Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 122 (всего у книги 188 страниц)

Рана продолжала кровоточить. Я видела, как он бледнеет, как движения становятся медленнее, неувереннее.

Долго не протянет. Потеряет сознание от кровопотери.

– Морикай, остановись, – взмолилась я. – Дай я перевяжу хоть...

– Нет, – оборвал он. – Ещё немного. Почти пришли.

Мы вышли на небольшую поляну – круглую, окружённую плотным кольцом елей. По центру торчали остатки старого кострища, камни почернели и заросли мхом.

– Здесь, – прохрипел он и рухнул на траву у камней. – Здесь... остановимся.

Я опустилась рядом, сбросила меч и потянулась к его боку.

– Дай посмотрю рану...

Он кивнул, откинулся на спину, и я начала расстёгивать ремни доспеха дрожащими пальцами.

Кожа под доспехом пропиталась кровью – тёмная, липкая. Я осторожно отодвинула край, и желудок скрутило.

Рана тянулась от рёбер до бедра – глубокая, рваная, будто лезвие прошлось наискосок и вспороло кожу и мышцы.

Серьёзно. Очень серьёзно.

– Нужно остановить кровь, – пробормотала я, срывая подол платья и разрывая ткань на полосы. – Сейчас, или ты...

Слева, близко и отчётливо хрустнула ветка.

Морикай замер, рука метнулась к мечу, что лежал рядом на траве, и я почувствовала, как он весь напрягся, словно хищник, учуявший опасность.

– Тихо, – прошептал он, и в словах звучала сталь.

Я замерла, задержала дыхание, вслушиваясь.

Тишина легла плотным покрывалом – только ветер шелестел в кронах да далёкий гром ворчал, удаляясь.

Потом послышались шаги. Размеренные, неспешные, уверенные шаги человека, который знает, что добыча никуда не денется, что загнана в угол и остаётся только подойти и взять.

Один человек.

Морикай рывком поднялся, будто не было боли, схватил меч обеими руками, развернулся лицом к звуку, и крылья распахнулись, живое встало дыбом, перья ощетинились.

– Покажись, – прорычал он в темноту между стволами. – Или ты настолько труслив, что прячешься за деревьями?

В ответ раздался смех: низкий, холодный, скользящий по коже, словно лезвие перед тем, как порезать.

– Трус? – Голос плыл из темноты, множился эхом, отражаясь от деревьев. – Забавно слышать это от того, кто бежит сломя голову, как загнанный зверь, оставляя за собой алый след, по которому даже слепой найдёт.

Из тени вышла фигура.

Медленно и величественно, словно король, сходящий к подданным.

Алый плащ развевался на ветру, отделка золотом и мехом ловила лунный свет, превращая его в сияние, почти святое. Доспех начищен до зеркального блеска, ни пятнышка грязи, ни капли крови – безупречный, как и всегда. Лицо спокойное, черты резкие, три шрама (через бровь, на щеке, у рта) делали его не уродливым, а жёстким, запоминающимся.

Инквизитор Маркус.

Человек, который приговорил меня к смерти. Который зачитывал обвинения, не дрогнув. Который отдал приказ поджечь костёр.

Он остановился в пяти шагах, окинул нас взглядом неспешно, оценивающе, и усмешка тронула губы.

– Вот и встретились снова, – произнёс он, и тон был бархатным, почти дружелюбным, но под ним чувствовалась сталь. – Демон и ведьма. Беглецы. Убийцы.

Его взгляд задержался на мне, скользнул по фигуре – по разорванному платью, вымазанному грязью и кровью, по лицу, где кровь засохла пятнами, брызгами, по рукам, что всё ещё сжимали меч, хотя тряслись.

Что‑то в его глазах полыхнуло – удовлетворение и торжество.

– Посмотри на себя, Верена, – произнёс он тише, почти сочувственно, но фальшь звенела в каждом слове. – Вся в крови. Чужой крови. Ты убивала сегодня, не так ли? Резала моих людей клинком, который едва можешь поднять.

Он шагнул ближе, и я сжала рукоять крепче, хотя руки немели и отказывались слушаться.

– На площади ты клялась, что невиновна. Что магии нет, что ты простая травница. Молила о пощаде и плакала.

Ещё шаг. Тон стал жёстче.

– А теперь стоишь рядом с демоном, держишь окровавленное оружие и смотришь на меня так, будто готова убить снова.

