Текст книги "Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Нокс Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 80 (всего у книги 188 страниц)

Магия.

Чистая, неразбавленная магия Осени, текущая в воде, ждущая, зовущая.

Алистор шагнул к воде, и за нами в сад ворвался король – запыхавшийся, с распущенными волосами, мантия развевалась за спиной.

– Стой! – закричал он, и голос прозвучал отчаянно, панически, полный страха, что я не понимала. – Алистор, стой! Это священное древо нашего рода! Сердце Осеннего Двора! Не смей его осквернять! Если ты введёшь туда кого‑то недостойного, кто не несёт крови Осени…

Он не договорил, потому что увидел моё лицо – бледное, истекающее кровью, но с чертами, что были зеркалом его собственных.

Алистор не остановился.

Оберон отпустил его плечо и шагнул назад, перехватывая короля за руку:

– Прошу, – слово прозвучало как молитва, как мольба, как последняя надежда. – Не сейчас.

Он замялся, глядя на меня, потом обратно на короля, и что‑то промелькнуло в золотых глазах – боль, решимость, надежда, отчаяние.

– Вашей дочери нужна помощь её предков.

Тишина.

Абсолютная, оглушительная, давящая, словно весь мир затаил дыхание.

Я видела, как король снова замер. Как побледнело лицо, потеряв последние краски. Как расширились глаза, полные шока, недоверия, надежды, что он боялся почувствовать, что он хоронил триста лет назад вместе с телами, что так и не нашёл.

– Дочери? – повторил он хрипло, словно не веря собственным ушам, словно слово обжигало язык. – Ты… ты сказал… дочери?

Голос сорвался, треснул пополам, потерял всю силу и власть.

Он шагнул ближе – медленно, неуверенно, словно боялся, что я исчезну, если моргнёт – и я увидела его лицо вблизи. Морщины вокруг глаз, седину в волосах, шрамы на подбородке, боль, что никогда не заживала, что жила в глубине янтарных глаз и пожирала его изнутри триста лет.

Он вглядывался в меня – в бледное лицо, в рыжие волосы, спутанные кровью и землёй, в зелёные глаза с янтарными искрами, что смотрели на него сквозь пелену боли и забвения.

Узнавал.

Черту за чертой. Изгиб скул. Форму губ. Упрямую линию подбородка.

– Это невозможно, – прошептал он, и голос дрожал, ломался, срывался на каждом слове. – Они мертвы. Она мертва. Они все мертвы. Мой отец… он убил их… триста лет назад… я видел… я искал…

Руки задрожали, сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

– Я искал их тела годами, десятилетиями, столетиями. По всему Подгорью, по человеческим землям, в каждом лесу, в каждой могиле. Но так и не нашёл. Ни одного. Ни единого следа. Я думал… надеялся… молился всем богам, что, может быть… может быть, они сбежали… может быть, они живы… может быть…

Он не договорил. Слова застряли в горле, заглушённые болью, что была слишком велика для слов, слишком глубока для слёз.

Алистор обернулся, и на лице была боль – древняя, глубокая, никогда не заживающая рана, что кровоточила до сих пор:

– Мы не мертвы, Отец, – голос дрогнул, почти сломался. – Мы просто ушли. Спрятались и забыли. Но теперь… теперь ей нужна твоя помощь. Наша помощь.

Он шагнул в реку и осторожно опустил меня в воду – медленно, нежно, придерживая голову, словно я была самым драгоценным, что у него было, самым хрупким, что он боялся сломать.

Вода коснулась кожи, и я задохнулась.

Холод. Обжигающий, пронзающий до костей, до самой души. Он впился в плоть, проник сквозь одежду, окружил со всех сторон. Но через секунду холод растворился, сменившись теплом – мягким, ласковым и знакомым.

Как объятие. Как колыбельная. Как дом, что ждал триста лет.

Алистор посмотрел на меня, и серебряные глаза были полны боли, любви и надежды, что он боялся чувствовать:

– Держись, сестра, – прошептал он хрипло. – Предки придут. Они всегда приходят к тем, кто носит кровь Осени.

Он погрузил меня глубже.

Вода поднялась к талии, к груди, к плечам. Она обвилась вокруг раны, и боль вновь вспыхнула – острая, жгучая, нестерпимая – потом растворилась в тепле, что проникало всё глубже.

