Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 135 (всего у книги 188 страниц)

На лице двойника расползлась улыбка – медленно, как трещина на льду, триумфально, полная наслаждения и торжества, что заставило желудок скрутиться ещё сильнее.

Это была не моя улыбка.

Никогда, ни при каких обстоятельствах не была моей.

– Потому что я ненавижу тебя, – прошептал мой голос, и каждое слово капало ядом, растекалось в воздухе, отравляло всё вокруг. – Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждую ночь, что я терпела рядом с тобой.

Двойник склонил голову набок, разглядывая его сверху вниз, как интересный экспонат, как сломанную игрушку.

– Ты правда думал, что я могу полюбить такое чудовище, как ты? – голос стал тише, интимнее, что делало эти слова ещё жесточе. – Монстра. Карателя, чьи руки по локоть в крови невинных.

Пауза, и улыбка стала шире, обнажила зубы.

– Я считала дни, Морикай. До твоей смерти. И вот он – мой последний день с тобой. Наконец‑то.

Нет. Нет, это не я. Не мои слова. Не моя улыбка. Не мои руки держали нож.

Скажи ему! Закричи! Пусть знает правду!

Я рвалась из пут отчаянно, безумно, дёргалась всем телом, пыталась вырваться, и магия врезалась в кожу огнём, жгла, резала, но мне было всё равно – я дёргалась снова и снова, пытаясь хоть пошевелить пальцем, хоть издать звук, любой, чтобы он услышал, обернулся, увидел меня, настоящую.

Пусть хоть метка скажет! Пусть почувствует, что это ложь!

Но метка молчала – она не могла дотянуться до него сквозь камень, уже начинавший забирать его.

Он смотрел на двойника – на меня, как думал до последнего вдоха, – и я видела, как гаснет всё, секунда за секундой: надежда умерла первой, любовь боролась дольше, но и она затрепетала, задрожала, начала меркнуть.

Остался только ужас. И боль – такая боль, что я чувствовала её всем телом, каждой клеткой, словно нож вонзили не в его грудь, а в мою.

– За... что... – выдавил он, и кровь хлынула из горла, залила губы, подбородок, капала на пол, смешивалась с той, что текла из раны. – Я... я любил тебя... всем, что было... всем, что осталось...

Двойник рассмеялся – мой смех, лёгкий, мелодичный, но искажённый чем‑то чужим, жестоким, что превращало его в издёвку.

– Я знаю, – сказал он равнодушно, словно обсуждал погоду. – Жаль, что это не взаимно. Ты был ошибкой, Морикай. Слабостью. Глупым, отчаянным выбором, который я сделала, чтобы выжить.

Пауза, и голос стал холоднее льда.

– И я рада, что это заканчивается. Наконец‑то свободна от тебя.

Проклятие запустилось.

Я увидела, как камень начал ползти от сердца – серая кора расползалась по груди медленно, неумолимо, и я слышала звук – тихий, скрежещущий, как будто тысячи крошечных кристаллов врастали в плоть, превращая её в мёртвый камень, дюйм за дюймом.

Морикай попытался вдохнуть, но грудь не поднялась – лёгкие каменели изнутри, сжимались, твердели, и только хриплый, булькающий звук вырвался из горла, и кровь брызнула, окрасила губы ещё больше красным.

Его руки дрогнули, поднялись – слабо, дрожаще, – потянулись к двойнику умоляюще, как последняя попытка дотянуться до той, кого любил.

Но двойник смотрел на протянутые руки, и на лице читалось холодное и абсолютное отвращение.

– Не нужно мне твоё «всё», – сказал мой голос презрительно. – Не нужен ты.

Камень пополз выше – рёбра, плечи, шея, – с тем же скрежещущим звуком, царапавшим по нервам, заставлявшим хотеть закричать, только чтобы не слышать его больше.

Он пытался говорить, но губы уже не слушались, каменели, застывали, и только один звук вырвался – надломленный, полный невыносимой боли:

– Ве...ре...на...

Моё имя. Последнее слово, что он произнёс в жизни.

С любовью. Вопреки всему. Вопреки ножу, этим словам, предательству.

Камень дошёл до челюсти, и губы застыли, замерли навсегда.

Последнее, что осталось живым – глаза.