Пауза. Усмешка стала шире, злее.

– Что и требовалось доказать. Ты – ведьма. Всегда была. Ложь на площади, слёзы – всё было игрой. А истинное лицо... – Он оглядел меня снова. – Вот оно. Убийца. Осквернённая. Достойная костра.

Что‑то внутри меня взорвалось – ярость, горячая и ослепляющая, заглушила страх.

– Ты не знаешь ничего! – выплюнула я, шагая вперёд, и клинок поднялся, нацелился на него. – Я убивала, чтобы выжить! Чтобы защитить его! А ты... ты жёг невинных! Детей! Стариков! Тех, кто не мог защититься!

Маркус не дрогнул, просто смотрел на меня, и на лице не было ничего – ни гнева, ни стыда, только холодное презрение.

– Невинных? – повторил он тихо. – Еретиков. Осквернителей веры. Тех, кто выбрал тьму вместо света. Я очищал землю. Выполнял волю Бога и короля.

Он шагнул ближе, и я замахнулась – неловко, отчаянно, просто чтобы остановить, заставить отступить.

Но он был быстрее.

Рука взлетела, поймала моё запястье крепко, пальцы впились, выкручивая, я вскрикнула, и лезвие выпало из пальцев, звякнуло о камень.

Вторая рука взметнулась.

Пощёчина – резкая, звонкая, с такой силой, что голова дёрнулась вбок, шея хрустнула, и мир взорвался белыми искрами.

Я упала на колени, щека пылала, во рту металлический привкус, уши звенели.

– Знай своё место, – прошипел Маркус сверху, и голос был ледяным. – Ведьма.

Морикай взревел.

Звук был настолько дикий, нечеловеческий, полный такой ярости и боли, что земля под ногами дрогнула, а деревья вокруг качнулись, сбрасывая листву.

– Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Он сорвался с места – оружие взлетело, серебро глаз вспыхнуло и превратилось в пылающий огонь, крылья распахнулись, и магия взорвалась вокруг него – серебристая, яростная, остатки силы, что он вложил в последнюю атаку.

Маркус отпрыгнул, но Морикай был быстрее.

Лезвие опустилось туда, где секунду назад стояла голова инквизитора, разрубило воздух, и я увидела, как Маркус побледнел, понял, что смерть была в дюйме.

– СЕЙЧАС! – заорал он. – СЕТИ! БЫСТРО!

Сверху раздался свист, множественный и зловещий.

Я вскинула взгляд.

На нас падали сети – железные, три или четыре, они блестели в лунном свете и расправлялись в воздухе, как сети гигантских пауков.

– МОРИКАЙ! СВЕРХУ! – закричала я.

Он дёрнулся, попытался увернуться, но одна сеть накрыла крылья, опутала и потянула вниз с такой силой, что он повалился на колени.

Вторая накрыла руки, грудь, и там, где металл касался кожи, пошёл дым – железо горело, разъедало плоть и магию, что пыталась сопротивляться.

Морикай зарычал от боли, дёрнулся, попытался разорвать сети, но руки задымились сильнее, кожа чернела и пузырилась.

– НЕТ! – Я бросилась к нему, попыталась стащить сеть, но третья накрыла и меня. А потом на поляну выскочили солдаты и набросились на нас.

Трое повалили Морикая. Прижали лицом к земле, выкручивали руки за спину, и я слышала, как он рычал, как хрустели кости, но железо жгло его кожу и отнимало последние силы.

На запястьях защёлкнулись кандалы, тяжёлые, они светились тускло‑синим, и магия в них пульсировала, блокируя его силу полностью.

Меня выдернули из сети грубо, скрутили руки за спиной, и верёвка впилась в кожу так глубоко, что я вскрикнула, но никто не обратил внимания.

Маркус подошёл неспешно и остановился над Морикаем, который лежал лицом в траве, придавленный тремя солдатами.

– Фейри пойман, – произнёс он торжествующе. – Демон в цепях. Как и должно быть.

Он повернулся ко мне, присел на корточки и заглянул в глаза.

– А ведьма... – Усмешка растянулась. – Ведьма только что доказала свою сущность. Вся в крови, с мечом в руках, защищая исчадие ада.

Пауза. Он провёл пальцем по моей щеке, где засохла кровь, и я дёрнулась, пытаясь отстраниться, но солдат держал крепко.