Вода поднялась к шее, к подбородку, к губам. Я вдохнула последний раз, глядя затуманенным взором на Алистора, а потом на Оберона.

Он стоял на берегу, держась за плечо короля одной рукой, другая прижата к боку, где кровь всё ещё сочилась сквозь пальцы. Лицо бледное, губы сжатые, глаза полны страха и боли, но смотрел на меня так, словно я была единственным, что имело значение в этом мире.

Связь между нами пульсировала – отчаянно, панически, полная его любви, его страха, его молитвы, что он шептал беззвучно.

«Не уходи.»

«Вернись ко мне.»

«Пожалуйста. Я не выдержу. Не снова.»

Потом вода накрыла мою голову и мир исчез.

***

Звуки стали приглушёнными, как будто я слышала их через толщу стекла, через океан, через пропасть времени. Свет потускнел, превратился в мягкое золотое сияние, пульсирующее в глубине. Всё растворилось в холодной тишине, полной ожидания.

Но я не испугалась.

Вода окружила меня, и страх отступил, растворился в тепле, что начало проникать в кожу. Холод растаял окончательно, сменившись теплом – древним, знакомым, как колыбельная, что я слышала в младенчестве и забыла, взрослея, как объятие матери, что я не чувствовала пятнадцать лет. Теплом, что проникло в кожу, в мышцы, в кости, в саму душу, оттаивая что‑то глубоко внутри.

Вода была шелковистой, невесомой и мягкой. Она касалась кожи как ласка, скользила по волосам, обвивалась вокруг запястий, талии, лодыжек невидимыми нитями.

И потом… началось волшебство.

Вода засветилась.

Золотым светом – тёплым и древним, пульсирующим в такт моему замедляющемуся сердцебиению. Свет поднялся из глубины – не яркий, не ослепляющий, а мягкий, обволакивающий, как рассвет в осеннем лесу, как закат над полями спелой пшеницы.

Из света поднялись голоса.

Тихие. Далёкие. Шепчущие на языке, что я не знала, но понимала – костями, кровью, каждой клеткой тела, что откликнулась на зов.

Язык моих предков.

Язык тех, кто умер, защищая меня.

«Дитя Осени.»

Первый голос – детский, звонкий, смеющийся, полный радости, что была чистой и неподдельной, невинной.

«Кровь нашей крови.»

Второй голос – женский, мелодичный, тёплый, полный гордости и любви, что не уменьшилась даже в смерти.

«Вернулась домой.»

Третий голос – мужской, глубокий, властный, полный силы, что не ослабела даже спустя века в могиле.

Голоса окружили меня, обвились вокруг, коснулись кожи, волос, раны в груди, что всё ещё кровоточила, всё ещё убивала меня медленно, неумолимо. Они были везде – в воде, в свете, в воздухе, что я больше не дышала, но всё ещё чувствовала.

Я не видела их, но ощущала.

Присутствие. Десятки. Сотни. Тысячи душ, что жили до меня, правили до меня, умерли, защищая этот двор, эту землю, эту магию, что текла в их венах и теперь текла в моих.

Мои предки.

Моя семья.

Моё прошлое, что я не знала.

Магия хлынула в меня волной.

Тёплая, живая, исцеляющая.

Она вошла в рану – осторожно, нежно, обвилась вокруг клинка, что всё ещё торчал между рёбер, холодный и чужеродный. Потянула медленно, осторожно, выводя лезвие из плоти миллиметр за миллиметром, освобождая меня от яда смерти.

Я хотела закричать, но вода заглушила звук, заполнила рот, лёгкие, душу. Хотела дёрнуться, вырваться, но невидимые руки держали меня крепко, не давая двигаться, удерживая в этой пытке.

«Терпи, дитя.»

«Ещё немного.»

«Мы здесь. Мы с тобой.»

Клинок выскользнул из плоти с тихим звуком – мокрым, окончательным – и растворился в воде, исчезая, словно его никогда и не было.

Магия хлынула в рану, заполняя пустоту, что осталась после лезвия. Она обвилась вокруг разорванных мышц, сшивая их невидимыми нитями света. Коснулась сломанных рёбер, сростая кость с костью. Проникла в кровь, останавливая кровотечение, что убивало меня.

Рана начала затягиваться – медленно, но неумолимо, с болью, что постепенно отступала.

Кожа срасталась, плоть восстанавливалась, боль растворялась в тепле магии, что заполняла каждую клетку.