Серебряные, широко распахнутые, они смотрели на двойника – на меня, как он думал до последней секунды, – и в них я увидела всё, что он чувствовал перед тем, как тьма забрала его навсегда:

Боль. Не от ножа, не от камня – от слов, пронзивших сердце изнутри.

Непонимание. Как та, что шептала «люблю» час назад, могла говорить «ненавижу» сейчас?

Предательство, абсолютное, окончательное. Оно заполняло глаза и затмило всё остальное.

Что‑то внутри меня разорвалось окончательно, рассыпалось на осколки, резавшие изнутри, не дававшие дышать.

Он умер, думая, что я его убила. Что всё было ложью. Что я ненавижу. И я никогда, никогда не смогу сказать ему правду.

***

Двойник отряхнул платье от пыли – мой жест, моё движение, украденное и извращённое, – и посмотрел на статую долго, с головы до ног, словно оценивая завершённую работу.

На губах играла довольная, удовлетворённая улыбка.

Потом развернулся к нише, где стояла я, и взгляд встретился с моим сквозь узкую щель в гобелене.

Серебристо‑зелёные глаза смотрели с триумфом, и в них плескалось что‑то тёмное, хищное, что заставило холод разлиться по спине новой волной.

Форма начала таять.

Лицо поплыло, черты смазались, как акварель под дождём, контуры расплылись, и тело вытянулось, стало выше, шире, плечи расправились, и через несколько мучительных секунд передо мной – перед статуей Морикая – стоял Дориан в своём настоящем обличье.

В костюме из изумрудного бархата, расшитом золотом, переливавшемся в лунном свете. Корона из живых ветвей и цветов венчала голову, и на лице играла та же довольная усмешка.

Он посмотрел на статую, склонил голову набок, словно любуясь.

– Как давно я хотел это сделать, – произнёс он негромко, и голос дышал глубоким удовлетворением, почти негой. – Сотни лет ждал момента. Двести лет планировал, искал способ. Сотни лет он был занозой в моём боку, камнем в сапоге, что натирает, не позволяя забыть о себе ни на секунду.

Он обошёл статую медленно, провёл длинными пальцами по застывшей щеке, по серым губам, навечно замершим в последнем слове.

– Во времена старых войн он погубил не одну мою армию, – продолжил он задумчиво, словно рассказывал старую сказку. – Резал без разбора, без жалости, как и положено Карателю Двора Тьмы. Тысячи моих воинов пали от его руки. Целые батальоны стирались в пыль, когда он выходил на поле боя.

Усмехнулся, и звук вышел довольным.

– Но времена изменились. Войны кончились. А он... он остался прежним. Опасным и непредсказуемым даже под гнётом проклятия.

Дориан наклонился ближе к застывшему лицу, посмотрел в каменные глаза.

– И слабым. Потому что полюбил. – Голос стал мягче, почти нежным. – Любовь делает всех слабыми, предсказуемыми и лёгкими.

Он выпрямился, развернулся к нише, где стояла я, и подал небрежный, властный знак рукой.

– Выводи её, Талвинор. Пусть полюбуется на свою работу.

Путы ослабли мгновенно, растаяли, как дым, и я рухнула на колени, не в силах стоять. Руки Талвинора подхватили под локти – жёстко, без церемоний, – вывели из ниши за гобелен, поставили на ноги перед статуей.

Перед Морикаем.

Ноги дрожали так сильно, что я едва стояла, и Талвинор держал меня, удерживая прямо, и я смотрела на него – на серое лицо, на застывшие глаза, что устремились в небо, полные боли и любви, – и не могла дышать, не могла думать, мир сузился до этого образа, выжег всё остальное.

Он думает, это я убила его. Умер в уверенности, что я вонзила нож. Что я ненавижу.

Что всё – каждый поцелуй, каждое невысказанное «люблю», каждая ночь – было ложью.

И я не могу ему сказать правду. Никогда.

Крик вырвался из груди – долгий, надломленный, животный, полный такого ужаса и боли, что голос сорвался, превратился в хрип, но я кричала снова и снова, пока горло не разодрало, пока не осталось воздуха, и звук не превратился в беззвучный вой.

Дориан смотрел на меня с интересом, словно изучал результаты опыта.

– Кричи, дорогая, – сказал он мягко, почти сочувственно. – Это ничего не изменит.

Он шагнул ко мне, обошёл статую, остановился перед моим лицом, и рука поднялась, взяла за подбородок, заставила отвести взгляд от Морикая, посмотреть на него.

