, одурманивающим, ударявшим в голову, затуманивавшим разум.

Связь между нами пульсировала. Медальон не справлялся, и я чувствовала его возбуждение – острое, требовательное, жгущее где‑то внизу живота, смешивавшееся с моим собственным, усиливая, закручивая в спираль, поднимавшуюся всё выше.

А он... он чувствовал моё.

Каждую волну удовольствия. Каждый всплеск жара. Страх, смешанный с желанием.

Мы были связаны. И в этом было что‑то жуткое. И что‑то... интимное.

Более интимное, чем прикосновение.

– Медленнее, – приказал он хрипло, глядя на меня, не отрывая взгляда. – Не торопись. Я хочу, чтобы ты чувствовала каждое прикосновение. Каждую секунду. Хочу, чтобы ты страдала так же, как я.

Пальцы замедлились сами, подчиняясь, теперь двигаясь неспеша, скользя, надавливая легче, дразняще.

Удовольствие растекалось волнами – не острое, а тягучее, томительное, заставлявшее бёдра подаваться навстречу собственной руке, искать большего, требовать кульминации.

– Хорошая девочка, – прошептал он, и похвала ударила куда‑то внутрь, разжигая что‑то постыдное, жаркое, тёмное. – Ты такая... послушная, такая идеальная для меня, точно создана подчиняться.

Его рука ускорилась. Движения стали жёстче, отчаяннее. Я видела, как напрягается всё тело, как спина выгибается, голова откидывается назад на секунду.

– Открой рот, – приказал он низко, возвращая взгляд на меня.

Я моргнула, не понимая сквозь туман удовольствия.

– Что?..

– Открой. Рот. – Слова вышли резче, властнее, не терпящими отказа. – Хочу видеть, как ты дышишь. Как язык касается губ. Как ты представляешь... – голос стал тише, опаснее, – ...что это не твои пальцы там, внизу. Что это мои. Что я стою на коленях между твоих бёдер. Что мой язык скользит по тебе, как в первом сне, пробует, изучает каждую складку.

Образ ударил в голову – яркий, непрошенный. Его рыжая голова между моих ног. Серебряные глаза смотрят снизу вверх. Рот...

Рот открылся сам. Губы раскрылись, и дыхание вышло частым, прерывистым, почти стонущим.

Язык скользнул по нижней губе, увлажняя, и его глаза вспыхнули ярче. Белое пламя полыхнуло.

– Боги, – прорычал он, и рука ускорилась ещё больше. Движения стали почти жестокими. – Да, вот так. Именно так. Ты... не представляешь... что делаешь со мной. Как выглядишь. Как... совершенна.

Пальцы двигались быстрее теперь, находя ритм, заставлявший спину выгибаться, голову откидываться назад, погружаясь в подушки.

– Быстрее, – приказал он, и голос дрожал на грани. – Хочу видеть, как ты теряешь контроль. Как ломаешься для меня. Только для меня.

Для меня.

Точно он... владеет.

Точно это его право – видеть меня такой.

Пальцы ускорились сами, надавливая сильнее, скользя быстрее. Что‑то начало нарастать внизу живота – волна, что поднималась, накатывала, грозила захлестнуть, утопить.

– Стой, – рявкнул он внезапно и резко.

Пальцы мгновенно замерли, будто магия заморозила их, и я задохнулась от протеста, от того, как тело требовало продолжения, как волна отступила, оставив только неутолённый, мучительный голод.

– Алистор... – взмолилась я, и голос вышел жалким, срывающимся, чужим. – Пожалуйста...

Впервые я произнесла его имя как мольбу.

– Нет, – усмехнулся он жестоко, и в усмешке читался садизм, тёмное наслаждение моими страданиями. – Ещё нет, хочу, чтобы ты умоляла. Хочу видеть, как отчаянно ты этого хочешь. Как готова на всё ради облегчения.

Его рука продолжала двигаться – медленнее теперь, дразняще, сжимая у основания, отпуская у головки. Я видела, как удовольствие искажает его лицо, как маска Света пульсирует быстрее, синхронизируясь с движениями.

– Пожалуйста, – прошептала я, и слёзы жгли глаза, стекали по вискам. – Пожалуйста, позволь... я не могу... так больше...

– Продолжай, – разрешил он наконец, и в голосе прозвучало торжество. – Но медленно, очень медленно. Хочу, чтобы ты страдала так же, как я. Чтобы каждая секунда тянулась вечностью.

Пальцы возобновили движение – медленное, мучительное, растягивавшее удовольствие, не дававшее кульминации, державшее на грани.

Я не могла оторвать взгляда от него – от того, как рука сжимает себя, как головка исчезает в кулаке и появляется снова, блестящая, мокрая, как мышцы напрягаются, как губы раскрываются, выпуская стоны, что он больше не пытается сдерживать.

– Жаль, – прошептал он вдруг, и голос прозвучал почти... потерянно, с нотой сожаления. – Жаль, что ты девственница, Аделин.

Слова ударили неожиданно, вырвали из тумана удовольствия.

– Что?.. – выдохнула я, не понимая.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в белом огне глаз плясало что‑то тёмное, жадное, но и... человечное.

– Я бы хотел, – голос стал тише, интимнее, почти нежным, – чтобы ты просунула пальцы внутрь. Чтобы я видел, как ты растягиваешь себя для меня. Как берёшь один. Потом два. Три. Готовишь себя так, как готовила бы... – он сжал челюсти, – ...для любовника.

Долгое молчание, и я видела, как он борется с чем‑то.

– Но не могу. Не имею права забрать это у тебя. Даже так. Даже если магия заставляет тебя подчиняться. Даже если демоны требуют большего.

Слова разожгли что‑то постыдное, жаркое, пульсировавшее между ног ещё сильнее.

Он мог приказать. Магия заставила бы меня.

Но не приказал.

Даже одержимый, даже на грани контроля – он держался за остатки чести, уважения.

И это... это делало всё ещё более сложным.

Боги. Я... я хочу. Хочу, чтобы он приказал. Хочу почувствовать больше.

Мысль ужаснула, но отрицать было бесполезно.