А потом… я услышала голос. Знакомый до боли, до слёз, до самого сердца.

«Моя девочка.»

Я замерла под водой, и сердце сжалось так сильно, что перестало биться.

Мамин голос.

«Моя маленькая».

«Моя храбрая, сильная девочка».

«Я так по тебе скучала».

Слёзы хлынули – горячие, бесконечные – смешиваясь с водой, растворяясь в тепле.

Я не хотела плакать.

Не хотела показывать слабость. Не хотела ломаться.

Но магия вскрывала правду – безжалостно, неотвратимо – и я не могла её остановить.

Двадцать пять лет. Двадцать пять лет я была Кейт. Хакером. Циником. Человеком.

А теперь источник шептал: «ты всегда была большим.»

И я ненавидела его за это.

Ненавидела правду, что жгла сильнее лжи.

Голос матери стал тише, нежнее – словно она гладила меня по волосам, как раньше, когда мне было больно.

«Но теперь пора, любимая».

«Пора увидеть правду. Узнать, кто ты. Откуда ты. Почему я тебя прятала так долго».

«Позволь мне показать тебе, доченька».

И голос изменился.

Стал глубже, многослойнее. Словно тысячи голосов слились в один – древний, бесконечный, безжалостный.

Она говорила через Древо теперь. Сквозь его корни, его память, его силу.

«Позволь мне рассказать, как всё началось».

«Нет!» – хотела закричать я.

Но слова застряли в горле, растворились в воде.

Я не хотела знать, не хотела видеть, не хотела, чтобы моя жизнь – всё, чем я была – рассыпалась в прах.

Но магия не ждала ответа, она не спрашивала разрешения, она просто брала.

Вокруг меня взорвался ослепительный, золотой, живой свет.

Вода закружилась, превращаясь в образы, в картины, в воспоминания, что не были моими, но стали моими в одно мгновение.

***

Я увидела лес – но не такой, какие бывают в мире смертных, тёмные и дикие.

Этот лес был живым.

Деревья дышали. Листья шептались на древнем языке. Воздух пульсировал магией, что струилась сквозь корни, сквозь ветви, сквозь каждую травинку под ногами.

Огромные дубы тянулись к небу, стволы толщиной с башни, кроны переплетались над головой, создавая золотой полог. Листья горели осенними красками – багряными, медными, янтарными, золотыми – светились изнутри мягким сиянием. Земля устлана мхом и опавшей листвой, усыпана грибами и последними осенними цветами. Воздух тяжёлый, влажный, пахнущий дождём, землёй и магией.

Магия Осени пульсировала в каждом дереве, в каждом листе, в каждом вздохе ветра.

По лесной тропе шёл мужчина.

Высокий, широкоплечий, с осанкой воина и взглядом охотника. Волосы цвета тёмной меди падали на плечи волнами, блестели на солнце как полированный металл. Глаза янтарные – как мёд, как закатное солнце, как осенние листья на свету. Черты лица резкие, благородные, прекрасные – высокие скулы, прямой нос, упрямая линия подбородка. На нём охотничья одежда из тёмной кожи, расшитая багряными рунами. За плечами лук и колчан со стрелами. На поясе кинжал с рукоятью из оленьего рога.

Магия Осени клокотала вокруг него – тёплая, древняя, абсолютная.

Принц Рован.

Мой отец.

Я узнала его – хотя минуты назад, в тронном зале, его лицо было совсем другим.

Измученным. Изрезанным морщинами боли. С глазами, полными утрат и горя, накопленных за десятилетия.

Но здесь… здесь он был молодым.

Лицо гладкое, без шрамов. Глаза ясные, полные жизни. Движения уверенные, лёгкие, свободные – как у того, кто никогда не знал цены потери.

Это был король Осени до того, как его сломали.

До того, как у него украли всё.

Он шёл по лесу, насвистывая мелодию, и вдруг остановился, услышав тихое пение.

Женский голос, чистый и мелодичный, льющийся сквозь деревья, обвивающийся вокруг стволов, наполняющий лес светом и теплом.

Рован двинулся на звук быстро, бесшумно, как охотник и вышел на поляну.

Маленькая, круглая, залитая солнечным светом, усыпанная осенними листьями. В центре стоял древний дуб, а у его подножия сидела девушка.

Рован замер, и дыхание остановилось.

Она была прекрасна.