Серебристо‑зелёные глаза горели довольством, с чем‑то похожим на нежность.

– Теперь ты моя, Верена, – голос был почти ласковым. – Полностью моя. Некому больше встать между нами. Некому защитить тебя.

Рука скользнула вниз, по шее, по ключице, легла на живот – плоско, ладонь накрыла полностью, пальцы раздвинулись, словно обнимая, и он потянул меня за собой по коридору, прочь от статуи, прочь от серых глаз, застывших с мольбой.

Я шла за ним не думая, ноги двигались сами, безвольно, машинально, и мир вокруг был размытым, нереальным, словно я смотрела на всё сквозь толщу воды.

Морикай мёртв.

Он думает, я убила.

Ничего больше не важно.

Он тянул меня за собой быстро, уверенно, шаги отдавались эхом в пустом коридоре, и я смотрела на его спину, на изумрудный бархат, на корону из живых ветвей, покачивавшуюся при каждом шаге, и не чувствовала ничего.

Пустота.

Мы свернули за угол, начали подниматься по витой лестнице. Ступени были крутыми, узкими. Рука Дориана перехватила моё запястье, сжала так сильно, что кости заныли, но я не чувствовала боли.

Ушёл из жизни, думая...

И тогда что‑то щёлкнуло глубоко внутри. Как печать, сорванная одним рывком. Пустота отхлынула волной, и на её месте хлынуло что‑то горячее, яростное, обжёгшее изнутри, вернувшее чувства, мысли, осознание.

Он убил его.

Дориан убил Морикая.

Обманом. Подло. Моими руками.

И теперь тащит меня, как добычу.

Ярость взорвалась – белая, ослепляющая, она залила всё, выжгла страх, боль, отчаяние, оставив только одно жгучее желание:

Убить.

Я дёрнулась резко, вырвала руку из его хватки с такой силой, что он споткнулся, обернулся с удивлением, не ждавший сопротивления.

И я набросилась на него.

Без мыслей, без плана, только ярость и руки, тянувшиеся к его горлу.

Пальцы впились в шею, сжали, давили на кадык, пытаясь перекрыть воздух, раздавить, сломать, и я слышала, как он задохнулся, как вырвался хриплый звук.

– Ты убил его! – крик вырвался хриплым, надломленным. – Убил! Ублюдок! Я убью тебя! Слышишь?! УБЬЮ!

Вторая рука вцепилась в волосы, дёрнула так сильно, что корона из ветвей слетела, покатилась по ступеням, и я тянула, рвала, царапала ногтями кожу, лицо, всё, до чего могла дотянуться.

Он попятился, потерял равновесие на ступени, и мы рухнули вместе – он назад, я на него, – покатились вниз по ступеням, ударяясь о камень, и боль взрывалась в плече, в боку, но мне было всё равно.

Я продолжала цепляться, бить, царапать. За Морикая, за его глаза, за любовь, что с ним умерла.

Мы остановились на площадке, и Дориан схватил мои руки, оттолкнул с силой, перевернулся, прижал меня к полу, навис сверху.

На лице его расползалась довольная улыбка, исказив черты.

– Вот она, – прошептал он, и в голосе звучало восхищение. – Вот моя яростная богиня. Наконец‑то проснулась.

Я попыталась укусить, достать до его горла зубами, но он отстранился, и смех вырвался – лёгкий, почти радостный.

– Да, – выдохнул он. – Вот такой я тебя и хотел. Живой и яростной.

Рука поднялась, и я не успела увернуться.

Резкий, хлёсткий удар пришёлся по щеке – моя голова резко качнулась в сторону, мир вспыхнул белым, и во рту появился металлический привкус крови.

– Но непокорных, – добавил он холодно, – нужно учить.

Второй удар – сильнее, в ту же щеку, и на этот раз я почувствовала, как что‑то треснуло внутри, как боль взорвалась огнём, разлилась по лицу.

Он поднялся, схватил меня за волосы, дёрнул вверх, и я вскрикнула, когда кожа головы натянулась, угрожая разорваться.

– Встань, – скомандовал он.

Я плюнула ему в лицо – кровью, заполнившей рот.

Удар пришёлся в живот – жёсткий, выбивающий воздух, – и я согнулась пополам, задыхаясь, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не слушались.

Дориан развернул меня, подхватил одним движением и закинул на плечо, как безвольную куклу.