– Приговор подписан твоей же рукой, Верена. Кровь моих людей – свидетельство. Огонь тебя ждёт. И на этот раз никто не спасёт.

Он встал и махнул рукой солдатам.

– Тащите обоих. В лагерь. К кострам.

Что‑то внутри меня взорвалось – ярость, накопленная за недели страха, боли и унижения, поднялась горячей волной, затопила разум и смыла осторожность.

– Иди к дьяволу, Маркус, – выплюнула я, и голос зазвенел по поляне. – Я знаю, почему ты так одержим мной. Почему преследуешь.

Он остановился, обернулся медленно, и на лице мелькнуло что‑то – удивление, которое быстро сменилось раздражением.

– Что ты сказала?

– Моя мать, – продолжила я, и слова лились сами, смелые и полные яда. – Элейн О'Киф. Ты был одержим ею. Годами. Следовал за ней, как пёс, предлагал руку и сердце, обещал богатство, положение.

Его лицо побледнело.

– А она отвергла тебя, – выдохнула я, и губы растянулись в горькой усмешке. – Выбрала простого лесника вместо инквизитора. Родила от него дочь. Меня.

Маркус стоял неподвижно, но я видела, как сжались кулаки, как что‑то в глазах полыхнуло – тёмное и болезненное.

– И когда ты вернулся в город и увидел меня, – продолжила я тише, но каждое слово было пропитано презрением, – ты увидел её. Во мне. Ту, что отвергла тебя. И возненавидел. Потому что я – живое напоминание о твоём унижении.

Тишина упала звенящая и тяжёлая.

Маркус смотрел на меня, и лицо медленно искажалось – бледность сменилась краснотой, вены вздулись на лбу, дыхание участилось.

– Заткнись, – прошипел он.

– Правда режет? – Я усмехнулась. – Ты сжёг меня не за ересь. За то, что я похожа на женщину, которая растоптала твоё жалкое...

Он метнулся вперёд, рука взлетела, и пощёчина обрушилась вновь, но с такой силой, что я свалилась на бок, и мир перед глазами поплыл, а во рту разлился металлический привкус.

– ЗАТКНИСЬ! – заорал он, и голос сорвался, стал истеричным. – ТЫ НЕ СМЕЕШЬ! НЕ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ О НЕЙ!

Морикай взревел нечеловечески, дико, рванулся вперёд, сбросил одного солдата, но остальные придавили, цепи натянулись, железо обожгло, и он повалился обратно с рычанием боли.

Маркус выпрямился, провёл рукой по лицу, и когда опустил её, выражение изменилось.

На его лицо вернулось ледяное, пугающее спокойствие.

Но в глазах плескалось что‑то... неправильное.

Безумие.

Не просто ненависть. Не праведный гнев инквизитора, что жжёт еретиков.

Безумие. Одержимость. Жажда сломать, уничтожить то, что не может получить.

Он посмотрел на Морикая, и его губы растянулись в медленной и жуткой улыбке.

– Заковать её, – приказал он, и голос был ровным, деловым, будто обсуждал меню ужина. – Покрепче. Цепи на руки, ноги, шею.

Повернулся к солдатам, что держали Морикая.

– А ему... – Пауза, он облизнул губы. – Сначала крыло. Мёртвое. Разбейте молотами. Здесь и сейчас. Хочу видеть, как оно крошится.

Морикай замер, и в серебре плеснулся ужас.

– Не смей, – прорычал он. – Не смей трогать...

– А живое, – продолжал Маркус, и тон стал мягче, почти нежным, что делало слова ещё страшнее, – вырежем после. Медленно и аккуратно. Перо за пером, кость за костью. Чтобы ты чувствовал, как его отрывают от тела. Как жизнь уходит из него вместе с кровью.

Он наклонился ближе и заглянул Морикаю в глаза.

– И только потом костёр. Когда ты будешь сломлен полностью. Когда в тебе не останется ничего, кроме боли.

В его глазах плескалось безумие: яркое, ликующее которым он наслаждался.

– Начинайте, – бросил он солдатам через плечо.

– НЕТ! – Морикай рванулся вперёд, но цепи удержали, впились в кожу, жгли раскалённым железом, и он зарычал от бессилия, от ярости, что не мог вырваться, не мог защитить.

Моя рука метнулась к карману, насколько позволяли путы, нащупала твёрдое, гладкое.