Молодая, хрупкая, невысокая. С длинными белыми волосами, что струились по спине до талии, светились на солнце как серебро, как лунный свет, как первый снег. Кожа бледная, почти прозрачная, но не болезненная – светящаяся изнутри мягким сиянием. Лицо тонкое, изящное, с высокими скулами и полными губами, изогнутыми в улыбке. Глаза закрыты, ресницы отбрасывают тени на щёки.

Она пела, и голос был как мёд, как ветер, как магия.

На ней простое платье из серого льна, босые ноги, на запястьях браслеты из сушёных трав и рябиновых ягод. Вокруг неё витала магия – не фейри, ведьмовская – дикая, необузданная, древняя как сама земля.

Рован не мог отвести взгляд.

Девушка открыла глаза – и он увидел их цвет.

Серебристо‑серый.

Чистый, ясный, как зимнее небо на рассвете, с серебристым отливом, словно лунный свет.

Она посмотрела на него, и улыбка растаяла, сменившись удивлением, лёгким страхом.

– Кто ты? – голос тихий, настороженный, но мелодичный.

Рован сделал шаг вперёд, поднял руки, показывая, что безоружен:

– Прости, – голос был низким, бархатным, полным тепла. – Я не хотел пугать. Я услышал пение и.… не смог пройти мимо.

Она встала, отряхнула платье, и я увидела, как магия вспыхнула вокруг её пальцев – серебристая, защитная.

– Ты фейри, – не вопрос, утверждение. – Из Осеннего Двора.

– Да, – он улыбнулся, и улыбка была тёплой, открытой, без высокомерия. – Я Рован. Сын Короля Осени. Но не бойся – я не причиню тебе вреда.

Она смотрела на него долго, изучающе, и магия медленно растаяла.

– Я Иселия, – тихо. – Ведьма. Живу в этих лесах.

– Ведьма, – повторил он, и в голосе было любопытство и восхищение. – Я никогда не встречал ведьм. Думал, вы избегаете фейри.

– Избегаем, – она слегка улыбнулась, и улыбка была грустной. – Ваш народ не любит нас. Называет смертными, слабыми и недостойными.

– Тогда мой народ – глупцы, – Рован шагнул ближе, и глаза горели. – Потому что я никогда не видел ничего более прекрасного, чем ты.

Она покраснела, отвела взгляд, но улыбка стала шире.

***

Видение ушло вперёд быстро и стремительно, показывая мгновения, что изменили всё.

Рован возвращался на поляну снова и снова.

Каждый день. Каждую ночь.

Приносил ей цветы из королевского сада, золотые украшения, книги на языке фейри.

Они гуляли по лесу, разговаривали часами, смеялись, спорили.

Она учила его ведьмовской магии – как разговаривать с растениями, как слышать землю, как призывать дождь.

Он учил её магии фейри – как танцевать с ветром, как зажигать огонь одной мыслью, как читать звёзды.

Они влюблялись.

Медленно, неизбежно, отчаянно.

Я видела, как они целовались под древним дубом – страстно, голодно, словно мир мог закончиться в любую секунду.

Я видела, как Рован держал её лицо в ладонях и шептал слова, что заставили моё сердце сжаться:

– Я люблю тебя. Ты – моя. Моя половина души. Моя судьба. И я не отпущу тебя никогда.

Иселия плакала, целовала его, шептала в ответ:

– Я твоя. Навсегда. Что бы ни случилось.

Они поклялись друг другу – клятвой крови, что связывала их навечно.

Рован разрезал ладонь кинжалом, Иселия сделала то же самое, и они сплели пальцы, смешивая кровь, магию, души.

Золотой свет вспыхнул вокруг них, и я почувствовала, как что‑то изменилось в мире – как судьбы сплелись, как связь стала нерушимой.

А потом… Иселия прижала руку к животу и прошептала со слезами и улыбкой:

– Рован… я беременна.

Он замер, глаза расширились, а потом на его лице расцвела улыбка, ослепительная и счастливая, полная такой любви, что воздух вокруг него словно засветился.

Он упал на колени перед ней, прижался лбом к её животу, обнял за бёдра, и голос дрогнул:

– Ребёнок… наш ребёнок…

– Да, – она гладила его волосы, плакала. – Наш.

– Я женюсь на тебе, – он поднял голову, и глаза горели решимостью. – Скажу отцу. Ты будешь моей женой. А наш ребёнок будет законным наследником Осеннего Двора.