– Нет! – крик вырвался хриплым. – Отпусти! Отпусти, ублюдок!

Я била его кулаками по спине, по рёбрам, царапала, дёргалась, пытаясь вырваться, соскользнуть, но его рука держала крепко, сжимала бёдра так сильно, что заныли кости.

Он пошёл дальше по коридору – быстро, уверенно, словно не замечая моих ударов, моих криков, – и каждый его шаг отдавался болью в животе, где впивалось его плечо.

– Кричи, дорогая, – сказал он весело. – Мне нравится. Покажи всю ярость. Всю ненависть. Хочу услышать.

– Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! – крик разорвал горло. – НЕНАВИЖУ! ТЫ УБИЛ ЕГО! УБИЛ!

– Знаю, – ответил он мягко. – И это прекрасно.

Дверь распахнулась – я услышала скрип петель, – и нас окутал тёплый воздух, тяжёлый от запаха роз и чего‑то сладкого, дурманящего.

Комната.

Его комната.

Ужас залил холодной волной, выжег ярость, оставил только первобытный страх.

Нет. Не здесь. Не с ним.

– НЕТ! – крик стал отчаяннее. – ОТПУСТИ! НЕ СМЕЙ!

Дориан бросил меня на кровать – я упала на спину, на мягкие подушки, на шёлк, – и попыталась вскочить, убежать, но он навис надо мной мгновенно, прижал к кровати весом своего тела.

Руки схватили мои запястья, прижали над головой к подушкам – одной рукой, крепко, и я дёргалась, вырывалась, но не могла освободиться.

– Тише, – прошептал он, и лицо его было в дюйме от моего. – Не трать силы. Сохрани их. Понадобятся.

– Я УБЬЮ ТЕБЯ! – крик сорвался на рыдание. – УБЬЮ! КОГДА‑НИБУДЬ! СЛЫШИШЬ?!

– Слышу, – усмехнулся он. – И жду не дождусь, когда ты попытаешься.

Свободная рука скользнула вниз, к шнуровке платья, начала развязывать – медленно, методично, и каждое прикосновение обжигало отвращением.

– Знаешь, – начал он задумчиво, – я ждал этого момента с того самого дня, как привёл тебя в свой Двор.

Шнуровка ослабла, платье сползло с плеч.

– Я хотел тебя тогда. Сразу. – Голос стал тише. – Но Морикай встал между нами. Забрал то, что должно было быть моим.

Я попыталась укусить его, дотянуться зубами до шеи, но он отстранился, и смех вырвался довольный.

– Но теперь его нет. – Пауза. – Теперь ничто не мешает мне закончить то, что мы начали в день твоего прихода.

– НЕТ! – я дёрнулась отчаянно, всем телом, пыталась скинуть его, оттолкнуть, но он был тяжелее, сильнее. – НЕ СМЕЙ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Дориан наклонился ближе, губы коснулись моего уха.

– Ты моя, Верена, – прошептал он. – И я возьму то, что принадлежит мне.

И началось то, от чего не было спасения.

Я кричала, билась, царапалась, кусалась – делала всё, на что хватало сил. Но его руки были везде: крепкие, неумолимые, они рвали ткань, прижимали, держали.

Нет. Нет. Боги, нет.

Морикай. Морикай, помоги.

Но он не мог помочь.

Он был мёртв.

Мёртв, уверенный в моём предательстве.

И это осознание сломало последнее, что держало меня.

Крик оборвался, превратился в беззвучные рыдания, и тело обмякло, перестало сопротивляться.

Нет смысла. Больше нет смысла.

Дориан почувствовал, как я сдалась, и голос его стал мягче, почти нежным:

– Вот так, дорогая. Не борись. Так будет легче.

И я закрыла глаза, отстранилась от того, что происходило с телом, ушла глубоко внутрь, туда, где была только тьма и пустота.

Я перестала бороться.

– Вот так, – прошептал он, и руки скользнули по моим рёбрам вниз, к бёдрам, сжали, оставляя следы пальцев на коже. – Намного проще, когда не сопротивляешься.

Остатки платья он сорвал резко, ткань треснула, разошлась по шву, и холодный воздух ударил по обнажённой коже, заставил непроизвольно вздрогнуть.

Я зажмурилась сильнее, попыталась уйти, но тело предавало – дрожало под его руками, реагировало на холод, на прикосновения, бывшие везде, навязчивые, владеющие.