Слёзы Весны. Сейчас. Или никогда.

Пальцы сомкнулись вокруг хрусталя, выдернули флакон из складок ткани, и я сорвала восковую печать, что треснула и осыпалась пылью на траву.

Морикай увидел. Глаза расширились, в серебре мелькнуло понимание, а следом накатил ужас, такой острый, что я почувствовала его, словно собственный.

– ВЕРЕНА! – Он заорал, и голос сорвался на крике, надломился. – НЕ ПЕЙ! НЕ СМЕЙ! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ЭТО...

Я подняла флакон к губам медленно, будто в трансе.

Наши взгляды встретились в последний раз – может быть, в самый последний, – и я прошептала, вкладывая в слова всё, что не успела сказать:

– Я спасу нас.

И опрокинула содержимое в рот.

Жидкость пролилась на язык холодная, сладкая и искрящаяся, будто я пила растопленный лунный свет. Вкус был неземным: мёд и роса, что‑то цветочное, пьянящее, заполнило рот, горло, а когда я проглотила, тепло разлилось по венам и просочилось в каждую клетку тела.

Я подняла голову к небу, где висела огромная полная луна, серебристая и холодная, и губы сами зашевелились, произнося слова, которые требовал древний ритуал:

– Верена О'Киф.

– Верена О'Киф.

– Верена О'Киф.

Мир замер.

Застыл на мгновение, словно время споткнулось и зависло между ударами сердца. Ветер перестал шелестеть, пламя факелов застыло, не колыхаясь, и даже дыхание солдат будто остановилось.

А потом всё замерцало, задрожало, исказилось, под ногами качнулась земля и в воздух хлынула пыльца.

Серебристо‑зелёная, светящаяся мягким внутренним светом, она взорвалась из ниоткуда – из меня, из земли, из самого воздуха – и закружилась, заполнила поляну плотным облаком, оседала на траву, на деревья, на солдат, превращая мир в сказку, где всё покрыто волшебным мерцанием.

Солдаты вдохнули, и их лица расслабились, губы растянулись в блаженных улыбках, детских, словно они увидели что‑то прекрасное, чего не видели годами.

Один рассмеялся тихо и потянулся к пыльце, пытаясь поймать её ладонью.

Но потом его лицо исказилось.

Улыбка застыла, превратилась в гримасу ужаса, а руки взметнулись к горлу, сжали его, пытаясь разорвать что‑то невидимое, что сдавливало, душило и не давало вдохнуть.

Он упал на колени, забился, захрипел, и остальные последовали его примеру – один за другим солдаты падали, корчились в беззвучной агонии, царапали шеи, а их лица синели на глазах.

Маркус упал последним.

Рухнул на колени тяжело, схватился за горло обеими руками, и рот его распахнулся, пытаясь втянуть воздух, но воздуха не было – только пыльца, что заполняла лёгкие, душила и убивала медленно и неотвратимо.

Его глаза, выпученные и налитые краснотой, нашли мои, и сквозь предсмертный хрип, еле различимый, он выдавил:

– Ведь...ма...

Пальцы судорожно скрючились, рвали собственную шею до крови, пытаясь разорвать невидимое, что душило изнутри.

– Ты... от...равила... воздух...

Он попытался вдохнуть снова, но вместо воздуха вырвался только хрип, страшный и булькающий, он захлебнулся, и из губ потекла алая струйка.

– Го...ри... в аду...

Его тело обмякло и рухнуло лицом в мокрую траву, застыло в неестественной позе, как все остальные вокруг.

Тишина обрушилась на поляну абсолютная, звенящая, такая плотная, что давила на уши, на грудь, выжимала воздух из лёгких, и в ней моё собственное сердцебиение звучало оглушительно – каждый удар отдавался в висках, в горле, пульсировал под кожей, заполняя пустоту.

Но запах остался, не исчез вместе с криками и стонами.

Розы, жасмин, что‑то цветущее и сладкое, такое тяжёлое, что каждый вдох был пропитан этим ароматом, он окутывал поляну, въедался в кожу, в волосы, не выветривался, как будто впечатался в саму ткань реальности и не собирался уходить.

Я стояла посреди мёртвых, и тело тряслось.

Что я сделала? Что это было? Не некромантия, точно не некромантия, что‑то другое, древнее и страшное, что не должно было проснуться.

И тут на мои плечи легли ладони.