Она улыбалась сквозь слёзы, целовала его, шептала:

– Да. Да. Тысячу раз да.

И видение изменилось.

***

Тронный зал. Осенний Двор.

Величественный, огромный, залитый золотым светом. Колонны из живых деревьев. Резные стены. Трон из древнего дуба в центре.

На троне сидел старик.

Высокий, худой, с лицом, изборождённым морщинами и шрамами. Волосы седые, почти белые, собранные в косу. Глаза янтарные, но холодные, жёсткие, полные власти и жестокости. Корона из золотых ветвей на голове. Мантия из золотой парчи.

Старый Король Осени.

Дед, которого я не знала.

Рядом с троном стояла женщина.

И я перестала дышать.

Она была невероятно красива.

Высокая, стройная, с фигурой, что не выдавала возраста. Кожа бледная, гладкая, почти без морщин, но с лёгкой, едва заметной серостью – как у того, кто болен, кто устал, кто израсходовал слишком много магии за слишком долгую жизнь. Волосы золотые, собранные в сложную причёску, украшенную осенними листьями. Глаза зелёные, как у меня, но холодные, острые и мудрые.

Королева‑мать.

Бабушка, которую я не знала.

Перед троном стоял Рован.

Лицо бледное, челюсть сжата, кулаки стиснуты, но спина прямая, а взгляд твёрдый.

– Отец, – голос звучал напряжённо, но решительно. – Я люблю её. Она носит моего ребёнка. Я женюсь на ней.

Тишина.

Старый король смотрел на сына долго, и на лице не было ничего – ни гнева, ни удивления, ни эмоций.

Потом он засмеялся.

Холодно и жестоко.

– Ты женишься на смертной? – слово прозвучало как оскорбление, как плевок. – На ведьме? Ты хочешь привести эту грязь в мой дом? Сделать её королевой Осени? Признать её ублюдка наследником?

Рован шагнул вперёд, и магия вокруг него вспыхнула едва сдерживаемой ярость.

– Она не грязь! Она самая прекрасная, самая сильная, самая достойная женщина, что я встречал! И наш ребёнок…

– Полукровка, – оборвал его король, и голос стал ледяным. – Не фейри. Не смертный. Мерзость. Оскорбление нашей крови.

– Это твой внук! – закричал Рован, и голос сорвался.

– У меня нет внуков от смертных, – король встал с трона – И никогда не будет.

Королева‑мать шагнула вперёд, положила руку на плечо мужа, и голос был тихим, умоляющим:

– Милорд, прошу. Он наш сын. Это его выбор. Его любовь. Его ребёнок. Может быть…

– Молчи, – король отстранил её руку, и в глазах была сталь. – Это моё решение. И оно окончательно.

Он повернулся к Рована, и слова прозвучали как приговор:

– Я даю тебе выбор. Откажись от ведьмы. Убей ублюдка в её утробе. Вернись ко двору. И я прощу этот позор.

Тишина.

Рован смотрел на отца, и на лице была боль, ярость, отчаяние.

– Нет, – голос дрогнул, но не сломался. – Ни за что.

– Тогда, – король улыбнулся – холодно и жестоко, – они умрут. Она… Ребёнок… Все, кто посмеет связаться с этой мерзостью.

Рован побледнел, шагнул назад, словно в него ударили:

– Ты не посмеешь…

– Я посмею, – король кивнул стражникам у стены. – Схватите его. Заприте в темнице. Пусть подумает о своём выборе. А пока… займитесь ведьмой.

Рован закричал – отчаянно, яростно – пытался вырваться, но стражники схватили его, скрутили, потащили из зала.

Королева‑мать смотрела вслед, и по её щекам текли слёзы, но она ничего не сказала.

Видение потемнело и картинки замелькали стремительнее.

***

Большие светлые покои. Солнце пробивалось сквозь высокие окна, отражалось в золотой резьбе на стенах. Пахло травами, магией, кровью.

Иселия лежала на кровати – живот огромный, девять месяцев. Лицо бледное, мокрое от пота и слёз. Она плакала, прижимая руки к животу, будто пыталась защитить того, кто был внутри.

– Пожалуйста, – шептала она сквозь слёзы. – Пожалуйста, не дайте ему забрать их. Не дайте ему…

Дверь распахнулась и вошла королева‑мать. Бледная, решительная, с холодной яростью в глазах. За ней спешила служанка, золотая целительная магия уже светилась в её руках.