Не здесь, уйди. Морикай, вспомни его.

Бал. Момент, когда он дарил метку.

– Я хочу провести это время с тобой, – шептал он, и пальцы касались руки нежно, благоговейно.

Серебряные искры, тепло, любовь в его глазах...

Боль пришла резкая – Дориан не был нежным, не собирался быть, – и я прикусила губу до крови, чтобы не закричать, не дать ему удовлетворения.

Вкус металла разлился по рту.

Вернись к нему.

Морикай улыбался, держал мою руку, целовал метку сквозь перчатку.

Но реальность врывалась снова и снова: руки Дориана на моих бёдрах, разводившие, удерживавшие. Вес его тела давил, не позволял двигаться. Горячее дыхание на шее, губы, оставлявшие влажные следы, кусавшие и метившие.

– Моя, – шептал он между укусами. – Теперь полностью моя.

Я попыталась уйти глубже в воспоминания, но боль не давала – острая, разрывающая, она тянулась изнутри наружу, жгла, и слёзы текли из‑под закрытых век, хотя я не хотела плакать, не хотела показывать слабость.

Дориан продолжал двигаться, и каждое движение отдавалось болью, и я чувствовала, как тело разрывается, как что‑то внутри ломается, не только физически.

Время перестало существовать – была только боль, холод, отвращение, от которого во рту стояла горечь.

– Смотри на меня, – скомандовал он вдруг, и рука схватила моё лицо, сжала щёки, заставляя повернуться. – Открой глаза, Верена. Хочу видеть.

Я не открыла.

Удар пришёлся по щеке вновь, не сильный, скорее предупреждение.

– Сказал, открой.

Я открыла – медленно, через силу, и мир был размытым от слёз.

Дориан навис надо мной, смотрел в лицо, и в серебристо‑зелёных глазах плескалось торжество, удовлетворение, что‑то тёмное и плотоядное.

– Вот так, – прошептал он. – Хочу видеть, как ломаешься.

И продолжил, не отрывая взгляда, заставляя смотреть, не давая уйти в себя, и это было хуже всего – видеть его лицо, его довольную улыбку, знать, что он наслаждается моей болью.

Я закрыла глаза снова – не в силах больше смотреть, – и на этот раз он не заставлял открывать, только тихо рассмеялся.

– Беги в свои воспоминания, дорогая. Всё равно не поможет. Ты здесь, со мной. Теперь это твоя реальность.

***

Когда всё закончилось, я поняла не сразу.

Только почувствовала, как вес с тела исчез, как холод его кожи сменился холодом воздуха на обнажённых плечах, как дыхание стало свободнее.

Открыла глаза медленно, с трудом, веки были тяжёлыми, словно налиты свинцом.

Потолок, резные балки из тёмного дерева. Тени от свечей плясали, превращая узоры в живых существ.

Тело не было моим – оно лежало где‑то далеко, отдельно от меня, и я смотрела на него со стороны, как на чужую вещь, сломанную и выброшенную.

Не чувствовала боли. Не чувствовала холода. Не чувствовала ничего.

Оцепенение вернулось, заполнило всё пространство внутри, вытеснило последние осколки того, кем я была раньше.

Дориан лежал рядом на спине, дыхание его было ровным и размеренным, и одна рука небрежно лежала на покрывале между нами.

Он повернулся на бок, оперся на локоть, посмотрел на меня долго, изучающе, и на губах играла довольная улыбка.

Рука поднялась, коснулась моего лица – нежно, почти ласково, – отвела белую прядь волос, прилипшую к влажной щеке, убрала за ухо.

– Знаешь, о чём я думал, – начал он задумчиво, и голос был мягким, почти интимным, – пока был в тебе?

Пауза, и пальцы скользнули вниз, провели по моей шее медленно.

– О том, что с тобой можно создать нечто идеальное. Не наследника – у меня уже есть Элсоран и Азриан, они унаследуют двор. Но они фейри. А значит, связаны договорами, традициями, старыми законами.

Рука скользнула ещё ниже, к ключице.

– А бастард от смертной некромантки, – голос потеплел, словно он смаковал мысль, – не будет связан ничем. Ни клятвами. Ни правилами дворов. Он станет чистым инструментом. Идеальным оружием.

Я смотрела в потолок, не слыша, не понимая, слова доходили приглушённо.