Невидимые, но я чувствовала их так ясно, словно они были из плоти – нежные, но непреклонные, властные. Пальцы сжали не больно, но ощутимо, не позволяя сдвинуться с места.

Я вздрогнула до кончиков пальцев и попыталась обернуться, увидеть, кто стоит за спиной, но невидимая хватка удержала крепко, развернула обратно лицом вперёд – к мёртвым, что усеяли траву, к Морикаю, что лежал в железных цепях среди тел.

Дыхание коснулось моего уха.

Горячее, обжигающее, пахло розами и чем‑то дурманящим, сладким, от чего мгновенно закружилась голова, подкосились колени, а мир поплыл перед глазами, терял чёткость.

– Как любопытно, – протянул он медленно, смакуя каждое слово. – И кто у нас здесь настолько отчаялся, что решился заключить сделку с Королём Шипов?

Мир качнулся под ногами и потемнел по краям, словно кто‑то гасил свечи одну за другой, и мрак ползла, сжимала, поглощала всё вокруг.

Последнее, что я услышала, был рык Морикая, далёкий и надрывный, полный такого ужаса и отчаяния, что сердце в груди оборвалось:

– ВЕРЕНА! НЕЕЕТ!

А потом тьма накрыла с головой, холодная и абсолютная, и я провалилась в неё, как в бездонный колодец, где не было ни света, ни дна, ни надежды на спасение.

Глава 8

Тепло.

Это было первое, что я почувствовала, всплывая из темноты сна. Тепло, которое окутывало меня со всех сторон, впитывалось в кожу, в кости, разливалось по венам медленной, ленивой волной. Приятное и убаюкивающее. От него не хотелось просыпаться, хотелось утонуть глубже, раствориться в этом ощущении безопасности и покоя, которого не было так давно, что я забыла, каким оно бывает.

Губы коснулись моей шеи.

Лёгкие, почти невесомые, они скользнули вниз, к изгибу, где пульсировала вена, и задержались там на мгновение, будто прислушиваясь к ритму моего сердца. Тёплые и мягкие. От этого прикосновения по коже побежали мурашки. Горячие, приятные, заставившие инстинктивно выгнуться навстречу.

Пальцы скользнули по моему бедру.

Медленно, лениво они провели линию от колена вверх, под тонкую ткань простыни, что едва прикрывала тело, и кожа вспыхнула там, где касались, будто оставляли за собой след огня. Приятно, слишком приятно, и где‑то на краю сознания мелькнула мысль, что это неправильно, что‑то не так, но она растворилась, не успев оформиться, потому что поцелуй снова коснулся моей кожи – ключицы, ниже, оставляя горячий влажный след.

Я тихо застонала, и руки потянулись сами, нащупали что‑то тёплое, твёрдое – плечо, мышцы под гладкой кожей, – и ладонь сжала, цепляясь и удерживая.

Тут же окутал запах – сладкий, пьянящий, цветочный. Розы, жасмин, что‑то ещё, чего я не могла назвать, но от чего кружилась голова и хотелось вдыхать глубже, полной грудью, впитывать этот аромат, который заполнял лёгкие и разливался по телу тёплой дымкой.

Простыни были мягкими под спиной.

Не грубые, не рваные, как в келье собора, а шёлковые и прохладные, скользили по коже, когда я двигалась, и это ощущение было таким роскошным, таким чужим, что где‑то в глубине сознания забил тревожный колокольчик, но я не обратила внимания, потому что рот снова коснулся моей кожи – на изгибе шеи, у уха, – и дыхание было горячим, обжигающим.

– Морикай... – Имя сорвалось с губ само, выдох полный благодарности, облегчения, чего‑то тёплого и трепетного, что расцветало в груди и заполняло пустоту, которую я не осознавала до этого момента. – Ты здесь...

Поцелуй замер.

Секунда тишины – тяжёлая, звенящая, будто воздух сгустился и стал плотнее, – а потом ладонь на моём бедре сжала, не больно, но ощутимо, властно, и голос прозвучал у самого уха – низкий, бархатный, обволакивающий, как мёд, под которым скользило лезвие:

– Не люблю, когда меня называют чужим именем, дорогая.

Мир качнулся.

Холод пронзил мгновенно, разогнал туман сна, точно кто‑то плеснул ледяной водой в лицо, и глаза распахнулись сами – резко, испуганно, пульс в груди екнул, пропустил удар, а потом забился яростно, отчаянно, точно пытался вырваться наружу.