– Время пришло, – сказала королева‑мать, и голос был жёстким, как сталь. – Готовься.

Схватка накрыла Иселию волной боли – жестокой, безжалостной. Она выгнулась на кровати, закричала так, что эхо отразилось от стен.

Магия вспыхнула вокруг неё – серебристая, дикая, ведьмовская. Она срывалась с контроля, плясала по стенам, трещала в воздухе.

Роды шли быстро – слишком быстро.

Крики. Кровь. Запах магии, что пропитывал каждый вздох.

Иселия рыдала, кричала, цеплалась за простыни, за край сознания, что грозил соскользнуть в темноту.

– Ещё немного! – служанка склонилась над ней, магия вливалась в тело, поддерживая, исцеляя. – Ещё немного, миледи!

А потом…

Первый крик.

Тонкий, пронзительный, полный жизни.

Первый младенец выскользнул наружу – крошечный, с рыжими волосами, что уже курчавились на голове.

Мальчик.

Служанка подхватила его, завернула в ткань, поднесла к Иселии.

– Мальчик, миледи. Здоровый, сильный…

Но королева‑мать перехватила младенца.

Выхватила из рук служанки быстро, решительно и безжалостно.

– Нет! – Иселия попыталась подняться, протянула руки. – Нет, отдайте его! Отдайте мне моего сына!

Но королева‑мать уже отступила к окну. Подняла руку и воздух разорвался.

Портал.

Чёрный, пульсирующий, ведущий в никуда.

– Мой муж убьёт его, – сказала королева‑мать холодно, глядя на рыдающую Иселию. – Я не позволю этому случиться. Мальчик будет жить там, где его никто не найдёт.

– Нет! – Иселия закричала – отчаянно, безнадёжно, разрывая сердце. – Нет, пожалуйста! Не забирайте его! Не забирайте моего ребёнка!

Но королева‑мать уже шагнула в портал.

Тьма поглотила её вместе с младенцем.

И всё, что осталось, – крик Иселии. Пронзительный, полный горя, что не имело дна.

Она рыдала, билась на кровати, тянулась к пустому воздуху, где секунду назад был её сын.

– Верните его! Верните мне моего мальчика!

Но служанка вдруг ахнула.

– Миледи! – Голос дрогнул, полный шока. – Там… там ещё один!

Иселия замерла.

– Что?

– Ещё один младенец! Близнецы!

Новая схватка накрыла её – жестокая, неожиданная. Иселия закричала снова, выгнулась, цепляясь за последние силы.

Через минуту второй младенец выскользнул наружу.

Девочка.

Иселия рыдала – от облегчения, от горя, от боли, что разрывала её на части.

– Дайте мне её, – прошептала она. – Пожалуйста. Дайте мне хотя бы её.

Служанка осторожно положила младенца ей на грудь.

Иселия прижала дочь к себе – крепко, отчаянно, словно боялась, что и её заберут.

– Моя девочка, – шептала она сквозь слёзы. – Моя маленькая. Я не отдам тебя. Никогда и никому.

В этот момент дверь распахнулась и комнату вошёл старый Король Осени – отец Рована.

Лицо жёсткое, глаза холодные, как зимний лёд.

Взгляд упал на кровать – на Иселию, истекающую кровью, на младенца на её груди.

Одного младенца.

Никто не сказал ни слова о мальчике.

– Одна мерзость, – голос ледяной, полный презрения. – Один ублюдок.

– Где Ровен? – прошептала она, глядя на короля сквозь слёзы.

Старый король усмехнулся. Холодно, жестоко, без тени сочувствия.

– Мой сын не узнает об этом ублюдке, – голос был ледяным, режущим, как клинок. – Никогда.

Он повернулся к стражникам у двери.

– Заприте двери. Никого не впускать. Завтра я вынесу приговор – сжечь на костре или выбросить в лес на съедение зверям.

Двери захлопнулись. Замки щёлкнули. Магия запечатала комнату.

Тишина обрушилась – тяжёлая, удушающая, безнадёжная.

***

За окнами сгустилась ночь. Иселия слабела, но не отпускала меня – только прижимала крепче, шептала молитвы.

Воздух дрогнул.

Королева‑мать материализовалась в углу – бледная, истощённая, с корзиной в руках. Печати на двери затрещали, рассыпались – она сломала магию мужа.