– Командир твоей армии мёртвых, – продолжал он мечтательно. – Обученный с рождения, послушный и безжалостный. Он не будет знать любви – только долг. Не будет знать жалости – только приказы.

Рука легла на живот – плоско, ладонь накрыла полностью.

– Но для этого нам сначала нужно избавиться от ублюдка, что уже занимает место в твоём прекрасном чреве.

Глава 16

Мир дрогнул.

Слова дошли с задержкой, словно им пришлось пробиваться сквозь толщу пустоты, окутывавшей разум, – и в груди что‑то шевельнулось, ожило, пробилось сквозь онемение.

Бледное лицо. Широко распахнутые глаза. Губы приоткрылись беззвучно, пытаясь сформировать слово, вопрос.

– Что? – голос вышел хриплым, надломленным, едва слышным.

Дориан усмехнулся, увидев, что я наконец‑то вернулась, вышла из оцепенения, обратила на него внимание.

– О, милая, – протянул он почти ласково, и в голосе слышалась насмешка, смешанная с чем‑то похожим на нежность, – ты же ещё не почувствовала, конечно. Как могла бы? Срок слишком мал. Несколько дней, не больше.

Его рука на моём животе сжалась чуть сильнее, погладила – медленно, круговым движением, словно он уже чувствовал там что‑то, что я не могла ощутить.

– Но в тебе зародилась искра. От него. – Пауза, и голос стал тише, задумчивее. – Совсем крохотная. Едва заметная. Как тлеющий уголёк в пепле.

Глаза прикрылись, и на лице отразилось что‑то похожее на сосредоточенность, словно он прислушивался к чему‑то, что я не могла слышать, к музыке, что играла только для него.

– Но я король весны. – Взгляд открылся, встретился с моим, и глаза светились уверенностью. – Я чувствую зарождение новой жизни. Первый трепет, что ещё не стал биением сердца, но уже готовится. Это моя природа, моя суть, я не могу ошибаться в таких вещах.

Он наклонился ближе, так что наши лица оказались в дюйме друг от друга.

– Ты беременна, Верена. От Карателя.

Три слова упали как камни в стоячую воду, разошлись кругами, разрастались, заполняли всё.

Пустота треснула, рассыпалась на осколки, и на её месте хлынуло что‑то живое, горячее, что обожгло изнутри, вернуло чувства, мысли, осознание.

Моя рука дрогнула, потянулась к животу инстинктивно – медленно, дрожаще, словно прикасаясь к чему‑то священному, хрупкому, что могло разбиться от одного неосторожного движения.

Морикай.

Его ребёнок.

Последнее, что осталось от него на этом свете.

Дориан перехватил мою руку за запястье, сжал, не дав коснуться живота.

– Но, как я уже сказал, – голос стал жёстче, холоднее, потерял всю мягкость, превратился в лезвие, резавшее без жалости, – это досадное недоразумение. Ошибка, которую легко исправить.

Он отпустил мою руку и поднялся с кровати – плавно, неспешно, каждое движение было отточенным, элегантным. Натянул штаны, застегнул рубашку, поправил воротник.

– Нельзя такой прекрасный сосуд, – продолжил он, застёгивая манжеты, – марать семенем мёртвого изгнанника. Это было бы... неправильно. Расточительно.

В голове мучительно медленно начали поворачиваться шестерёнки, складывать картину из осколков, что он раскидал передо мной.

Беременна от Морикая. Крохотная искра, тлеющий уголёк. Последний кусочек его, что ещё жив.

И Дориан хочет...

Осознание хлынуло ледяной волной, захлестнуло с головой, не давая дышать.

Убить.

Он хочет убить ребёнка. Уничтожить последнее, что связывает меня с Морикаем.

Дориан поправил последнюю пуговицу на жилете, оглядел себя в зеркале с довольной усмешкой, словно готовился к обычному приёму, а не к убийству.

– Не волнуйся, дорогая. Будет быстро. Мои сыновья знают, что делают. Они... опытные в таких делах.

Дориан хлопнул в ладоши – звук резкий, отрывистый, заставивший меня вздрогнуть.

– Элсоран! Азриан!

Дверь мгновенно открылась, словно они ждали за ней всё это время, и два фейри вошли – беззвучно, плавно, как тени.

– Она в вашем распоряжении, – сказал Дориан равнодушно. – Уберите недостаток, аккуратно. Не хочу, чтобы она умерла, ещё пригодится.