Надо мной нависала фигура.

Не Морикай.

Лицо было слишком близко – так близко, что я видела каждую деталь, и красота его была нечеловеческой, неправильной, от которой перехватывало дыхание и хотелось отвернуться, но не получалось, будто взгляд приклеился. Русые волосы – светлые, с золотистым отливом, волнистые – падали на плечи мягкими волнами, обрамляли лицо с точёными, почти аристократичными чертами, где каждая линия была идеальной, выверенной, как если бы кто‑то потратил вечность, чтобы создать эту красоту.

Но глаза.

Глаза были неправильными.

Серебристо‑зелёные, они смотрели в мои с таким любопытством, таким хищным интересом, что по телу прошла дрожь – на этот раз не приятная, а холодная, предупреждающая. Цвет постоянно менялся, переливался, как роса на листьях на рассвете, когда свет играет в каплях и превращает их в крошечные драгоценности. Красиво, завораживающе и опасно.

Он улыбнулся, и рот изогнулся, полной насмешки и чего‑то тёмного, что заставило сердце сжаться.

Рука поднялась к моему лицу, коснулась носа – лёгкий щелчок, игривый, унизительный.

– Ты думала о нём, пока я касался тебя. Как обидно для меня и как показательно для тебя.

Паника взорвалась и накатила горячей, удушающей волной, затопила разум, отключила мысли, оставив только инстинкт – бежать, прочь, сейчас!

Я дёрнулась, попыталась отползти, но запуталась в простынях – они обвились вокруг ног, как живые, не отпускали, – и мир перевернулся, когда я скатилась с края кровати и рухнула на пол с глухим стуком, отдавшимся болью в коленях, в локтях, в запястьях.

Холодный мраморный пол обжёг кожу. На секунду дыхание перехватило, а потом осознание накрыло, ледяное и всепоглощающее.

Я была обнажена.

Полностью.

Ни платья, ни белья, ничего, только эта чёртова простыня, которую я судорожно дёргала, пытаясь укрыться, пока руки тряслись так сильно, что ткань выскальзывала, не слушалась, а сердце колотилось в груди так яростно, что в ушах звенело, заглушая всё остальное.

Где я? Как я здесь оказалась? Кто это?

Воспоминания обрушились лавиной – беспорядочные, яркие и болезненные.

Флакон. Холодная жидкость на языке, сладкая и искрящаяся. Полная луна над головой, огромная и серебристая. Моё имя, произнесённое трижды. Пыльца, взорвавшаяся в воздухе, серебристо‑зелёная, светящаяся, окутавшая всех, кто дышал. Солдаты, падавшие один за другим, хватавшиеся за горло, лица синели, глаза выпучивались. Маркус, чьи последние слова были прокляты и полны ненависти.

Гори в аду.

А потом... руки. Невидимые, но ощутимые, властно сжавшие мои плечи. Дыхание у уха, горячее и пахнущее розами. Голос, бархатный и жестокий:

"Кто у нас здесь настолько отчаялся, что решился заключить сделку с Королём Шипов?"

Тьма, накрывшая с головой.

И теперь я здесь, в этой комнате, купавшейся в утреннем свете, роскошной и чужой, с фейри, сидевшим на краю кровати и смотревшим на меня с ленивым любопытством, точно я была диковинной игрушкой.

Он был голым.

Абсолютно, бесстыдно, и не пытался прикрыться, просто сидел, скрестив длинные ноги, опираясь локтем о колено, подперев подбородок ладонью, и улыбался, наблюдая за моей паникой с явным удовольствием.

Тело его было высоким, жилистым, каждая мышца прорисована чётко под гладкой кожей, которая была не просто бледной – она светилась изнутри мягким зеленоватым сиянием, как листья, пропускающие солнечный свет. По груди, по рукам, по шее вились узоры – не татуировки, а что‑то более живое, будто лозы и шипы проросли под кожей и теперь обвивали его, темнея от тёмно‑зелёного до почти чёрного на изгибах. Они двигались, едва заметно, но двигались, точно дышали в такт с ним, и от этого зрелища желудок скрутило, а мороз пробежал по коже.

– Как приятно просыпаться от женских криков, – произнёс он задумчиво, и в словах слышалась насмешка, лёгкая и жестокая одновременно. – Они так освежают с утра. Лучше любого вина, честное слово.