Она опустилась на колени у кровати, коснулась моей щеки:

– Какая красивая малышка… как её мать…

Иселия схватила её за запястье:

– Где мой сын?!

– Он в безопасности. Но тебе нужно бежать. Король скоро вернётся.

Королева‑мать достала артефакт – часы из потемневшего золота, покрытые древними рунами.

– Это путь сквозь время. Но магия слишком велика, нужна жертва.

Она посмотрела на меня, на крошечные заострённые ушки, на серебристую дымку магии вокруг моего тела.

– Но сначала я спрячу её природу. Мои печати сделают её человеком – на вид, на ощупь, навсегда. Пока кто‑то не снимет их.

Иселия задохнулась:

– Это убьёт тебя…

– Я знаю.

Королева‑мать положила ладонь мне на лоб. Магия вспыхнула – золотая, древняя, безжалостная.

Руны вырезались в воздухе, опускались на мою кожу – горячие, жгучие, впечатывающиеся в плоть в саму душу, и я закричала.

Крошечный детский крик, полный боли.

Магия скрутила мои ушки, спрятала заострённые кончики под человеческой плотью. Заперла фейри‑силу глубоко внутри, за стенами из рун и заклятий.

Королева‑мать задохнулась, пошатнулась – кровь хлынула из носа, из глаз. Она отдавала слишком много.

– Готово, – прохрипела она. – Теперь она человек. Пока печати не падут.

Иселия рыдала, прижимая меня к груди.

Королева‑мать покрутила заводной механизм на часах. Руны вспыхнули ослепительным серебристым светом.

Она положила часы мне в крошечную ладошку. Мои пальчики инстинктивно сжались вокруг холодного металла.

– А за переход, – прошептала королева‑мать, глядя на Иселию, – заплатишь ты. Вся твоя магия. Всё, чем ты была.

Иселия не колебалась ни секунды:

– Я готова.

И магия взорвалась.

Серебристый свет вырвался из груди Иселии – ослепительный, дикий, ведьмовской. Он вливался в часы, питал портал, что открывался посреди комнаты.

Иселия закричала – от боли, от потери, от пустоты, что заполняла её изнутри.

Магия ушла.

Вся.

Портал открылся – мерцающий, холодный, пульсирующий во времени.

– Король вас не найдёт, потому что вы уйдёте вперёд, – прошептала королева‑мать, еле держась на ногах. – На много столетий вперёд. Это единственный способ спасти мою внучку.

Она помогла Иселии встать, протянула корзину:

– Там золото, еда, одежда. Этого хватит, чтобы начать новую жизнь.

Иселия зарыдала:

– Скажи Ровану… что я люблю его…

– Нет, – королева‑мать покачала головой. – Он не должен знать. Пока старый король жив, твоя тайна – это твоя защита.

Она обняла Иселию, прошептала:

– Иди. Живи. Вырасти мою внучку сильной, храброй, любимой.

Иселия шагнула в портал – прижимая меня к груди, беззвучно рыдая.

Портал закрылся.

Королева‑мать упала на колени. Тело содрогнулось – последние остатки магии вспыхнули серебристым пламенем и погасли.

Она рухнула на пол.

Мёртвая.

Она отдала всё, чтобы спрятать меня.

А Иселия отдала всё, чтобы спасти меня.

***

Ночь накрыла мир тяжёлым одеялом тьмы. Дождь барабанил по булыжникам, смывал кровь, что стекала по мокрой брусчатке. Улица была пустой – ни души, ни света в окнах, только холод и сырость.

Иселия упала на колени посреди этой пустоты – бледная, как призрак, истекающая кровью, что пропитывала её платье и растекалась лужами вокруг. Она прижимала меня к груди так крепко, будто боялась, что даже сейчас, на краю света, кто‑то придёт и заберёт меня.

Корзина упала рядом, раскрылась, золотые монеты высыпались и зазвенели на мокрых камнях – бесполезное богатство в этот момент, когда всё, что имело значение, умещалось в её руках.

Магия ушла. Вся, до последней искры, до последнего вздоха силы, что когда‑то текла в её венах. Она отдала её – добровольно, без колебаний, без сожалений – чтобы купить мне будущее.

Часы в моей крошечной ладошке мерцали слабо, почти незаметно, последний отблеск древней магии, последний вздох артефакта, который выполнил своё предназначение. А потом свет погас, золото потускнело, и они превратились в обычный мёртвый металл – красивую, но бесполезную вещицу.