Один из близнецов – невозможно было различить, кто именно – расстегнул пряжку своего ремня медленно, методично, и кожа со скрипом выскользнула из петель на штанах.

Он провёл ремнём между пальцев, проверяя вес и гибкость. Штаны сползли чуть ниже на бёдрах, но он не обратил внимания – только смотрел на меня, наслаждаясь страхом на моём лице.

Второй близнец шагнул ближе к кровати, схватил меня за горло резко – жёстко, безжалостно, – и я задохнулась, когда пальцы впились в кожу, перекрыли воздух на мучительную секунду.

– Тише, – сказал он спокойно, почти ласково, удерживая хватку. – Не вырывайся. Так будет только больнее.

В его другой руке материализовалась плеть – кожаная, с несколькими хвостами и металлическими наконечниками.

Меня накрыла новая волна ужаса: холодная, липкая, парализующая.

Я дёрнулась, попыталась отползти, но спина уже упиралась в изголовье, деваться было некуда, и руки схватили покрывало инстинктивно, потянули его к подбородку, бессмысленно, как будто тонкая ткань могла защитить от того, что идёт.

Нет, пожалуйста, нет. Только не это, только не снова.

Близнецы переглянулись, посмотрели на меня сверху вниз, и улыбки стали шире.

Один поднял ремень, медленно провёл пряжкой по ладони.

Второй взмахнул плетью, и хвосты свистнули в воздухе – тихо, но угрожающе.

– Начнём? – спросил один.

– Начнём, – согласился второй.

Дориан отошёл к двери, небрежно поправил воротник и обернулся через плечо.

– Когда закончите – приведите её в порядок. Вымойте, оденьте во что‑нибудь приличное. – Усмехнулся. – Завтра хочу видеть её свежей. У нас впереди долгая и счастливая жизнь вместе.

***

Первым был тот, что с плетью.

Он сорвал покрывало одним резким движением, швырнул на пол, и я осталась голой, беззащитной под двумя парами чёрных пустых глаз.

– Красивая, – протянул он, проводя кончиками пальцев по моей ключице, шее, опускаясь ниже. – Отец всегда умел выбирать.

Рука сжалась на груди – грубо, болезненно, ногти впились в кожу, оставили полумесяцы крови.

Я дёрнулась, попыталась оттолкнуть его, но второй близнец схватил мои запястья, заломил их над головой, прижал к изголовью с такой силой, что заскрипели кости.

– Сопротивляйся, – прошептал он мне в ухо, и дыхание обожгло кожу. – Нам нравится, когда сопротивляются.

Плеть обвилась вокруг моей шеи – кожа грубая, холодная, она затянулась, перекрыла воздух почти полностью, оставив только тонкую щель, через которую я хрипло хватала воздух.

– Вот так, – довольно сказал первый, туже затягивая петлю. – Дыши для нас, шлюха. Покажи, как сильно хочешь жить.

Он дёрнул плеть резко, заставляя меня выгнуться, запрокинуть голову, и второй воспользовался моментом – опустился ниже, зубы впились в мою грудь, кусали, рвали кожу, метили.

Я закричала – или попыталась, но плеть на горле превратила крик в хрип, жалкий и беспомощный.

Они засмеялись – синхронно, словно один организм в двух телах.

– Нравится звук, – сказал один.

– Надо услышать больше, – добавил второй.

Первый отпустил плеть на мгновение, и я жадно глотнула воздух, но облегчение длилось секунду.

Ремень свистнул в воздухе и опустился на мои бёдра – кожа разорвалась под ударом, пряжка впилась в плоть, содрала кожу полосой.

Боль взорвалась белой вспышкой.

Я закричала – по‑настоящему, во весь голос, и крик разорвал горло, эхом отразился от стен.

– Вот так лучше, – довольно кивнул он, поднимая ремень снова.

Второй удар пришёлся по животу – там, где теплилась крошечная искра жизни.

Нет. Нет, пожалуйста, только не туда.

Третий удар, четвёртый, пятый.

Ремень опускался методично, целенаправленно – каждый удар приходился по животу, по бёдрам, по рёбрам, разрывал кожу, оставлял кровавые полосы, синяки, что мгновенно темнели.

Брат, что всё ещё держал мои запястья одной рукой, опустил другую ниже – скользнул по животу, по бёдрам, грубо и насильно раздвинул ноги.