Он потянулся к столику рядом с кроватью, взял бокал, стоявший там и наполненный чем‑то тёмно‑красным, почти чёрным, и сделал медленный глоток, не отрывая взгляда от меня, наслаждаясь каждой секундой моего замешательства.

Я попыталась отползти дальше, спиной уперлась в холодную стену за собой и натянула простынь выше, прикрывая грудь, хотя его глаза – серебристо‑зелёные, хищные, оценивающие – уже скользнули по мне, задержались на голых плечах, на изгибе шеи, на ключицах, и от этого взгляда дрожь пробежала снова.

– Где я?! – Голос сорвался, хриплый и испуганный, и я возненавидела себя за эту слабость, за дрожь, пробегавшую по телу, но не могла сдержать, не могла остановить. – Кто ты?!

Он наклонил голову, и русые волосы качнулись, поймали солнечный свет и заискрились золотом, будто обдумывая, стоит ли отвечать, а потом поставил бокал обратно и поднялся с кровати – плавно, изящно, каждое движение было воплощённой грацией, он двигался, как хищник, уверенный в своей силе, – и шагнул ближе.

Я прижалась к стене сильнее, но отступать было некуда, только холодный камень за спиной и этот фейри, приближавшийся неспешно и наслаждавшийся моим страхом.

Он присел на корточки передо мной, опустился до моего уровня, и его глаза заглянули в мои – так близко, что я видела, как серебро в них сплеталось с зелёным, как цвет переливался, менялся, гипнотизировал, тянул и не давал оторваться.

– Весенний Дворец, – произнёс он мягко, почти ласково, точно делился секретом. – Сердце моих владений. Мой дом последние две тысячи лет. Теперь и твой, дорогая Верена.

Пауза, усмешка стала шире, и я увидела, как на его шее узоры‑лозы зашевелились и потемнели, будто отреагировали на его эмоции.

– А я – Дориан Торнвейл. Король Шипов и Весны. Властитель Расцветающих Земель. Хранитель Вечного Сада. Тот, кого ты призвала, когда выпила мой дар и произнесла своё имя под моей луной.

Имя упало в тишину, тяжёлое и звучное, и от него по коже пробежала новая волна холода.

Король. Король Шипов. Тот, чей голос я слышала на поляне, чьи руки держали меня, чьё дыхание обжигало ухо.

– Морикай, – прорвалось из меня отчаянно, молитвой, криком о помощи. – Где он?! Что ты с ним сделал?!

Дориан выпрямился и поднялся, а взгляд метнулся куда‑то в сторону, к высоким окнам, за которыми виднелись верхушки деревьев, утопающих в цветах, точно вопрос не заслуживал серьёзного ответа.

– Понятия не имею, – произнёс он равнодушно, пожав плечами, и этот жест был таким небрежным, таким безразличным, что ярость вспыхнула где‑то под рёбрами. – Оставил на поляне. Среди мёртвых. Он был ранен, истекал кровью... – Пауза, взгляд вернулся ко мне, и усмешка тронула рот. – Если повезло – сдох быстро. Если нет... ну, кровопотеря – штука медленная и мучительная.

Нет. Нет, нет, нет.

Слово застряло в горле, не вышло, только ужас разлился ледяной волной, затопил лёгкие, не давая вдохнуть, и мир поплыл перед глазами, потерял чёткость.

Морикай. Мёртв. Я убила его. Призвала этого монстра, и он бросил Морикая умирать. Одного, в лесу, среди тел.

***

– Он был ранен, – прошептала я, и губы едва шевелились, голос пропал куда‑то, стал тонким и ломким. – Истекал кровью. Если ты его бросил там... Боги, если ты просто оставил его...

– Тогда он труп, – закончил Дориан спокойно, и в тоне не было ни капли сожаления, только лёгкая скука, будто обсуждал погоду. – Холодный, окоченевший, которого сейчас пожирают лесные твари. Впрочем, – он небрежно махнул рукой, – какая разница? Ты здесь. Моя. А он... больше не имеет значения.

Слёзы обожгли глаза, но я не дала им пролиться, просто сжала челюсти так сильно, что зубы заскрипели, а кулаки сомкнулись на простыне до побелевших костяшек.

Морикай мёртв. Из‑за меня. Я призвала этого монстра. Выпила проклятый эликсир. Произнесла имя. И он умер, пытаясь меня спасти.