Плата была взята сполна, но Иселия улыбалась.

– Ты в безопасности, моя девочка… ты в безопасности… и этого достаточно…

***

Видение оборвалось резко и внезапно. Словно кто‑то разорвал нить.

Я вернулась в воду – холодную, тёмную, окружающую меня со всех сторон.

Рыдала, кричала, захлёбывалась слезами и болью.

Воспоминания хлынули потоком – мои собственные – не из видения, а настоящие, спрятанные под заклинанием Забвения.

Детство до десяти лет. Лицо матери. Её голос. Её колыбельные. Её объятия.

Как она любила меня. Как жертвовала всем. Как умирала медленно, но не жаловалась ни разу.

Как я потеряла её.

Я закричала от боли, от освобождения, от силы, что хлынула потоком.

Вода хлынула с волос, залила лицо, попала в горло. Я захлебнулась, закашлялась, хватала ртом воздух жадно и панически.

Руки метались, пытаясь найти опору, зацепиться за что‑то твёрдое, реальное.

И сильные руки поймали меня.

Обхватили за талию, подняли из воды, прижали к твёрдой груди.

Но это были не руки Алистора.

Другие.

Я моргнула, прогоняя воду из глаз, и сквозь пелену увидела его.

Оберон.

Лицо напряжённое, но сосредоточенное. Он стоял по пояс в воде источника, держал меня на руках крепко, уверенно.

– Кейт, – голос был твёрдым, успокаивающим. – Дыши медленно, я тебя держу.

Я хватала воздух, кашляла, цеплялась за его плечи:

– Оберон… я… что со мной…

– Печати, – он сказал спокойно, и в голосе было понимание. – Печати, что прятали твою истинную природу. Они рушатся вместе с исцелением.

Внутри взорвалась боль.

Жгучая, невыносимая, раскалывающая изнутри.

Я закричала, выгнулась дугой в его руках, пальцы впились в его плечи до крови.

– Больно! – задыхалась я. – Оберон, мне больно!

– Знаю, – он прижал меня крепче, и голос был жёстким, но успокаивающим. – Но ты справишься. Это твоя магия возвращается. Твоя истинная форма. Не сопротивляйся ей.

И магия взорвалась внутри меня – серебристая и медная – две силы, сплетённые в одну.

Кровь Осени. Кровь ведьм, что сейчас называют Видящими.

Заклинание Забвения рухнуло окончательно.

И трансформация началась.

Тело горело – словно под кожей разлилось расплавленное золото.

Кости ломались и срастались заново – тоньше, изящнее, совершеннее.

Черты лица изменялись – скулы стали выше, подбородок острее, губы полнее.

Но главное – уши.

Я почувствовала, как они вытягиваются – медленно, мучительно.

Округлые, человеческие уши превращались в заострённые, фейри.

Я схватилась за них, провела пальцами по краям – и нащупала острые кончики.

– Нет… это не может быть… – я задыхалась.

– Может, – Оберон держал меня крепко, смотрел прямо в глаза. – Ты всегда была фейри, Кейт. Просто спрятанной. Теперь ты становишься собой.

Волосы отросли.

Я чувствовала, как они удлиняются – стремительно, волшебным образом – спускаются с плеч на спину, ниже лопаток, до талии.

Рыжие, огненные, вьющиеся – но теперь с золотистыми и медными прядями, что переливались в свете луны.

Магия вспыхнула вокруг меня – видимая, ощутимая.

Золотые искры летели от пальцев. Серебристые руны проявлялись на коже и исчезали. Осенние листья материализовались из воздуха и кружили вокруг, словно вихрь.

Я подняла дрожащие руки, посмотрела на них.

Кожа светилась слабым золотистым светом. Пальцы стали тоньше, изящнее. Ногти удлинились, приобрели перламутровый блеск.

Руны мерцали на запястьях – древние, осенние, ведьмовские, а рядом кружевной узор, что оставил Оберон.

Слёзы хлынули потоком:

– Я… я фейри… – голос дрогнул. – Я действительно фейри…

Оберон провёл пальцами по моим волосам и кивнул:

– Да. Кровь Осени.

Он коснулся моего уха осторожно, провёл пальцем по заострённому кончику и смотрел на меня с таким выражением лица, какого я никогда не видела.