– Посмотрим, что там прячется, – прошептал он, и голос был полон предвкушения.

Пальцы вторглись – резко, жестоко, разрывая и растягивая.

Я завыла от боли, дёрнулась, попыталась сжать ноги, закрыться, но он был сильнее – колено вдавило моё бедро в матрас, развело ноги шире, держало намертво.

– Тесная, – сказал он брату, двигая пальцами глубже, игнорируя мои крики. – Каратель, видать, был аккуратным. Или она быстро заживает.

– Не важно, – откликнулся первый, опуская ремень снова. – Мы это исправим.

Боль была везде – снаружи, где ремень разрывал кожу до крови, внутри, где пальцы рвали, растягивали, искали то, что хотели уничтожить.

Он резко вытащил пальцы, и я почувствовала, как твёрдое и горячее прижалось между моих ног.

Нет. Боги, нет. Пожалуйста.

– Держи её крепче, – бросил один брату.

– Всегда держу, – откликнулся второй, заламывая мои руки выше, и что‑то хрустнуло в плече, боль взорвалась новой волной.

Он вошёл – одним резким, безжалостным толчком, разрывая, заполняя, не давая времени, не оставляя выбора.

Я закричала так громко, что голос сорвался, превратился в хрип.

Боль, жжение, разрыв.

Он двигался – грубо, жестоко, каждый толчок сотрясал тело, заставлял биться головой об изголовье, царапать израненными запястьями дерево.

– Нравится? – прошептал он мне в лицо, и на губах играла улыбка. – Чувствуешь, как мы убиваем твоего ублюдка?

Нет. Нет. Пожалуйста.

Но с каждым толчком боль внизу живота росла – не та боль, что снаружи, а другая, глубже, страшнее.

Что‑то внутри... рвалось.

Второй отпустил мои запястья наконец, но облегчения не было – он схватил плеть, что валялась рядом, обвил вокруг моей шеи снова, затянул так туго, что мир поплыл перед глазами.

– Дыши, сука, – прошипел он, дёргая петлю. – Дыши, пока можешь.

Не было воздуха. Мир темнел по краям, лёгкие горели.

Первый продолжал двигаться – быстрее, жёстче, руки впились в мои бёдра, ногти прорвали кожу, оставили кровавые борозды.

Потом резко остановился, содрогнулся, и я почувствовала, как что‑то горячее, мерзкое разлилось внутри.

Вышел так же грубо, как вошёл, и я почувствовала, как кровь – моя кровь – хлынула вслед, смешалась с его семенем, залила бёдра.

– Моя очередь, – сказал второй, и они поменялись местами – синхронно, без слов, как будто репетировали это сотни раз.

Он вошёл, даже не дав мне перевести дух. Так же жестоко. Так же безжалостно. И всё повторилось.

Боль, толчки, плеть на шее, что душила, отпускала, душила снова. Руки, что хватали, царапали, щипали, оставляли синяки на каждом дюйме кожи. Зубы, что впивались в плечи, грудь, шею, рвали кожу, метили меня как животное.

Кровь текла между ног всё сильнее – тёплая, липкая, слишком много крови.

А потом тот, что теперь душил меня плетью, вдруг остановился и на мгновение ослабил хватку.

Я жадно вдохнула, закашлялась, но он уже потянулся к поясу, вытащил что‑то, что блеснуло в свете свечей.

Кинжал.

Длинный, узкий, лезвие изогнутое и отполированное до зеркального блеска.

Он повернул его перед моим лицом – медленно, любуясь, как отражается пламя на стали.

– Знаешь, – сказал он задумчиво, и голос был почти мечтательным, – я хочу попробовать твою кровь. Говорят, она... особенная, сладкая. Не то что у наших рабов.

Второй, что всё ещё был внутри меня, замер, посмотрел на брата и усмехнулся.

– С первого дня хотел её отведать, – добавил он.

– Да, – кивнул брат, проводя кончиком лезвия по моей ключице – лёгким, почти ласковым движением.

– Не двигайся, – прошептал он мне в лицо. – Иначе порежу что‑нибудь важное.

И надавил.

Кожа разорвалась под лезвием – тонкая красная линия проступила на боку, от ребра вниз, к бедру. Не глубоко, но достаточно, чтобы кровь выступила каплями, потекла тонкой струйкой.