Вина разъедала изнутри, тяжёлая и горькая, как яд, но под ней нарастало что‑то другое – ярость медленная, тлеющая, поднимавшаяся из самой глубины души.

– Что ты хочешь от меня? – выплюнула я, и слова зазвенели по комнате, полные ненависти. – Почему я здесь?!

Дориан усмехнулся, подошёл к высокому шкафу у стены, распахнул его и достал халат – длинный, из тёмно‑зелёного шёлка, расшитый золотыми нитями, – накинул на себя небрежно, не завязывая.

– Ты призвала меня, Верена, – произнёс он, оборачиваясь, и в словах зазвучала насмешка. – Выпила Слёзы Весны. Произнесла своё имя трижды под полной луной. Это древний ритуал, призыв о помощи, адресованный мне.

Он шагнул ближе, и я сжалась, но он не остановился, присел на корточки снова и заглянул в глаза.

– И я пришёл. Спас тебя. Убил твоих врагов. – Рука провела по моей щеке, и я дёрнулась, но он удержал, сжал подбородок, заставляя смотреть в глаза. – Теперь ты должна мне. Жизнь за жизнь. Имя за спасение. По всем законам фейри ты моя, дорогая.

– Я не знала! – Слова сорвались на крике. – Не понимала! Там ничего не было написано про... про призыв! Только про силу! Что эликсир пробуждает магию! Некромантию! Я должна была получить её, а не... не призвать тебя!

Дориан усмехнулся, отпустил мой подбородок и выпрямился, отошёл к окну, встал спиной, глядя на сад.

– Эликсир работает, дорогая, – произнёс он мягко, и в голосе слышалась насмешка. – Пробуждает силу. Именно так, как обещано. Монахи не солгали.

Он обернулся через плечо, посмотрел на меня.

– Но для правильного пробуждения нужен ритуал. Наставник. Священное место. Защитные руны. Правильные слова в правильное время под правильной луной.

Пауза, усмешка стала шире.

– Незнание не освобождает от последствий, – оборвал он мягко, но непреклонно. – Ты сделала выбор. Теперь живёшь с последствиями.

Он отошёл к столику, взял бокал с тёмно‑красным вином и сделал медленный глоток, не отрывая глаз.

– Впрочем, – произнёс он задумчиво, – мы отвлеклись на болтовню. А я не люблю менять планы.

Он поставил бокал обратно, и глаза скользнули по мне – медленно, оценивающе, задержались на простыне, которую я судорожно прижимала к груди.

– Мы закончим то, на чём остановились. До того, как ты так неудачно назвала меня чужим именем.

Шаг ко мне, ещё один.

Сердце забилось яростнее, паника накатила удушающей волной.

– Не подходи, – прошипела я, прижимаясь к стене сильнее. – Не смей!

Он усмехнулся, присел на корточки передо мной снова, и рука потянулась к краю простыни.

– Смею, дорогая. Ты моя. По праву магии, по праву имени, по праву долга. Я могу делать с тобой всё, что пожелаю.

Он дёрнул за ткань.

Я вцепилась сильнее, но его хватка была крепче, он тянул, и простыня начала выскальзывать, обнажая плечо, грудь.

– НЕТ! – Я дёрнулась, попыталась оттолкнуть его, ударила ладонью в грудь, но он даже не качнулся, просто поймал моё запястье и прижал к стене над головой.

Второе запястье последовало – он был быстрым, слишком быстрым, – и я оказалась придавлена к холодному мрамору, обе руки удерживались одной его ладонью, а простыня сползла, оставив меня беззащитной.

– Отпусти! – Я извивалась, пыталась вырваться, но он был сильнее, намного сильнее, и вес его тела навалился на меня, не давая двигаться. – НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

– Тихо, – прошептал он, и лицо его оказалось так близко, что я чувствовала дыхание на губах. – Борьба только возбуждает. Продолжай, если хочешь, чтобы это было... интереснее.

Свободная рука скользнула вниз, по моему боку, к бедру, и я закричала – отчаянно, громко, так, что горло саднило от звука.

– ПОМОГИТЕ! КТО‑НИБУДЬ!

Он тихо рассмеялся.

– Никто не придёт, милая. Это мой дворец, мои слуги. Они не посмеют вмешаться, даже если ты будешь кричать до хрипоты.